Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 5

Через пятнадцать минут после гибели Набиса (то есть в 18.14 по земному московскому времени) в управлении милиции Беженска (строительный вагончик с самодельной вывеской типа «резьба по краплаку с обратной стороны оконного стекла») раздался грохот телефонного звонка, и начальник управления (бывш. участковый уполномоченный посёлка «Собачий» по прозвищу «Аниськин», для обращения – «Толь Толич») Лазарев Анатолий Анатольевич, старший лейтенант, пятидесяти шести лет, четырёхпалой левой рукой прижал прыгающий аппарат к доскам письменного стола, а правой, тоже четырёхпалой, поднял с него трубку.

Выслушав заполошное кваканье с той стороны линии и сделавшись необычайно озабоченным, Лазарев положил трубку, быстро навёл на столе пор-рядок, повернувшись вместе со стулом, открыл сейф за спиной, спрятал в него те милицейские документы, что были секретными, встал, передвинул «кобур» с пистолетом с боку – под брюшко, накинул форменную тёплую серую куртку, – а головной убор (ушанка с кокардой) и так был на нём, голову Лазарев застудить очень опасался. Что осталось? Шарф намотать, папку с бумагой взять, да электрообогреватель кустарного производства выключить. А свет в управлении выключать он не стал. И вышел на улицу, отправился по вызову.

За время его отсутствия в управлении (жители Беженска, впрочем, называли управление «участком») никаких происшествий не случилось. Потрескивал, остывая, обогреватель, сделанный из строительных скоб, и остыл. Через час в участке было так же холодно, как и на вечерней улице. На жилой половине участка, за щитом из ДВП тихонько играло и иногда бубнило новости радио «Маяк». Около десяти вечера в дверь постучали, но на стук некому было отозваться, окошки были плотно занавешены, и через несколько минут неизвестный стучавший удалился. Последней в участке остыла кастрюля с вечерней дозой овсяной каши, завёрнутая в одеяло и большой целлофановый пакет сверху. В половине двенадцатого коротко тренькнул телефон. Искра какая-нибудь проскочила.

Лазарев вернулся уже завтра, в десять минут первого ночи.

Он закрыл за собой дверь на крюк, второй раз, начисто, вытер на тряпке ноги в американских ботинках, бросил на стол папку, авоську с каким-то газетным свёртком уместил сверху папки, и сразу же включил обогреватель, поморщившись на сверкнувшую в розетке искру. Вдобавок к тягостному настроению, Лазарев ещё и замёрз, как цуцик. Обогреватель жутко гудел и трещал. Сотню раз Лазарев выходил по вызову на места умертвий, но так и не обзавёлся тем спасительным цинизмом, что присущ прокурорским и уголовным милиционерам. Потому что подавляющее большинство потерпевших – и криминальных, и скончавшихся от естественных причин – были его, участкового, знакомцы. Все были ему соседи – дальние или близкие. И никуда от этого не деться. На свадьбы он никогда не принимал приглашений, а вот на похороны ходил обязательно, даже если его забывали позвать… Даже если покойник был сволочью, как, например, Ванька Кадило, кромешный упырь… А новопреставленный Лёва Чикашин, сын Марьи Чикашиной, продавщицы из хозяйственного магазина, – с малу своего мальского мимо дома Лазарева в Собачьем бегал туда и сюда. В школу, из школы, к матери на работу. Постоянно хлеб Лазареву покупал, чай, воду с колонки носил. Замечательный парень, отличник в школе, перед самой Зарницей поступил со второго раза в Москву в институт. Приехал на каникулы, Марьи уже несколько лет, как в живых не было, – дом посмотреть, поправить… И попал со всеми. И вот умер шесть часов назад, странной и жуткой смертью. Вот и его, вежливого и умненького мальчишку, Лазарев пережил. Кончилась эта фамилия. Нет больше ни одного Чикашина на свете.

Хотя это – как посмотреть…

Лазарев расстегнул куртку, зачерпнул чайником воды из пятидесятилитровой кастрюли, включил плитку и поставил чайник на спираль. Крышку от чайника он опять куда-то задевал, она нашлась в сейфе, куда Лазарев полез в тщетной надежде найти хотя бы один типографский бланк «осмотра места происшествия». Из типографского в сейфе была только нетронутая пачка телеграммных бланков, попавших в него неизвестно когда и неизвестно как и почему.

