Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)

– Подумаем, – тихо сказал он сам себе. – По‑па‑сём...

– Что‑то слышу, – прошептал Гриня. – Что‑то проявилось. Кто‑то говорит.

Мавр расслышал сразу: какой‑то голос, как из радиоточки, по громкости тихо, но явственно, напористо что‑то повторял. Слова не разбирались. Кого‑то звали что ли... Женщина.

– Что думаешь? – спросил Мавр.

– Как радио. Или как по телефону, – сказал Гриня. – Женщина.

Мавр кивнул.

– Учишься помалу... И чисто здесь, ты секи, – сказал он. – Как только что от********ли. Полы, всё вообще. И сам корпус, – он поискал слово, – не постарел как будто. Тубик видел? Весь облупился. А тут даже не пыльно. – Он мазнул пальцами по линолеуму. – В натуре, как сегодня помыто.

– Зачем нам сюда? Я бы лучше тубик сегодня провесил, Валер, – сказал Гриня. – Здесь напряжно очень. Давит. И жарко. И первый этаж видал какой: «калейдоскоп»[65]. Будем над ним рассекать...

– Так, не пи***, бампер. Я тебе что базарил? Госпиталь идём сплошняком, без тылов. Всё осматриваем, всё провешиваем. – Он поискал слово. – Постепенно идём, короче. Ничего не пропуская. Провесим безопасно – мы в шоколаде. Наша территория. Никто сюда больше не пройдёт. Я да ты. Всё наше. Тут стёкол одних в окнах. «Кактусы». Хрен я положил на твой «калейдоскоп». Ну, крутануло. Но прошли? Прошли. И за***** у нас всё. Не баклань, короче.

Гриня был вынужден кивнуть. Ведущий был прав. Гарнизонный госпиталь был самая непроходимая и самая крупная системная локаль в «застройке» (или в «жилмассиве», как теперь называли трекеры бывший город Капустин). Мавр, человек истерически себялюбивый, без усилия признавал, что трек за забор он открыл совершенно случайно, по ошибке, чудом, невероятной милостью Зоны‑Матушки, и даже не милостью, а недосмотром её, преступным попустительством. Никто здесь до них не был[66], никто сюда ещё сто лет не пройдёт. А тут одного стекла оконного. А целое оконное стекло, чистое, как в соседних корпусах, или оставшееся светящимся, как в этом корпусе, только по гос. расценкам шло от двух сотен до пятисот на руки небитый лист. Даже коммуняки понимали, чего оно стоит, и не скупились. А всё остальное? Тут это, как его, Эльдорадо, считал Мавр.

– Надо покурить бы, – сказал Мавр. – Эх. Ну, ладно. Потерпим. Коридор, короче, в оба конца, Гриня. Давай, я «рискну», и кенгуруй потихоньку.

Гриня поднялся, отступил за Мавра. Мавр вытянул за кончик бинта из нагрудного кармана куртки малую «риску», с гайкой‑«алтынчиком», встал на колено, чтобы понадёжней, и пустил «риску» по‑над полом. «Риска» прошла отлично. Мавр покусал губы, прикидывая. Достал обычную «риску», поднялся на ноги, огляделся и бросил по центру коридора, проверяя воздух.

– Чисто. Но всё равно напряжно, Валер, – сказал Гриня.

– Напряжно, не напряжно... вперёд давай. Кенгуруй коридор. Двери в палаты открывай сразу, токи проверяй. Батареи топят тут что ли, в натуре, не понял?

– Вода в них течёт, сказал же сразу.

– Я понял тебя. Ладно. Вперёд.

Гриня тихо, умело, на пятках, пошёл вперёд. Мимо белых больничных столиков и стульев, стоящих вдоль стен, мимо кашпо и железных полочек на стенах с живыми цветами... Мавр, не мигая, смотрел, как он движется. Стоп.

– Табань!

Гриня остановился.

– Цветки на этих х****х, на стенах. Осмотрись.

Гриня, бывший как раз на треверзе цветочной полочки из железных решёточек двумя углами, крашеных под берёзоньку, повернулся к полочке лицом и попомавал на неё руками.

– Вообще ни одного тока, Валера, – сказал он.

– Я про цветы. Что там за герань херова?

– Вообще не е**. Не разбираюсь.

– Ты тупой? Ну они не странные там какие‑то? Неизвестной природы е****ой? Ромашки там с колючками, нет?

