Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

– И где здесь лампочка? – спросила Ольга с остаточной истеринкой.

– Не здесь, – сказал Фенимор. – Здесь, – И указал на свою грудь. На сердце.

Ольга всплеснула руками.

– Это ваша долбанная фантастика! – воскликнула она.

– Это, Хозяя, наша долбанная фантастика, – сказал Туранчокс, опередив Фенимора¹³. Фенимор с любопытством глянул на него.

– Поверил?

– Давно здесь сидим, – сказал Туранчокс скрипуче. – Ладно. Вадим, что делаем?

– Я на выход, ребята. И срочно, не по плану. Там Весёлой в Зоне, а непонятка создалась очень большая. Сколько эта лампочка будет гореть, что будет, когда заработает телевизор, и заработает ли он – хер знает. Но у меня очень свербит чуйка, говорю вам. Вы тут запирайтесь, ждите подкрепления. Никто сейчас воевать не явится, это точно. А если явится – либо баран-одиночка, либо два барана-одиночки, не больше. Думаю, на народ утром не скорбь панику нагнала.

– Типа, это Зона всех выгнала? – с сомнение спросил Туранчокс. – Чтобы не шатались, пока лампочка?..

– Типа, да.

– А ты?

– А я в Зоне не был в тот момент.

– А мы с Олей?

– А у вас было чем заняться. Оля по стенкам бегала, а ты во дворе сидел, мешком ударенный.

Туранчокс открыл рот. Закрыл рот.

– А Серёга Весёлой?

– А он меня ждёт, в том и дело! Запирай тут всё, и проводи меня, Женя. Ольга!

Она обернулась с порога «сейфа».

– Ты, Оля, держись и надейся… и вот ещё что.

– Да, что ещё? – с обычным своим напором спросила она.

– Часто в глаз Николаичу не свети, – сказал Фенимор. – Вдруг он вообще в сознании. Всё видит. А ты ему в глаз фонариком.

– Дур-р-рак! – крикнула она и умчалась. Свернув направо, в питейную, а не налево, к мужу.

– Ф-фу-у! – сказал Туранчокс. – Вадим, что всё это может значить?

– Без понятия, Жек. Но надо пошевеливаться, это точно. Рация, значит, чистая, работает, как на Земле?

Они вышли из «сейфа». Туранчокс загремел замками. Отсюда до «Главного выхода» было – через общий склад пройти между полок со снарягой, да в запасную дверь в «артельную» сунуться за рюкзаком.

– Да, всё работает. Только я не знаю, на какой частоте Антипов работает. А то бы я его предупредил.

– Да он уже десять раз вылетел из Зоны, я думаю, если его отпустило.

– Болтают по многим частотам, но я не слышал. Да и когда, ты же сразу позвал. Вот будет смешно! Интересно, Антипов женат?

– Видишь, – сказал Фенимор, надевая рюкзак, – уже юмор и сатира попёрли. Мы такие, трекеры, мы не пропадём, а если пропадём, то весело.

Туранчокс отпер «Главный выход». В склад брызнуло солнце. Девять часов двадцать минут. Зона с задов очень близко подходила к Бару, граница её начиналась уже во дворе, по эту сторону забора. Здесь она¹⁴ была украшена пограничными столбами разной высоты и искусности выделки с гербами СССР, Америки, Австралии и ещё какими-то. На стенке забора, у самых ворот (раскрытых ещё в земные времена, шесть лет назад) висел традиционный умывальник. Этих ворот довольно долго боялись, потому что на самой линии створа первые посетители котельной, спасатели группы старины Димана Негуляева, нашли единственную известную, хотя и не опознанную наверняка, жертву Зарницы. Тело пожилой женщины без головы и рук принадлежало, видимо, уборщице и сторожихе Медуновой. Естественно, все подумали, что в воротах сидит злая гитика, долго не решались даже труп трогать. Провели обходной трек через забор, специально лесенку соорудили. Но потом, когда Петрович и Фенимор облюбовали этот самый склад и вообще котельную, труп, с молитвой обрисковав, зацепили петлёй за лодыжку и вытащили на нейтралку, а ворота провесили уже всерьёз. Ничего там не нашлось, в воротах, ни стерегущего, ни даже разряженного, и никаких остатков. И ништяков с поведением поблизости не валялось. Самая близкая к Бару гитика, кривая длинная «мухобоха», лежала за забором метрах в ста, левее негуляевской тропы № 2, аккуратно обсаженная вешками. Отчего погибла женщина и почему её часть сохранилась – так и осталось загадкой.