Зато чистая бумага была отличная – несколько пачек Лазареву подарили американцы. И машинка пишущая после рыжковской комиссии ему осталась в наследство великолепная: электрическая «Ромашка», новенькая, почти бесшумная. Умеют, если для правительства. Лазарев достал из початой пачки XEROX два листочка, поставил перед собой машинку, включил её, загнал под валик первый из листочков. Некоторое время смотрел на клавиши. Потом снял шапку, отложил её на тумбочку, что стояла по левую руку, в самом углу, за сейфом. Напечатал посередине ПРОТОКОЛ, строчкой ниже – ОСМОТРА МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ.

Закипел чайник.

Лазарев заварил чай. Чай был отвратительный, турецкий, в какой-то жёлто-ядовитой глянцевой пачке, но другого у него не было. Даже пах он чем-то сладким. Чай из гнилого арбуза. Лазарев отнёс чайник как можно дальше от рабочего места, к самой перегородке, вернулся, решившись, выхватил из сейфа литровую банку с малиной в водке, подаренную недавно одноклассницей, Алисой Рыбаковой, осторожно нацедил в чашку грамм сто двадцать – и выпил, как горячий чай, мелкими глотками.

– За упокой души усопшего раба божьего, гражданина Лёвы Чикашина! – неожиданно для себя сказал он, держа чашку перед собой.

Тут выяснилось, что он опять забыл надеть очки, непривычные ещё, и, исправив упущение, он убедился, что надпись на листочке в машинке выглядит так: АОТОКОЛ ОСМОТРП МЕСТА ПРОТСШЕСТВИЯ.

Он вытащил и царски смял листок, императорски бросил его в корзину, убрал машинку, и от руки на втором листочке начал быстро писать замечательно крупным и чётким почерком.

Протокол осмотра места происшествия. 11 ноября 1990 года. Место составления: посёлок Беженск Астраханской области (карантинная зона «Капустин»), мужское общежитие Южное, дом 4, комната 4. Осмотр начат: 18.25. Осмотр кончен: 23.30. Начальник Беженского отделения милиции ст. л-т. Лазарев А.А. (полномочия: приказ начальника Астраханского Управления МВД номер такой-то от такого-то). Получив телефонное сообщение о факте смерти от дежурного по общежитию Лобановой Т., прибыл на место происшествия, и в присутствии понятых Лобановой Тавлины, проживающей Южное, дом 1, комната 1, Мокроусова Зиновия, Южное, 4–4, и Карпатого Владимира. Южное, 4–5, с участием доктора Вяткина Игоря Львовича, исполняющего обязанности судмедэксперта, в соответствии со статьями такими-то и частями статей такими-то таких-то произвёл осмотр места смерти Чикашина Льва… Тут Лазарев остановился и полез в авоську, в газетный пакет. Из кучки тетрадок и разрозненной бумаги выкопал большой конверт с документами. Лёвкин паспорт, студенческий билет, документы на дом и на участок в Собачьем, оригиналы, редкий набор для бедована, парень не растерялся… ещё и детей Литвиным помог вынести из Зарницы… Так, прописное свидетельство в Беженске, исполкомовская налоговая справка (погашена), чековая книжка (4.300 у.е.), рабочее свидетельство (регистратор беженской поликлиники)… Страховая… А страховой нет. И ни цента наличных. А ведь парень ходил, чернил-ништячничал активно… Лазарев думал. Ладно, наличные это ладно, но страховая?

Сделаю-ка я вот что.

Он взял трубку, накрутил две семёрки гражданского коммутатора, а потом, вспоминая каждую цифру, 1-86. Всего дважды за этот год он этот номер набирал.

Ответили почти сразу.

– Светлана Васильевна? – сказал Лазарев. – Это вас Лазарев, участковый уполномоченный беспокоит. Извините, что ночью, но дело такое… Да Лазарев же, Толик! Да! Да. Он самый. Ещё раз простите. Ну я рад. Светлана Васильевна, а Женя уже вернулся? Ага, а не спит? А можно его к трубочке? «Ожидайте», надо же… – пробормотал он.