– Вроде нет. Вроде зелёные. Живые. Наши. Алоэ вижу, как у бабушки. Или коланхоэ? Не е**, короче, Мавр. Живые обычные цветы на вид, короче.

– Ладно, двери проверяй, в палаты не заходи. Работай коридор. Я сортир гляну и... – Мавр прочитал табличку на двери напротив сортира. – Бельевую.

Беглый осмотр этажа занял у них полтора часа: пройти, «освоить» коридор взад‑вперёд по паре раз каждому, заглядывая в открытые двери, не трогая запертые, не входя никуда – только двух‑трёхразовый проход из торца в торец с визуальным осмотром. Если бы не ярко‑неоново горящие внутренним светом неизвестной природы окна, вазы, графины, настольное стекло на посту дежурной сестры – обычная больница, обычное отделение, только пусто. Нормальный больничный запах, усиливающийся у сортиров. Горячие батареи (проверили без прикосновения, на ток). Не считая стекла, ништяков – на первый взгляд, без провокации поведения, – было: керамическая поясная тощая коричневая ваза с двумя или тремя стеблями сухого камыша, стоящая среди разнообразных горшков с разнообразными растениями «живой стены» в столовой в центре этажа; торчащие вертикально на одном из колец раскрытые ножницы на полу у столика со стопкой чистых полотенец (видимо, выпали у кого‑то из рук, когда Зона уронила на госпиталь причитающиеся ему «быстрые кольца», да так и остались); большое зеркало в умывальнике перед ближним сортиром.

Ваза была сухой, не крученной и безопасной для изъятия (её держал на предохранителе камыш) «семьдесят седьмой», страшно подумать, какой ёмкости. Ножницы были обычной, но высоко ценимой учёными «встанькой», а зеркало – «бельведером», причём огромным, во всю зеркальную площадь, ни Мавр, ни Гриня «бельведера» такого размера ещё не видывали. Один этот «бельведер» окупал выход процентов на тысячу, со всеми тяготами его и лишениями. «Это – с собой», – сказал Мавр.

В умывальнике, любуясь собой в прекрасном мире отражения «бельведера», по мнению Мавра безопасно было покурить, здесь было не так жарко к тому же. Стащили респираторы, закурили. Мавр осторожно повернул кран умывальника. В раковину потекла вода.

– Что думаешь, бампер[67]? «Времянка»? – спросил Мавр, прикрывая кран.

– Похоже, Валер. Очень мне напряжно. Знаешь же, меня «времянки» парят... Войти‑то вошли, а вот назад... Куда? В какой год?

– Ай, не гони. Со мной любой «назад» – куда надо будет. – Мавр поплевал в ладонь, притушил окурок и спрятал его в специальный карман. – Надо доосмотреть этаж, открыть закрытое. В палатах же вроде ничего?

– По‑моему, ничего, – сказал Гриня. – Кровати разобраны, спали люди, укрывшись. Тут всё было быстро. Как и везде.

– Как везде в госпитале, – поправил Мавр. – Блин, куда же они все растворились, а, Платонихин? Ну хоть бы один труп, не так было бы непонятно... Х** с ним. Что в сортире‑то? О! Заперто – оттуда. Намордники на морду, бампер.

Дверь в клозет, натурально, была заперта изнутри. Щеколда была слабая, дверь люфтила. Мавр отодвинул Гриню, примерился, что‑то прошептал и мягко потянул дверь за ручку. Ручка была крепкая, Мавр вообще был человек каменной жилы, щеколда сразу как лопнула, но Мавр был ещё и быстрым, как Брус Ли, и он сдемпфировал освободившийся ход, и открыл дверь осторожно.

Из клозета понесло вонью, даже респиратор не спасал.

– Фу‑у‑у, – сказал Мавр. – Полный толчок поносу. Кого‑то прямо на толчке накрыло, ты понял? Вот приехало‑повезло человеку, сука! Вот судьба!

Форточка на замазанном белой краской окне была открыта, шевелила в раме на ноябрьском тёплом ветерке ноябрьской промытой тёмно‑зелёной листвой старая акация, кусок фонарного столба торчал уныло сбоку. Ничего в сортире не было, кроме двух больничных шлёпок перед унитазом, примятых ступнями сидевшего, глубокой лужи свежего дерьма в унитазе, газеты «Красное знамя» и переполненной микроскопическими окурками стеклянной майонезной баночки на подоконнике. Мавр закрыл дверь плотно.