– Стоп, – сказал Фенимор, уже сойдя с крыльца, уже почти одной ногой в Зоне, уже предвкушая по привычке минутный паралич этой ноги, обычно пережидаемый им в неспешном, неделовом разговоре с Николаичем, провожавшим его неукоснительно, присевши на крыльце на табуреточку, и уже тут же подумав, что сегодня паралича не будет, и это будет ещё один тест… – Женя, отдай-ка мне мою схему.

Не говоря ни слова, Туранчокс отдал. Фенимор подпалил листок зажигалкой и крутил его за уголки, пока схема не сгорела. Управляя небольшим пламенем, он вдруг спросил:

– Женя, а что у нас со «скорой»?

– В каком смысле? – спросил Туранчокс. – Куда ехать? Кто?

Фенимор уронил огарок бумажки и повернулся к нему. Он уже работал. Он был на выходе.

– С машиной нашей что, как, я тебя спрашиваю.

– На ходу, – пожал плечиками Туранчокс.

– Заправь до упора. Ещё полную канистру. Рацию туда. Один, нет, два набора. Оружие, патроны, комплект. Два.

Туранчокс, приоткрыв рот, вытащил очешницу, достал свои чудовищные очки, надеваемые в исключительнейших случаях, обеими ладонями поставил их на нос, и уставился сквозь них, как будто издалека, на Фенимора. Однако, молча.

– Понял? – спросил Фенимор, подождав.

– Я понял. А зачем, ты не скажешь, случайно?

– Если всё, как я ожидаю, за машиной сейчас придёт Серёга. И поедем.

– Куда, Вадим?!

– Ц, в пампасы, блин. В Зону, в Зону. Давай, Женя, мне туда десять минут, Серёге обратно десять.

– Ага, – сказал Туранчокс. – Но ещё час ты ему будешь там объяснять, чего хотел.

– Скорее, он мне. А мне не нужно.

ГЛАВА 12

Первые десять шагов по Зоне он сделал, как впервые вообще. Он отлично помнил ощущения перворазника, пытался сравнивать, но это было несравнимо, и он остановился, опустив голову. В животе правильно и штатно сосало, но сосало вхолостую, потому что нечего было сосать. Ни «приветствия», встречавшего Фенимора мгновенно, прямо на границе, ни несильного, но явного особого запаха воздуха. Как открытую дверь всем телом вышиб. Несравнимо. Как по Земле иду. Всё у меня сейчас от разума, а не от нутра.

Так.

Он закатал рукав. А кожа-то реагировала правильно: и гусиная кожа была налицо, и волоски стояли по стойке смирно, ни один не сачковал, не прикидывался. Он несомненно был в Зоне. Осторожней, чем обычно, но с обычной своей скоростью, он двинулся по личной тропке, отмеченной личными приметами, трещинками, веточками, камешками, очень внимательно, сверхвнимательно оглядываясь, всматриваясь, вникая, сличая, рассматривая, запоминая окружающее его инопланетное пространство, прикинувшееся обычным земным, но подаваемое ходиле в ощущениях с нечеловеческой отчётливостью. Чего сегодня не было.