«Ожидать» пришлось достаточно долго. Он успел найти по карманам мундштук от трубки, зажать его в зубах, успел нарисовать на газетном поле двенадцать человечков с пистолетиками… полностью – неожиданно – исчерпав на пистолетике двенадцатого человечка ресурс стержня в шариковой ручке. Успел найти запасной стержень. Тут ему ответили.

– Да, Женя, здравствуй. Ну что поделать. Выспишься ещё, успеешь. Да, случилось. Слушай меня. Возьми-ка ты немедленно свою хитрую технику, включи её, и соедини меня с Петровичем. Женя, давай-ка без разговоров. Знаешь ведь, что бесполезно. Вот, давай, жду.

В мундштуке хлюпнула слюнка, Лазарев положил его аккуратно рядом с пустой авторучкой, использованным стержнем и новым стержнем, поравнял.

– Да! Здравствуй, Николай Николаич. Это Лазарев. Да, давненько. Ну конечно по службе. А кто тут извиняется? Даже не собирался. Вот что, слушай ты меня. Ты знаешь такого трекера, Чикашина? Лёва Чикашин. Да-да, Студент. Он умер сегодня вечером. Да, вот так… Нет, ты не перебивай. Он умер у себя в общежитии, в столовой. Четыре свидетеля. Прямо в очереди, перед кассой. Его что-то порезало на мелкие кусочки. Ну да вот так, стоял в очереди и вдруг посыпался на пол… Как в мешок, в свою одежду. Д-да, похоже, как «Рубик», но не ровно, а как бы случайными кусками, не сеткой… Целая одежда, говорю же, как в мешок… Голова только на четыре части… Что? Николай, ты не проснулся, похоже. Он был дома, в общаге. В Беженское. Вот именно! Нет, на Южке мужское общежитие! Дом четыре. Какая тут может быть гитика? Ну то есть, это, разумеется, гитика, но издалека. Или отложенка… Так много чего никогда ещё не было!.. Откуда я знаю, я же не ходила, тем более, не учёный. Они там сейчас целой кучей, военспецы, Кирников, Молодый приехал с дачи, ещё новый какой-то, Коростылёв или Коростелёв… Да, вот наконец дошли до сути. Я к тебе по своему, по-ментовски, но не для протокола. Для профилактики. Да… Первое. У вас там нынче в Зоне ничего такого? Ну в «Трубе» твоей этим вечером?.. Тишь-гладь? Николай, вот… Да. Да. А когда ты его видел? И ничего, без конфликтов? Понятно… Да вот в том и дело, что ни при нём, ни рядом, ни вообще в общаге ни единой смаги нет. Весь вечер искали, собака была. Только у дежурной, дуры, для красоты «прялка» стояла на подоконнике… По-моему, нереально. Там сразу все построились, ну, военное же положение, понимаешь… Да. Загадка в общем, неизвестной природы. Да, ты уж имей, скажи там… посетителям своим. Жуть, кто спорит… Нет, вообще без крови. Раны такие, знаешь, как будто высушенные. Вяленые как будто. Но не обожжённые. И срезы костей сухие. А внутри кусков свежее человеческое мясо. Вот так, мать её, Беду-Матушку… Да, второе. Самое неприятное. Скажи-ка мне, товарищ Петрович, у тебя Чикашин страховую свою не держал? За толику малую? Ты там, Николай, хоть лопни от злости, а на вопрос ответь. Да хотя бы чтоб поберечь мой ревматизм, чтобы я к тебе не тащился с нарядом вохры. Ёлки-палки, Коля, у меня инструкция! Мало, что инструкция – закон! Что? Да ёбтеть, Николай, я не про твой с ним договор, я про его официальную страховую справку! Вот именно. Нет, не я, а ты. Да. Так я сразу и сказал: «страховая». Мне там нужно имя распорядителя имуществом и имя наследников, если есть. Умгум… Подожду, конечно. Ага, слушаю! Матвеев Сергей Алексеевич? Твою мать, я так и знал… Что? Да-да, это Набис. Когда видел? Погоди, Николаич, в дверь стучат, я тут доктора жду.