– Обычное г**но, не проросло даже, – сказал он серьёзно. – Бачок течёт немного. Да, «времянка», как есть. Я таких локалей навалом видал, но маленьких, а эта прямо во весь этаж. Эльдорадо, сука! Не, Гриня, давай ещё покурим. – Он спустил респиратор на грудь. – Но ты смотри, какая судьба у этого... У нас на «одиннадцатой» старшие одного гада приговорили, в восемьдесят пятом, – сказал он, затягиваясь каждые два слова. – Мало, что активист, ещё и крыса оказался. – Он задумался. – Кадык пацаны ему шилом пробили, когда он на очке сидел, гадил. Всё, вроде, нормально. А пахан, когда узнал, очень был недоволен. Сказал: только самый поганый мент не даст человеку, какой бы он ни был падла, облегчиться перед смертью. А пику вогнал пахана лепший кореш, прикинь. И пахан его отодвинул от себя за это, руку перестал подавать... А тут видишь, что. Сел вечерком похезать какой‑то солдатик... И только куча от него осталась. В очке. Эх! Что молчишь, Гриня?

Платонихин движением бровей заменил «пожал плечами».

– Зона, зона, зона‑зона риска, зона риска, зона риска... Я ведь тоже тогда чуть в сортире не оказался, – сказал Мавр, закуривая новую и пряча окурок в карман. – На двор сходил, называется, до ветру, блядь. Сижу, короче, чифирю, крюки мотаю[68], телик работает, «Взгляд» хуя**т, – и вдруг меня на серево пробивает. Чаю хлебнул – и скрутило живот, понял. В чунях, в шубе на трусы, – выскочил, и напрямик, через сугробы, к сортиру, как Матросов. Только за ручку взялся – кольца полыхнули. Небо, главное, чистое было, ты помнишь ведь? Моро‑оз, звё‑ёзды, вся х***я, месяц такой светит, Пушкин, бля, – и вдруг эти кольца. У тебя кольца были?

– Звёзды проволочные, как формы для печенья... И все окна загорелись, – сказал Гриня.

– В натуре! Как газовые горелки. А потом сирена. Короче, покакал я только утром уже, уже на площадке метеорологической, на Волжском поле... Хотя мне на Астрахань было ближе до границы‑то... Вот я топи‑ил по̀ снегу, заборы хером рушил... А как ты выскочил, я что‑то не спрашивал тебя? Ты же и мать вытащил?

Гриня пожал плечами – теперь as is.

– Да как все. Сидел, музон тихо слушал, книжку читал. Телефон позвонил в прихожей, я успел, пока мать не проснулась, трубку взять, мне говорит кто‑то: «Бегите за город!», а тут окно в большой комнате... Ну и сирена потом, стрелять начали, я оделся, мать схватил, пальто на неё, и побежали, куда все. Чуть под этот БТР сибирский не попали. В первой сотне вышли.

– А пахан твой, «Военторг», где пропал? Это он позвонил‑то?

– Валер, завязывай с моим отцом. Не знаю я, кто позвонил.

– Ладно, ладно, – сказал Мавр, не имеющий внутренней возможности выпускать жертву. – Завя‑язывай. Военторг по ночам не работает, Гринёк! Маял твой пахан шлюху, вот и не было его дома. Ну так и по делу тогда загинул! Пошёл налево, а налево это – налево. Хотя, прикинь, что скажу, на бабе в Зарнице сгинуть это нормально. Это не на очке... Ай, не криви е***о, Гриня, шучу я с тобой.

Платонихин разумно молчал, в сигаретке осталась последняя, сладкая затяжка, отвлекла, и мысли Мавра вернулись в ностальгическое русло.

– Понятно, что они все сгинули, это я понимаю, – сказал он, пряча окурок в пакетик, а пакетик, окончательно, в «мусорный» карман висящего на животе плоского рюкзака. – Потаяли, например, как после «морозилки». Но почему от них даже одежды не осталось? Тапочки вон лежат, но а кальсоны где, роба, как его, халат? Даже вон в фантастике, я читал, тряпьё от этих трекеров, которые в книжке сталкеры, оставалось. Хлюст там, Очкарик, другие пацаны. От наших всё остаётся, когда их сейчас гасит. С мясом внутри. А от этих всех – где? Что за ё**** в рот, а? Неизвестная природа неизвестной природой, но не до такой же ё****й степени.

– А может, они и не погибли никто, – произнёс вдруг Платонихин. – Попали в другой мир. Перешли.