Никогда не врал солнечный свет. И сейчас он не врал. При пересечении границы солнечный свет сразу понизил тональность. Как всегда, как множество раз до того. Зона работает, работает Зона, всё под током, всё тут наготове, только включи… Никто точно не мог сказать, физическое ли свойство это глобального атмосферного спецэффекта, нависшего над Зоной, или это её воздействие на глаза конкретного посетителя. (Никакой же дурак, даже учёный, не потащит в Зону оптику для измерений.) До сих Фенимор не прекращал разговоры разговаривать со знакомцами на тему «а неплохо бы, братан, обменяться опытом, а? вот у тебя в глазах темнеет, как ты за границу вышел?», и общество давно воспринимало эту его бестактность с напряжённым, но и юмористическим уважением, как некий простительный заскок в манерах авторитетного рейтингового трекера, реагировать на который обычным образом (ударом стулом, например) совершенно излишне. Втолковать, насколько полезен для сохранения жизни обмен опытом Фенимор кому-либо отчаялся, да и сам он был суеверен не меньше, чем любой из братьев Малиновых. Так что он понимал¹⁵. Ему самому-то в принципе не был нужен свет: он с первого, достопамятного во всех отношениях, выхода отлично видел в темноте, одарила его Матушка, спасибо ей. За динозавров да за Николаича. Помнится, месяц в себя прийти не мог, так было страшно, что это он облучился чем-нибудь, или отравился, или с ума сошёл. Не выдержал, обратился в санчасть разведбата. Военврач майор Фоминский, вечная ему память, осмотрев его, сказал: ты, юноша, такой уже шестой, никто пока не помер. А рецепт тебе такой: держи рот за зубами, если не хочешь пропасть без вести не в Зоне. Купи у американцев тёмные очки. И больше не морочь мне голову, пока ногу не оторвёт, у меня поважней дела есть. Или ты хочешь, чтобы я тебя учёным объявил? У них много места в московских подвалах. Изучать тебя будут, вечно. И что – привык, конечно. Очки купил, авиационные. И больше языком не трепал.

Да, трекеры не обсуждают свои патологии, есть на это очень серьёзные причины, и суеверность здесь очень в двадцатых номерах списка, но благодаря своей бестактности и привычке к ней окружающих, Фенимор знал-таки, что возбуждением сетчатки страдает (и некоторые действительно страдают, доводясь до психозов и даже инсультов) не меньше трети от постоянно выходящих. В любом случае, отличного качества драки или состязания в недурной стрельбе в полной темноте – случались. Впрочем, лучше уж предельные стадии ноктолопии, чем как поразившая Шрайбикуса радиочувствительность, доведшая мужика до самоубийства. (Ну как – самоубийства? Упросил ребят его застрелить. Это уже в Беженске, в клинике у…) Абсолютная память, как у Анаши прорезалась после «оборотного» трека на Пятом Углу тоже не сахар, и не соль, и не известь негашёная, судя по результату. Застрелился. Прямо на скамеечке у «Труб».

Так что мне-то грех жаловаться – и днём глаза не режет, и веки непрозрачные. Весёлому вот повезло приехало – попустила ему Матушка, ничего не выпятила у бандита, не утрировала, никакой не пометила мутацией. Не изуродовала. Ну, если не считать ритуального небольшого поноса на «приветствии». Но это нервное. Человеческое. Адаптивное. Легко демпфируемое при доступности-то всяких новомодных в России иностранных прибамбасов для гигиены. А вот характер Матушка ему поправила. Золотой стал человек, вернувшись. Впрочем, он и был им наверняка, только скрывал, чтобы пацаны не смеялись…

Итак, свет понизился, неважно, по-настоящему, или у меня в голове. Примеркло. Это во-первых. Но и в-единственных, потому что нет запаха, и нет ощущения, что ты внутри трансформаторной будки, ощущения общего у всех без исключения ходил. Так что проверки боем не избежать никак. Но ты же знал, что так и так не избежать, дружище Фенимор, если уж втемяшилось в голову очередное твоё безумие сыграть в кости с костяной старушкой?

А ты заметил, как ты ловко перескочил через Вяткина? – спросил Бубнилда с огромным ехидством. – Когда Шрайбикуса вспомнил?

Тут тропка упёрлась в «мухобоху», к которой Фенимор и направлялся на самом деле, благо лежала она по пути к кладбищу, и Бубнилда враз отскочил, пинка не дожидаясь. Итак, всем проверкам проверочка. Вот она, в последнем шаге.