Лазарев положил трубку на стол, кряхтя, встал, подошёл к двери и, откинув крюк, сказал, не глянув даже, кто пришёл, и поворачиваясь к двери спиной:

– Проходите, Игорь, у меня телефон…

– Ну так ты трубочку повесь, дядь Толь. Побазарим.

Лазарев сбился с ноги. Обернулся.

– Старый я дурак, открыл, называется. Казаков, – сказал он неприязненно. – Здравствуй, коль ты не шутить явился.

– Здравствуй, дядя Толя, – сказала Мавр, спиной подпирая дверь. – Тут до тебя вопросец есть по срочному тарифу. В дом-то пригласишь?

– Сам уже вошёл, – сказал Лазарев, – а присесть не приглашаю. Что тебе, Валерий, говори быстро? Чем от тебя несёт, господи? Ты из какой клоаки вообще вылез-то? Рваный, драный… Это кровь, что ли? Ты ранен?

– Ранен, ранен, – сказал Мавр. – Убит, считай. А клоака у нас одна на всех, гражданин дядя Толя. Но то всё не твоя забота. Отдай мне бумажки Лёвы Чикашина, и я спокойно отвалю, не побеспокою больше. Слово даю.

– Ну-ка, где стоишь, там и стой, Мавр. Ствол опусти. А то у меня аж коленки подогнулись от страха. Боюсь давление поднимется.

– Дядя Толя, не будет пустого базара, а пугать тебя у меня пугалка не отросла, это мне известно. Я тебя, как мусора, всегда уважал, сам знаешь, я делал, ты ловил, нет вопросов. Всё по-человечески. А бумажки Лёвы Чикашина мне нужны. Они мои. Придётся по тебе пройти – пройду, дядя Толя. У меня сегодня так день не задался, что нет настроения никакого вообще. Я сегодня из ада вылез, а в ад меня дружок столкнул. Стрельну, дядя Толя, ей-богу. Отдай бумажки. Вон же они, на столе, в натуре.

– Ну так возьми, сынок. Подойди и возьми.

– Пустое… – начал Мавр и оказался рядом с Лазаревым. Лазарев, сколько ни было у него опыта, сумел лишь отдёрнуть голову, настолько, чтобы затыльник приклада ударил не в висок, а в подбородок. Лазарева отбросило спиной на обогреватель.

– В порожнее! – закончил Мавр.

Лазарев не обжёгся, на нём была куртка. Но это был нокаут. Он сполз на пол, на бок, обхватив лицо, елозил ногами. Мавр, страшно кусая губы, прокусывая их, стоял над ним, взвешивая в руках автомат, словно судьбу старого мента. Принял решение. Примерился и засадил ногой Лазареву в брюхо. Лазарева согнуло на полу, он захрипел. Потерявшего при ударе равновесие Мавра повернуло боком к двери, и он заметил, что дверь открывается. Реагируя на это, он потерял равновесие совершенно и, запутавшись в ногах, сел с размаху на Лазарева.

В дверях стоял, шаркая автоматически ногами по коврику и сверкая в такт влажными очками, доктор Вяткин, со своеобычным жёлтым чемоданчиком, в ушастой кепке, в белом халате под осенним плащом, с головы до ног как есть – детский врач на патронаже.

– Сука! – сказал Мавр, пытаясь обрести опору, но толстый Лазарев, хоть и лежал мёртво, весь под ним проминался, как подушка, и ещё мешал автомат в руках.

Доктор Вяткин перестал шаркать ногами.

– Что здесь происходит? – спросил он.

– Убью, паскуда! – сказал Мавр, пытаясь прицелиться.

Доктор Вяткин поставил чемоданчик, из бокового кармана вытащил, придерживая полу, пистолет, посмотрел, где там предохранитель, выстрелил. Стрелял доктор дурно. Он хотел только ранить человека с автоматом, например, в плечо, чтобы сейчас обезвредить, оказать помощь, а потом, например, завтра, всё прояснить. Но он попал Мавру в сердце.

Мавр вытянулся в струнку и окостенел поверх Лазарева. АК-47 упал на пол вбок с совершенно костяным стуком.