– «Другой ми‑и‑ир», – передразнил Мавр. – У нас тут, Гриня, базара нет, научная фантастика, но вот сказок нам тут не надо, бампер... – Он вдруг рассвирепел. – Что ты мне тут втуляешь, гога мамин, чмо военторговское? Всей этой мути про другие миры, энергии всякие из космоса, про духовные практики – не надо мне тут. Вон, даже поп наш рясушку‑то снял, да детей физкультуре учит. Вот тебе – духовная практика. «Другой мир», блядь. Ещё раз начнёшь пургу гнать, Гриня, *** буду, без шуток, я тебе нос в мозг тычком вгною[69], умнее будешь. – Мавр зверел страшно, у него осунулось тёмное лицо, завернулась внутрь нижняя губа, обнажая ровные грязные зубы. – Понял меня, с‑с‑сука?

Гриня кивнул, глядя вниз.

– Гаси сигарету, бампер, и вперёд, этаж мерить! Другой мир ему. Я тебя *** в этом сейчас в пол закопаю. Всё, сучара, пошёл! Запертые комнаты проверяем, телефон проверяем, берём «бельведер» и выходим с выхода. Довёл ты меня, *****, всё‑таки. На ровном месте, *****, взбесил! Даф‑фай, даф‑фай, пошёл, а то не сдержусь.

Гриня повиновался.

Запертых дверей на этаже было три. Заперт был, разумеется, кабинет начальника отделения, намертво заперт и даже заколочен тремя гвоздями зеркально расположенный сортир на том конце этажа, и была изнутри заперта дверь в кухню при столовой.

Всё это нужно и можно было вскрыть, но сначала Мавр решил по‑рабочему осмотреть ординаторскую.

Вошли, осмотрелись, остановились, стали присматриваться и принюхиваться. Большая комната, в два трёхстворчатых окна. Помаргивает дневной свет из‑под потолка, окна засвечены, все стёкла целые. Четыре стола, шесть или семь стульев полумягких. Шкафы с медицинскими бумагами. Плакаты на стенах, типографские и рукодельные. Умывальник у входа. На ближайшем к двери столе раскрытый журнал дежурств, ручка откатилась к самому краю стола, и бубнящий женский голос доносился из телефонной трубке, лежащей на журнале.

– Так вроде – ничего не живёт, – сказал Мавр.

Грине тоже так казалось. Ни одного тока по воздуху, ничего. Ни затемнения, ни сгущения в пространстве. Все стаканы и чашки (на незастеклённой полке шкафа) перевёрнуты донышками вверх, можно даже не проверять. Цветы в горшках обычные. Чистая вода в графине на столе у окна, графин с пробкой. Только вот трубка с голосом. Гриня разобрал слова уже давно, и разобрал уже, что слова повторяются. Как магнитофон. И уже возникли у него мысли. Но лезть с этими мыслями было рано.

На вешалке слева от двери висело одиноко женское зимнее пальто, скуксились в углу на чистой тряпочке расстёгнутые зимние сапожки. На столе с телефоном, прислонённая к стене, стояла женская обильная сумка, чтобы и красиво, и в магазин зайти. Запах духов и мыла стоял над столом. Опрокинутый стул. «Здесь исчез человек». Мавр обыскал пальто, – ничего, платочек носовой да проездная карточка, декабрь 88. А вот в сумке неожиданно обнаружилось много денег –двумястами рублями был проложен паспорт на имя Медуновой Анжелы Константиновны, 1973 года рождения. «Нормально», – сказал Мавр, прибирая купюрки. Паспорт он сунул Грине, чтобы тот потом сдал в комендатуру, это даже среди Мавра считалось обязательным. «Только не п******, что в госпитале нашли». «Понял, – сказал Гриня прилежно, – ясно». Больше ничего интересного в сумке не было, помада, чистое зеркальце, всё, и в комнате ничего интересного, кроме бубнежа в трубке, больше не было. Бубнёж был интересный. Мавр опустился на корточки и осмотрел трубку с уровня столешницы. Поводил ладонью над трубкой, над аппаратом. Доносился из трубки женский голос, пожилой, разборчивый: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!» И снова: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!»

– Как пластинку заело. Первый раз такое вижу, – сказал Мавр негромко. – Но это всё, – он крутанул пальцем у виска, – точно, «времянка», доказано, Такая есть в автороте, в первом боксе, где диспетчерская. Я туда по разнарядке водил первым летом спасателей с одним учёным, который писатель, как его?

– Савченко, – сказал Гриня.