Гитика-невидимка, атмосферными явлениями не отмечаемая, широчайше распространённая тварь неизвестной природы. Не очень смертельная сама по себе, если в ней, конечно, не стоять столбом, да ещё закинуться перед проходом промедолом.

Конкретно эта «мухобоха», известная очень давно, была одинокая, пути никуда не перекрывала, питалась каким-то копеечным мусором без признаков мутаций с поведением, поэтому лежала себе и лежала в загородке из вешек, никто её не трогал, не ништячничал на ней, – никого и она не трогала. Фенимор достал гайку, покатал её по ладони, полуприсел и пустил гайку по краю гитики, прищурившись: на «риску» по краю «мухобоха» отвечала степенно, но ярко: несуществующим бенгальским огнём вертикально вверх невысоко по всему своему кривому периметру. И запах не противный. Не бенгальскими пахнет, а, скорее, сгоревшей картошкой.

Нулевая реакция поразила Фенимора. Он надеялся на неё, но не смел ожидать. Настолько это непривычно. Загадочно. Какая-то невероятная обманка. Смертельный подвох. Гитики не прячутся. Если они начнут прятаться – конец всему нашему богоспасаемому трекерству. Гайка проскакала, остановилась, помедлила, свалилась с ребра на бок.

Вторую «риску», уже с сухой марлей, Фенимор бросил навесом в самое тело гитики. Тут должно было «мухобохе» уже проснуться всей, сбить «риску» наземь и поплясать на ней электричеством, с вонью и треском. (Из-за этой реакции «мухобохи» довольно долго принимали за тяжёлую локаль, за какую-то электрифицированную разновидность «говнодавки». Но гравитацией «мухобоха» не баловалась.)

Нулевая реакция. И на третью «риску» нулевая. И на четвёртую.

Всех гаек мира не хватит, чтобы убедиться, подумал Фенимор. Просто представь, что ты на пике трека, слева-справа «королевы дорог», назад в Зоне не бывает, а впереди всего лишь небольшая «мухобоха». Детский ведь сад, средняя группа. Ну стеганёт тебя железной крапивой по внутренностям, ну обгадишься от боли, ну покатаешься на той стороне по кочкам, пытаясь набрать воздуха на крик да мат. Ну сознание позволишь себе потерять на той стороне. А кровоподтёк по всему телу через какой-нибудь месяцок почти будет незаметен. Ведь нет ничего неубойного поблизости? Нет. Так что повезло тебе, Фениморище, с «мухобохой». И рядом, и не очень злая, и постоянная. Не гневи Матушку.

И ведь какой приз, какой ништяк, какой трек тебе бластится, если ты прав?

Нельзя было раздумывать. Ещё Бубнилда вылезет, трус первостатейный. Фенимор вошёл в гитику и спустя четырнадцать шагов вышел с другой стороны, на редко используемый, но безопасный отнырок дублирующего трека к кладбищу. И тут же, обозвав себя очень грязными словами, мысленно поставив перед собой святые лики своих девчонок и молясь им, он повернулся кругом, вошёл обратно, и спустя четырнадцать шагов назад оказался на исходной.

Ноги подкашивались, но несли его по тропе от несработавшей ни на вход, ни на назад гитики прочь как молодые и семимильные. Хамить он не хамил, не лез на обочины, не срезал углы, в нужном месте, где когда-то отметил (или показалось ему) спецэффект, «рисканул». Добрался до навеки выезженной-выхоженной в степи лысой дороги от города к военному кладбищу (закрытому ещё в семидесятых почему-то, никто не знал, почему), повернул налево. В облезлой неухоженной рощице квёлых топольков и акаций перед заколоченным вагончиком сторожки, ждали его со снаряжением на весь грандиозно задуманный, наполовину провешенный трек, назначенный стартовать именно мать-мать-мать сегодня, Весёлой и Барбос.