Доктор проверил у него пульс и, вздыхая, оттащил труп от Лазарева. Лазарев был жив. У него даже был хороший пульс. Доктор опустился перед ним на колени и поднял очки на лоб. Сломаны рёбра, видимо, есть вероятность внутренних повреждений в районе брюшины… что-то совсем неприятное с челюстью, а вот зрачки хорошие… нокаут, но без сотрясения. Господи ты боже мой, как же Вяткину хотелось оказаться у себя дома, если уж не в Челябинске – нет, надежду на это он давно оставил – то хотя бы в больничной квартирке, на замечательном диване. Пять лет уже он жил этой странной, интересной, но дико утомительной жизнью. Суета приемлема только тогда, когда она – суета вокруг дивана, подумал Вяткин. Под торшером. В крайнем случае до кухни, не дальше. А у меня суета сует. Всяческая, сплошная суета. Все эти безголовые зомби, все эти летающие кубики, все эти дурацкие посиделки на веранде плавающего домика, все эти Зарницы и пропавшие без вести детишки… А последний год и поговорить не с кем, шеф как сквозь землю провалился, крутись один, как будто так и договаривались… Мочки ушей розовеют после нажатия… Но суета сегодня – это уже совсем слишком какая суета. Суета чрезмерная. Взял и убил человека. Вот спасибо вам за такую вашу заботу… Нет, не рискну я старика даже трогать, вполне могло ему при ударе шею повредить, подумал Вяткин. Он сходил за чемоданчиком. Волшебная штука этот шейный бандаж американский. Не только для врачей, но и для пациентов сделано… Так, осторожно, голубчик… Вяткин застегнул «липучку», перевернул Лазарева с боку на спину. Переносить его на кушетку он не рискнул бы, даже если бы сумел сделать это в одиночку. Так, телефон.

Трубка лежала на столе. Вяткин сел за стол, приложил трубку к уху. Там, вроде бы, дышали.

– Алло, – сказал доктор.

– Кто это? – осторожно спросил вроде бы знакомый голос.

Вяткин автоматически взял со стола ручку без стержня и стал её рассматривать, поднеся к носу.

– А вам кого нужно? – спросил он. – Это доктор Вяткин. А, ч-ч…

Опять сначала говорю, потом думаю, подумал он. До тридцати дожил, ума не нажил.

– А это кто? – спросил доктор.

– Доктор, это Петрович, бармен. Мы с вами знакомы.

– Да-да-да, припоминаю! – сказал Вяткин. – Вы что-то хотели, товарищ Петрович?

– Что там у вас случилось, доктор? – спросил Петрович терпеливо.

– Вы знаете, я не знаю наверное. На Лазарева напал какой-то смаглер по виду, ударил его, и тут я вошёл.

– Я слышал выстрел, – терпеливо сказал Петрович.

– Видите ли, мне пришлось… У меня с собой было оружие.

– Толь Толич жив? – спросил Петрович.

– А, да-да. Да-да-да. Он без сознания, и нужно, конечно, в больницу его срочно… Я что звоню-то! – спохватился доктор. – Мне нужно вызвать «скорую», а телефон занят. Давайте мы сейчас прервёмся, вы не возражаете?

– А вы сами как?

Доктор пожал плечами.

– Доктор?

– Ах, да. Да нет, всё нормально. Убил человека. Я очень плохо стреляю, вы поймите.

– Вешайте трубку, доктор – сказал Петрович. – Лечите Лазарева. Пожалуйста.

– Спасибо, – сказал Вяткин, – до свиданья, товарищ Петрович. Я кладу.

И он деликатно нажал на рычаг.

Вызывая свою машину (шофёр уже давно спал, и фельдшер спал, а дежурная медсестра в травме была подшафе и глупо хихикала, пока Вяткин втолковывал, что от неё требуется), он рассматривал рисованных человечков на полях измятой газеты, не понимая, почему они выглядят нерезко и неудобно. Убедившись, что машина сейчас будет, и что она будет именно там, где нужно, Вяткин оставил телефон, опустив очки на нос, ещё раз проверил пульс и реакцию зрачка у Лазарева, потом попил воды из графина и с сожалением ещё раз осмотрел нападавшего – да, труп, ничего нельзя сделать. Наповал. Убитый был доктору незнаком, разве что встречались в городе, город маленький… Отвратительно всё-таки пахнет пороховой дым, такая кислятина какая-то, тухлая и с перцем. Странно, убитый одет, как для выхода – ОЗК, всё остальное… А это на нём – кровь! Весь бок куртки в крови, присохшая, но свежая… Странно. Ну, ничего. Сколько теперь писанины… допросов… Ох ты, тох ты, уже приехали! Вот это мы работаем!