– Да. Телефона только там нет, с такой пластинкой. А так всё так же. Учёных туда теперь водят, как на водопой... Всех трёх. Военспецы водят, козлы ментовские, скурмачи... Башкало, тварь, любит туда водить: Мавр же провесил трек… Слушай! – сказал он вдруг, сообразив очевидное. – Это она же сейчас там, тогда, прикинь! Это она оттуда, из Зарницы базарит! Вот это гитика, вот это я зашёл! Надо только понять, как продать это.

– И телефон‑то городской, смотри, прямой, Валер, – заметил Гриня.

– И?

Тут Гриня вдруг замялся.

– Чё, бля? – сразу цепко спросил Мавр. – Чё ты упёрся? Ну городской, и чё?

– Ну... Я не знаю. Просто заметил, видишь, даже номер в окошечко вставлен.

На аппарате действительно была в правом углу панели с диском пластинка из оргстекла (внутреннему свечению не подверженного), кармашек для бумажки с четырёхзначным номером.

– Вижу, а мнёшься почему? О чём подумал?

– Я подумал, а попробовать ответить? – сказал Гриня. – Поговорить с тёткой.

Он совершенно не ожидал, что тут же, без малейшего раздумья, выкинет Мавр. Мавр осклабился углом рта, посунулся к трубке и звонко крикнул:

– Тётка! Х** на!

Гриня аж подскочил, Мавр заржал. Он был дурной человек, подлый, убийца и браконьер, но он был потрясающего чутья и удачливости трекер, и оставалось ему жить всего десять суток, будем снисходительны к нему.

Женщина умолкла. Затем сказала недоверчиво:

– Кто там, кто там? Анжела? Кто там у тебя матится? Докладную на него, щенка сра****! И трубку возьми! Анжела?

– Анжела твоя *** сосёт! – крикнул, пустивши от избытка чувств детского петуха. Трубка помолчала. Затем зло сказала:

– Это кто там, эй? Кто там умник такой, как твоя фамилия? Я дочке скажу, тебя завтра же в подразделение выпишут! Сестру давай позови мне, Анжелу!

– Сука, Гриня, ты прав! – восхищённо сказал Мавр, легко поднимаясь на ноги. – Гля, отвечает прямо в масть. – Трубку он, правда, трогать не стал. – Эй, тётка, ты кто? – крикнул он, наклонившись.

– Я вот тебе дам, кто я, щенок, ты у меня узнаешь. Быстро мне дочь мою позвал, сестру дежурную, куда она там убежала, трубку броила, пять минут докричаться не могу! Что там за сирена на улице с прожекторами, война, что ли, или учения?

– На улице у тебя, тётка, п****ц, – сказал Мавр. – Беда у тебя на улице. Ты там не дочку зови, а обувай свои валенки и бежи в сторону Волжского, или там Астрахани, с какой стороны города живёшь. Бежи, не останавливайся. По доброте советую. А, в общем, тебя нет уже года полтора, сдохла ты, можешь не торопиться. И дочка твоя.

– Чего ты мелешь, парень? – сказала женщина с высокой и привычной истеринкой. – Чего «бежи»? Куда бежать, зачем? Дочь мне дай!

– Ну так война у тебя на дворе, серьёзно, тётка! – с восторгом повторил Мавр. – Слы, Гриня, у неё же в натуре там сирены слыхать.

– Да, я тоже слышу, – подтвердил Гриня. – Ну и слух у тебя. Мавр, я поговорю с ней, а?

– Н***я? – искренне удивился Мавр. – Она же уже того. Тогда.

– Мальчики, ребята, вы правду скажите, старая я! – закричало из трубки. – Дочку мою позовите, а ну! Эй, ты, там, солдатик, как тебя?

– А вдруг она спасётся? – сказал Гриня, понижая голос. – Или спаслась?

– И чё?.. А‑а‑а, а ведь я тебя понял, бампер... – сказал Мавр осенённо. – Ну‑ка, давай, пробуй. Интересно. – Он уступил Грине место, сунул в рот пластику жвачки и приготовился наблюдать.

– Трубку можно взять, как думаешь? – спросил Гриня, приседая у стола в свою очередь и водя над трубкой ладонью.

– Да вроде чистая. К уху только вплотную не прижимай. Мне‑то слушать. Да и стрельнуть может, х*** нет? Зона.

Гриня осторожно взял трубку и приблизил к уху. Мавр стал с другой стороны слушать, тихо чавкая, сверлить Гриню взглядом в упор. Гриня опустил глаза.