Весёлой не выдвинулся, разумеется, навстречу, ждал на месте, прислонившись к дереву. Барбос сидел – ну как это ещё называть? припал к земле? стоял на согнутых? сидел – на обычной лёжке, дальше у забора кладбища, где давно выломал себе полянку в деревьях. Фенимор издали старался понять, в сознании ли ЛИАЗ, двигается ли, не постиг ли его паралич, как «мухобоху» или Николаича, но ничего не понял: Барбос всегда отлично прятался и на несколько суток притвориться обычным остовом некогда популярного советского автобуса было ему нипочём, как лапой об асфальт.

Веселаго трясло. И он был очень серьёзен.

– Ты опоздал, Вадим.

– А ты в окружающей природе не ощущаешь, что сегодня опоздать нормально? – спросил Фенимор, толкая кулаком протянутый для приветствия кулак в перчатке без пальцев. Никак не отучить дурака от перчаток.

– Есть такое дело. Барбос в отключке. И вообще.

Фенимор сразу остановился.

– Что – «вообще»?

– Как на тонком льду. Неужели ты не чувствуешь? Потрескивает.

– Чувствую. Не так, как ты, но я тебя понимаю. Я как в будке высокого напряжения с завязанными глазами.

Весёлой покивал. И приготовился сказать «Вадим, давай табанить», но Фенимор опередил его:

– Подожди. Как ночь прошла?

– Барбос притащился в девятом часу. Мы с ним в него уложили, я перекусил, лёг спать.

– Где? В Барбосе?

– Ну да, – сказал Весёлой. – Ну надо же мне привыкать к нему, наконец…

– Надо. Дальше?

– Привык. Заснул, то есть. Он урчит, кстати, как кот, оказывается, когда не грохочет.

– Дальше, Серёга.

– Это относится к делу. Я проснулся в три часа от тишины. И он осел сразу ещё так, «пух!», как будто все колёса спустили, и носом в землю. Я «Барбос, Барбос!» – ноль реакции. Я вышел, осмотрел его, а что поймёшь? Автобус и автобус, ну с ногами. Не реагирует и не работает. И с тех пор в отключке. Тёплый, как всегда, но не работает. Ну я на «товсь» и начал тебя ждать. Часов в пять по тропе какие-то прошли из Зоны к границе. Далеко, не разглядел. А ты ещё и опаздываешь! Ещё пятнадцать минут и я бы…

– Значит, вот что. Зона в отключке вся. Как я понимаю. Как будто телевизор поставили на ожидание, понимаешь?

Весёлой почесал щёку, потом – нос.

– В отключке Николаич тоже. И все гитики. Понимаешь?

Весёлой усмехнулся.

– Я только что «мухобоху» на входе прошёл вперёд и сразу назад. Вообще ничего. Ноль реакции.

– Николаич опять умер?

– Не как обычно вне Зоны. Не зловещий мертвец. Просто как кукла. Паралич. Но зрачки реагируют.

Весёлой оглянулся на Барбоса.

– Вот-вот.

– Типа, полагаешь, такой «глаз бури»? – спросил Весёлой.

– Не знаю такого. Полагаю, затишье перед бурей. Ну помнишь, Яна покойная пророчествовала, потрясения, затишья, высоко, подземно, космос видит землю, мёртвые умрут, живые оживут, весь этот бред её.

– Никогда не считал её бред бредом, – резко сказал Весёлой.

– Никто не считал, – возразил Фенимор.

– Ну, хорошо. Допустим. И что? По-моему, надо табанить так, чтобы аж воду из реки выплеснуло, – сказал бывший волжский новый русский бандит. – Сколько я за тропой не смотрю всё утро, ни одного ходилы на выход, кстати.

– И даже больше. Даже на нейтралке ни одного не осталось. Кроме Туранчокса да Ольги при Николаиче. Ломанулись от Зоны прочь всем кагалом. Я наблюдал, чуть ли не драка на остановке у бомбил. – Тут Фенимор подумал о Грине Платонихине с его кагалом, но не стал упоминать об этом. Всё равно пересечения не предвиделось даже в обычных обстоятельствах. – Короче, ведомый, план у меня такой. Выход не отменяется. Но модифицируется.

– Во бля! – сказал Весёлой с выражением.