В помещение ввалились фельдшер Андрей с санитаром Альгисом. Альгис, литовец, срочник, каким-то невероятным чудом застрявший в Советской Армии, не демобилизованный ни по политическим причинам, ни по окончанию срока службы, местная знаменитость, объект специальных трёхсторонних переговоров между Москвой, Вильнюсом и Вашингтоном, тащил подмышкой носилки и с порога спросил: «А чем это так воняет, доктор?» – «Чем-чем, – сказал Вяткин, здороваясь с ним за руку. – Стрельбой и воняет». – «Ого-го, – сказал Андрей, наклоняясь над телами. – Это же дядя Толя! А это Мавр! Кто это их, доктор?» – «Дядю Толю он, а его – я, – сказал Вяткин. – Я промахнулся. Давайте, ребятки, берём дядю Толю. Боюсь, как бы не порвало ему брюшину. Видишь, кровоизлияние… Осторожно!» – «Хоть топор вешай, – сказал Альгис, помогая переложить Лазарева с пола на носилки. – Так у вас говорят, оккупантов». – «Сам ты оккупант, – сказал Андрей. – Нашёл оккупантов, меня да доктора…» – «Я иносказательно, – серьёзно сказал Альгис, закуривая, – о присутствующих не говорят. Так у вас говорят».

Андрей и Альгис вынесли носилки во двор и доктор, спотыкаясь, вышел следом. Из «буханки» выскочил навстречу помочь шофёр. Лазарева всунули в машину, доктор полез было в кабину, но тут же опомнился и сбегал в вагончик управления за чемоданчиком, поискал и не нашёл ключ от двери, плотно закрыл её.

Машина с доктором, командой и раненым укатила по направлению к больнице. Стало очень тихо в переулке. Вокруг управления милиции было много подобных ему, управлению, строений. Это был целый переулок из вагончиков: милиция, опорный пункт, жилконтора Северного посёлка, склад оргтехники, две прокатных конторы, техническая библиотека и составленный из пяти вагончиков архив исполкома Беженска. Но кроме Лазарева на рабочем месте никто не жил. Поэтому начала пожара в управлении милиции заметить было некому. Когда приехала первая «пожарка», вагончик сгорел уже дотла. Упав на обогреватель, Лазарев выдрал из стены розетку с вилкой, ну и заискрило под обоями, а отличить запах горящей проводки от запаха пороха доктор и его помощники не сумели. Облепленный плавленой резиной труп Мавра, когда с него стащили лист жестяной обивки вагончика, нерадостно скалился белыми зубами на покрытом сажей черепе. На беженском кладбище его могила обозначена номером 9.

Когда Вяткин неделей позже навещал Лазарева в палате, старый старший лейтенант целовал его в щёки, царапая нос об очки доктора, благодарил за спасение, но в конце концов не удержался, чтобы не попенять за пожар. Можно ведь было выключить обогреватель. Ну должна же быть голова на плечах. Ах, доктор, доктор, милейший доктор. Ну ё-моё, ну как прямо дитё вы малое. Все документы сгорели, джинсы новые сгорели, не успел поносить, и то, зачем Мавр приходил – тоже сгорело. Считайте карта острова сокровищ пропала, за меньшее он бы не обнаглел так. Он же меня знал, я же его сажал. Ах вы доктор, доктор.

Сводного брата Лёвы Чикашина Серёгу «Набиса» Матвеева Лазарев потом искал довольно долго. Хотел рассказать, как оно так вышло, что отец Набиса одно время сошёлся с Марьей Чикашиной, как удалось замять скандал, как мать Набиса Елена разбила фаянсовый кувшин на голове изменщика. Как порешили раз и навсегда никому и ничего.

Но Лёва Чикашин знал, что через дорогу у него живёт брат. Всегда знал, всё жизнь. Это участковый Лазарев знал точно. С малых лет ведь мальчишка за братом бегал, а тот его гнал, не понимая, в чём дело, чего пристал, как осиновый лист… Эх, жизнь, жизнь бекова.