– Алло, вас как зовут?

– Зоя я, Медунова! – с готовностью откликнулась женщина. – Зоя Сергеевна Медунова! Ты кто?

– Зоя Сергеевна, какое сегодня число, вы помните? Я серьёзно спрашиваю, не надсмехаюсь, ответьте.

– Ну тридцатое, пятница. Или суббота уже? Телевизор кончился, суббота уже!

Гриня посмотрел на Мавра, тот кивал. Телесигнал обрубило сразу.

– А год какой, год? – спросил Гриня.

– Ты что, издеваешься надо мной, парень? – Тон изменился радикально. Зоя Сергеевна Медунова зело была, видать, сварлива. Подстать Мавру. – Я тебя в дисбат посажу, щенок, у меня сам Чепезов знакомый, меня и начальник госпиталя знает, генерал! Как твоё фамилия? Издеваться над пожилой женщиной!

– Фамилия моя Платонихин, Зоя Сергеевна, я не издеваюсь.

– Я сейчас запишу тебя, Платонихин. Дочь моя где, куда она ушла? Дежурная сестра она. О‑ой, как воет‑то всё. Восемьдесят восьмой год‑то, завтра восемьдесят девятый.

– О‑**‑**ь! – сказал Мавр восторженно. – В цвет, в цвет, в натуре. Давай, давай, Гриня, крути, разводи тётеньку!

– Зоя Сергеевна, всех из госпиталя уже эвакуировали, и Анжелу тоже. На нас напали, объявлена эвакуация...

– О‑о‑ой!

– Да. Поэтому сейчас быстренько одевайтесь, паспорт с собой и деньги только берите, и бегите к забору в любом месте... Вы где живёте?

– Мы‑то на Простоквашино, но не дома я сейчас, я на дежурстве, рядом с котельной старой – склады̀ КДП! Бежать‑то куда надо?

– Бежать прямо в поле, по направлению на Волгоград, к шоссе. Там будет пункт эвакуации, прямо на бетонных площадках, знаете?

– Не знаю я, Анжела всё знала! О‑о‑ой, одна я тут, нету тут никого... А ворота, как, запирать, нет?

– Прямо так всё бросайте и бегите. Через старую котельную, там близко. Вы мне точно можете сказать, сколько сейчас время?

– В комнате будильник у меня.

– Посмотрите. Только трубку не вешайте!

– Ой, да я же часы‑то одела[70] на руку, вот они! Двенадцать часов пять минут сейчас.

Мавр и Гриня посмотрели друг на друга.

– Она почти на границе с нейтралкой, сто раз успеет, – сказал Мавр медленно и серьёзно. – С «Бетонки» люди успевали добежать до Волгоградского КПП до тумана. А ей там пять минут проковылять – и в «Две Трубы» сейчас бы попала, и всё, безопасно уже, на «нейтралке» сразу было безопасно. Медунова Зоя... Сразу же проверим, как с выхода вернёмся сегодня. Вышла она, нет. Спроси‑ка, какого года рождения она.

– Зоя Сергеевна, вы слушаете?

– Слушаю!

– Какого года рождения вы? Нам для отчёта эвакуации надо.

– Что‑что? Так. Года какого я?

– Да.

– Так. Для какого отчёта сказал?

– Для отчёта по эвакуации.

Трубка замолчала. Что‑то изменилось.

– Так. Ты, вот что, говно такое, – недобро, зло сказала там, у себя, почти два года назад, мерзкая здоровенная старуха Медунова по прозвищу Медуза, мать‑истеричка, изуродовавшая жизнь и здоровье дочери, склочница, ненавидимая всем двором дома № 14 по Волгоградской улице (в квартале 46, называемом капустинцами Простоквашиным по причине дивной белоснежной девятиэтажности). – Ты мне мозги не пудри, щенок. Анжелу мне мою позови, а то я сейчас в комендатуру позвоню, и всего тебя обрисую, Платонихин из инфекционного отделения. За издевательство над женщиной.

– Да беги, спасайся, старая ты кошёлка! – пронзительно крикнул Мавр. – Дочке твоей давно уж пи**** пришёл, госпиталь горит весь, а тебе там до спасенья два шага сделать!

– Звоню в комендатуру, сгниёшь у меня в дисбате, го***, – сказала Медунова и повесила трубку. Пи‑пи‑пи...

– Повесила, что ли? – спросил Мавр.

– Ну.