– Сейчас ты, ты – поскольку ты в Зоне уже полсуток – идёшь в «Две Трубы». Пятнадцать минут. Двадцать. Там тебя ждёт Жека с «рафиком». Всё заправлено, и в салон ещё канистры положены. И стандарт снаряги с оружием на двоих. Садишься за руль и едешь сюда. Только обязательно выйди за границу на нейтралку, обнулись от греха. Сообразил?

– Я пока слушаю, – сказал Весёлой, видом делаясь всё безмятежней и безмятежней.

– Здесь я к тебе подсаживаюсь в машину, не теряя времени на перегрузку снаряжения, и мы с тобой едем туда, куда и собирались идти. Как, сука, настоящие земляне по настоящей Земле. Туда по карте по дорогам семьдесят километров. По Земле. До темноты обернёмся по-любому, Серёга. Два часа туда, два часа обратно. Рывком.

– Как по Земле, – безмятежно сказал Весёлой. – Рывком.

Фенимор очень медленно, не резко, демонстрируя, положил руку Веселаму на плечо и сказал:

– Я этот выход пять лет готовил, Сергей. Я сейчас в злую гитику ходил ради него. Если ты со мной, то ты со мной. Если нет – пригони мне «скорую». Решай, некогда. Лёд ведь трещит, ты, блин, прав как, в натуре, Пифагор. Когда лёд треснет – всё станет как-то иначе, я чувствую. Тогда и пяти лет не хватит.

– А что ж ты сразу не на машине… А! – Весёлой явно правильно сообразил, почему. – Вадим, меня отсюда выдавливает, бля буду.

– Ты меня здесь дождался. На слове.

Весёлой чертыхнулся.

– Приведи мне машину, Серёга, – попросил Фенимор.

– Да если там всё выключено, зачем туда ехать?! – матом сказал Весёлой. – Что ты там найдёшь?

Фенимор молчал.

– Ф-фу-у-у-у, ладно, я за машиной, – сказал Весёлой, снимая с груди аварийный рюкзачок, а автомат (местное изделие – оригинальное железо АК-47 в резном палисандровом обрамлении), наоборот, вешая на шею, – что некогда, то некогда, тут не поспоришь. Решу в пути. Жди.

И он ушёл. Смотреть ему вслед Фенимор не стал, сразу направился к Барбосу. Вокруг на пару сотен метров было безопасно, хотя кладбища, начитавшись своих Стругацких, трекеры боялись. Там, у Стругацких, на кладбищах в Зоне оживали мертвецы, вылезали из могил и шли по домам. У Фенимора имелось оснований бояться кладбищ, могил и живых мертвецов раз в тысячу больше, чем у читателей фантастики, но на данном кладбище не было даже завалящей гитики, его провешивали несколько раз, чтобы выходить на бетонку в районе Баков напрямик от перекрёстка «Пять Углов» – «Город» – «Две Трубы». Некоторые, что поотчаянней, даже устраивали в аккуратных кладбищенских рядах тайники с ништяком или с (совсем уж в первые времена Зоны, когда, как и везде, в Зоне действовал указ Совета Народных Комиссаров от 18 декабря 1918 года) с оружием.

Барбос, уткнувшись рылом в газон из сорнотравья на самом краю своей полянки, лежал неподвижно. Трёхметровые паучьи лапы были поджаты кроме одной, средней правой, она была вытянута во всю длину и определить, где у неё колени (или суставы, или как они у пауков называются, Фенимор не знал и всё забывал посмотреть в энциклопедии в «Двух Трубах») было невозможно. Здоровенный железный уголок миллиметров шести толщиной, поросшей шерстью разной длины из нитей крепкой ржавчины. Вырвать хотя бы одну шерстинку (учёные умоляли, ноги были готовы целовать, городская «мехня», живой в руки не давалась, а уничтоженная – практически на глазах рассыпалась на ничем не примечательные железные и жестяные части земного производства) Барбос сначала вроде бы и позволил, но потом, когда Фенимор принялся за дело, застрекотал, забил ногами в степь, вышибая острые глубокие ямы и вырвался. Боль он чувствовал, как живой.