– Вот сука же дура! Людей сколько сгинуло, метались, не знали, зачем да куда, а этой так повезло с нами... Погоди‑ка, Гриня, слышь. Ты сказал, что тебе кто‑то позвонил и предупредил!

Гриня молчал. Трубка пиликала. Гриня прижал рычажки, отпустил, гудки сменились на длинные. Телефон работал, не замкнулся он на Медуновой.

– Кто тебе звонил, Гриня? – спросил Мавр. – В натуре, кто?

– Хорош, Мавр.

Мавр был в полном восторге.

– Звони себе давай, – сказал он азартно. – Какой у тебя номер? Давай я.

– Не надо.

– Да, как это «не надо», что – «не надо»? Что ты гонишь, давай, набирай себя, спасай! Время же идёт!

– Отец позвонил, Мавр.

– Да хорош гнать, какой отец, откуда там он чего, что ты...

– Мавр, хорош.

Мавр остановился.

– А то что?.. Стопэ, ты кому вообще вот это – «хорош», «не надо»? Ты не о**** ли часом? – спросил он, от удивления беззлобно.

– Валер, я тебя уважаю, но семью мою не трожь, короче.

– А если трону?

– Тогда либо ты, либо я.

– О как! – сказал Мавр. – Вызовешь меня, короче.

– Вызову.

– Ну я тебя понял, – сказал Мавр, оглядываясь, как бы свидетелей ища, нет ли их тут ненароком, не прячутся ли.

– Только где ты потом такого ведущего найдёшь. Чтобы и с чуйкой, и без подстав, и без вопросов.

Мавр уставился на Гриню. Гриня, играя трубкой и держа палец на рычажке, принял и выдержал его взгляд. У Грини тоже были и «ремор», и пистолет. И нормально так Гриня стрелял, не суетился. И хорошо ходил по Зоне Гриня. И слух у него был. И не косячил Гриня, ибо суров был Мавр на личные понятия, и терпел юмор Мавра Гриня, ибо любил Мавр пошутить под настроение, пустить сатирки. И «бельведер» сегодняшний весил нормально, и был довольно большим, не на одного тащить. (И проход в КДЛ госпиталя[71], где лично для Мавра цвели «кактусы» в литровых колбах, если честно уж сказать, нашёл летом Гриня...) Да и в телефониях этих Мавр не очень разбирался, а Гриня с рождения состоял при домашнем... а эта странная «времянка» на втором этаже явно была местом дорогим, очень полезным, на образованного рассчитанным... Может, не как «божий холодец», который сейчас Мавр разрабатывал[72], но потеэнцеал[73] второго этажа инфекционного отделения огромен без бэ, понимал он, и его чутьё подтверждало это. Конечно, козёл Гриня напросился, козла оборзевшего надо было валить, конечно, пёс не то что кусать хозяина не должен, ему и огрызаться нельзя... но по всему выходило как‑то неудобно, несвоевременно – валить здесь и сейчас. И Мавр нашёл решение, одинаковое для всех урок и гопников в подобной ситуации. Единственное.

– Мужчина, Гриня, – сказал он одобрительно. – Никому не позволяй трогать свою семью, – сказал он и поучающе, и с серьёзным лицом, и со скупой уважухой. – Даже мне не позволяй. Я давно ждал, что ты ответишь, как пацан. Молодец, короче, Гриня. Всё правильно, ты прав. Проехали. Клади трубку, как была. Пошли. Дел дох** у нас с тобой, partner.

Гриня положил трубку, как было велено, и прошёл мимо Мавра в коридор, не забыв проверить выход на токи. Да, обучил я его, подумал Мавр ледяно. Натаскал падлу. У него аж под веками горело от ярости, сердце лопнуть было готово, так ему было нужно зарезать козла... Надо искать замену. И надо сейчас успокоиться, подышать, не показать, что чмошник городской уже труп. Телефон бы пробить, как оно всё работает... Ни одного телефонного номера в городе (да и вообще по жизни) Мавр не знал, а переговоры с взбрыкнувшим бампером сейчас были опасны. Для бампера. И для дела. Не надеялся Мавр, что ещё раз сможет выдержать, не сорваться.

Вдруг Гриня вернулся в сестринскую. Мавр даже попятился на полшага, но Гриня держал руки на виду.

– Я придумал, как проверить телефон можно, не выходя из «времянки». – Он взял трубку с журнала, положил её на рычажки, снял, послушал гудок, набрал 09.

– Городская, – сказал встревоженный женский голос.