Фенимор подошёл вплотную, погладил и постучал Барбоса по борту, заглянул в разбитые фары, остановился, положив руки на передок кузова. «Мех» ему показался обычно тёплым, но сам-то он был горячим…

– Барбосик, зёма, – сказал он. – Ты, если слышишь, потерпи. Это Матушка что-то затеяла. Это не только с тобой одним.

Они были знакомы с незапамятного 87-го года. Именно этот жёлтый, любовно ухоженный ЛИАЗ государственный номер 05–90 ДП служил вместе с Фенимором в вч ХХХХХ, площадка 62, 5 ГЦМП «Капустин», РВСН, СА, СССР, Земля, Солнечная система, Млечный путь, Вселенная № 13, вторая слева зелёная пешка на домашней шахматной доске пятнадцатого писаря главного управления канцелярских принадлежностей тридцать третьего с начала вторых времён и.о. Бога. То есть, разумеется, наоборот, Фенимор с ним служил. Означенный ЛИАЗ от самого своего рождения в середине семидесятых исправно исполнял роль рейсовика, отвозя по утрам из части в Капустин («площадка 10») офицеров сменившегося наряда и вечером привозя офицеров заступающего. Ну и плюс вместившихся страждущих, потому что мотовоз – мотовозом, но на автобусе было на полчаса быстрей и удобней. Номер автобуса Фенимор запомнил случайно – с ним совпадали последние цифры фениморова военного билета. И посреди эпической свалки с «мехнёй» на Автовокзальной площади три года назад, когда ведомые американцы уже читали свои демократические молитвы, военспец контрактник Вадим «Фенимор» Свержин внезапно узнал его, опустил автомат и…

Послышался звук двигателя. Фенимор не позволил мысленной пурге на тему «в Зоне ездиют машины!» даже и начаться, забил её в студень воображаемой лопатой. Бубнилда тоже смолчал. Бубнилда отличный парень, верный друг, трепло, знающий, когда не надо. Сейчас было в высшей степени не надо.

«Скорая» артели была на самом деле машина «скорой помощи». Старинный ходкий плосколицый «рафик» Магаданчик выменял за японский телевизор в Средней Ахтубе у какого-то замглавврача. Машина была почему-то почти новенькая, только кожзаменитель и пластмасса либо покоробились, либо потрескались, а так её даже перекрашивать не стали, а артельный «каблучок» отдали в безраздельную хищную власть Туранчокса. Вот белая буханка с красным бампером вывернула на кладбищенскую грунтовку, Фенимор похлопал парализованного Барбоса по носу, сказал: «Увидимся» и пошёл навстречу машине сквозь рощицу, дивясь краем сознания явлённой ему свободе выбора направления. Можно обойти вот этот ободранный тополёк справа, а можно слева. Фенимор обошёл справа. Начинаю хаметь, как щенок на втором выходе, подумал он. Но чувство прямой безопасности, родившееся и повзрослевшее до совершеннолетия за час, проведённый в сегодняшней Зоне, стояло как-то очень прямо и очень надёжно, и не было проявлением хамства – или основой для него. Нет, полное уважение к Матушке никаких изменений, никаких мутаций не претерпело. А если я просто их не вижу, думал он, то конец моей чуйке, и надеяться больше не на что, это смерть, мне и девчонкам моим. И никак иначе, но никак иначе и не пойдёшь сейчас, нет другого пути. Катёнок, Майка, девки мои, если что – я старался, я так старался, я изо всех сил. Я даже одного динозавра убил один на один, ни в какой книжке не нарисованного.

Весёлой остановил «скорую» впритык к рощице. Наружу не вышел. Фенимор сел в кабину на место врача, положил локоть на кожух двигателя. Весёлой курил, но Фенимор ничего на это не сказал. Опустил стекло.

– Ты вообще машину водить умеешь? – спросил Весёлой.

– Учился на «козлике», как раз вот тут, на полигоне, – ответил Фенимор. – Разберусь, если что.

Весёлой ловко выплюнул окурок в своё открытое окно, рванул рычаг, и, скособочившись и высунув башку свою стриженную наружу, стал рывками разворачиваться. Фенимор упёрся рукой в панель, прижимая себя к креслу.