– Патрульный рядовой Семёнов, прошу сказать точное время и дату для оформления ареста нарушителя, – сказал Гриня.

– Ноль часов три минуты, тридцатое декабря, – ответила привычно дежурная. – Слушай, патрульный Семёнов, что там на улице творится, скажи, пожалуйста? Почему так светло?

В этот момент Мавр резко надавил на рычаг. Гриня поджал губы, но не стал спорить. В принципе, Мавр поступил верно. Возможно, гитику (а сомнений не было, что второй этаж целиком есть гитика, система, локаль) можно истратить за раз, чем меньше её трогаешь, тем она дольше проживёт.

Ничего нельзя тут трогать. Ничего нельзя выносить отсюда. И сюда надо возвращаться одному. Без Мавра.

– Нормально сообразил. Ты знаешь, во сколько связь вырубилась тогда? – спросил Мавр, поневоле впечатлённый.

– Нет, – соврал Гриня, – без понятия.

Мавр вранья не заметил, не было оснований у него это враньё выкупить.

Он залез пятернёй под шлем на затылке, почесался, морща и комкая пергаментное тёмное лакированное лицо.

– Вертится что‑то в башке... Я вроде слышал, что вроде сразу же всё вырубилось... – сказал он. – Но вот же, работает связь‑то, там, в прошлом, как заново, как пластинка... Мы когда бабе ответили, мы её запустили, ты понял? – сказал он. – И теперь она снова заново, только без бабы!

– Надо ещё проверить всю систему на выход, – сказал Гриня. – С трубкой вот как быть? На телефон? Или как было? – Он, собственно, не у Мавра спрашивал, а просто вслух.

– А если её как было – тётка дозвониться не сможет ведь?

– Никто не сможет. Трубка снята – телефон занят.

– Ну я тебя понял. Клади, чтобы можно было дозвониться. – Гриня кивнул. Он не верил, что «времянка» такого объёма, будучи запущена, всякий раз возвращает себя на старт физически, дублирует изъятые предметы, сама снимает трубки с телефона... – Ладно, – сказал Мавр, – вернёмся – покумекаем. Надо обмозговать, потолковать кое с кем, тоси‑боси. Хорошая находка. Хоть и неврубон пока, что с ней делать. Не учёных же сюда вести: на хер, с какой стати... Но в прошлое звонить – не мелочь тырить по карманам. Вообще нычку знатную открыли с тобой, Гриня, слышь. Пошли, столовую провесим, и будем уже домой. Второй туалет не желаю сегодня ломать.

– Проверять на выход не будем?

– Сегодня нет. Иногда надо дать гитике время. И этой надо. Уж очень здоровенная. Так чую.

Больше они это не обсуждали.

– Кухню открываем, и всё на сегодня, – сказал Мавр уже в коридоре.

В столовой осторожно осмотрели ещё раз «семьдесят седьмую» вазу с камышом, телевизор внимательно осмотрели (и нашли, что из телика вытащены предохранители; Мавр хохотнул: «У нас зам по воспитательной тоже такой х***** страдал, падла, под праздники» – Гриня никак не отреагировал, он был занят мыслями о телефоне), бадью для кипячённой воды осмотрели (она была почти полной и тёплой). На столе с газетами стоял ящик с щелью для денег и надписью «ВОЕННОСЛУЖАЩИЕ КАПУСТИНА ДЛЯ АРМЕНИИ», его не тронули. Потом перешли к собственно «раздатке». Заперта она была изнутри на щеколду, как тот сортир. Щеколда была посерьёзней. Но была и приличная щель, и дверь явно уже когда‑то ломали, она киксовала в раме. Мавр пригляделся, просунул в щель нож, упёр в полотно щеколды, покачал дверь, ища свободное положение – и в несколько движений ножом «отцарапал» щеколду.

Первое, что они увидели, был тихо кипящий чайник.

Это был такой подарок, такой ништяк, что Мавр аж первым полез проверять, у него даже сердце захолонуло, только теперь от радости. Да, полный чайник, с чайными нифелями внутри. Да, плита выключена. Точно, выключена! Стоит чайник с чаем на выключенной плите и кипит! Полный, кипящий самостоятельно чайник. Мавр вытащил из рюкзака и напялил тяжёлую варежку‑«бралку», очень осторожно приподнял чайник, подождал, держа, бурлящего, на весу, поводил голой рукой между дном чайника и конфоркой. Конфорка может быть чуть тёплая, а то и того нет. Выключена плита. Мавр опустил чайник.