– К бетонке? – спросил Весёлой.

– Да. Напрямик по степи не…

– Это ясен пень, – оборвал его Весёлой.

– Ты вроде как с претензией ко мне, ходила.

– Я вам, сукам, никогда мою «семёрочку» не забуду, – сказал Весёлой. – Мчались бы сейчас, как Эдди Мерфи.

– Какую «семёрочку»? – поражённо спросил Фенимор, упираясь. «Скорая» скакала по кочкам тысячу лет не езженой грунтовки вдоль возникших справа рельсов «котельной» ветки, лежавших почти вровень с дорогой.

– Гэ, сука, сорок шесть пятьдесят шесть вэ дэ! – ответил Весёлой зло. – Бежевая! Восемьдесят девятого года.

Фенимор промолчал. Такая была у Весёлаго отдушина. Редко он к ней прибегал, чтобы обложить его или Николаича, поэтому всякий раз Фенимору упоминание о «семёрочке» было в новинку. Рельсы ушли в пустырь правее, канули в страшном даже издали зеве врат территории складов Военторга, откуда никто не возвращался и где по ночам выли по-собачьи призраки. Дорога как-то незаметно обрела покрытие из трещиноватого серого асфальта, причём кочек на ней, по ощущениям, наоборот, прибавилось. Северная трёхметровая кирпичная стена приближалась, сверкая гранями окаменевшей побелки, и вот машина въехала под её сень. Этот трек был не провешен никем, потому что на дороге, в середине её на «складском отрезке», громоздилась многоуровневая система гитик, в то сторону, откуда они ехали, оскалившаяся невидимо огромным, от складской стены почти до самого руслица Ближнего «кубиком Рубика». Собственно, это была ещё одна стена, девяностометровая, только невидимая, преграждающая дорогу и весь пустырь слева. Поэтому склады и обходили ближе к городу, хотя из тела системы, и с пустыря, и из русла ерика манили трекеров россыпи ништяка: на пустыре, наскоро опутанном колючкой, располагался временный склад галантерейно-скобяных товаров. Большую партию мебели привезли незадолго до Вспышки в город, а всё сопутствующее, всю фурнитуру и мелкое железо в ящиках под целлофаном и брезентом складировали здесь. На пару дней.

Фенимор видел его в работе дважды, а Весёлой в одном из выходов сразу четырёх товарищей, включая ведомого, потерял в четырёх последовательно преграждавших путь «Рубиках».

Весёлой прибавил скорость.

– Ну, что, старшой, окропим снежок красненьким? – хрипло сказал он и переключил передачу. Фенимору очень хотелось зажмуриться, но глаза сами собой лезли на лоб и набирались откуда-то телескопической мощи. Не меньше сотни «рисок» разного возраста на асфальте глубоко в теле гитики («Рубик» не «вырисковывался», его изредка можно было унюхать, когда он был свежим, он пах горячей сталью) окружала две слипшихся от крови кучи одежды и снаряги. Автомат одного из погибших лежал там же, на асфальте, а вот второй человек, умирая почти рядом со стеной, в агонии крутанул свой РПК на ремне, как пращу, и пулемёт, взлетев, повис на кронштейне настенного фонаря. Фенимор не знал этих двоих, сколько-то времени назад помнил только их имена, но уже забыл.

«Рубик» был проходимой злыдней. Тут всё дело было в стрессоустойчивости. Если со стороны зрелище разъятого на квадратики человеческого тела путём поворота каждого из квадратиков вокруг произвольной оси приводило наблюдателя в шок, то сам обладатель разъятого тела, вдруг обнаруживая себя в реальности персонажем буржуазного Дали, остаться спокойным и не делать резких движений в принципе не мог, хотя единственная надежда на спасение в этом и заключалась. Но… судорога, рывок – и визуальный спецэффект овеществлялся, и порубленное осколками расколотого объёмного зеркала тело в беспорядке частей оседало внутри одежды наземь, и куча квадратных кусков мяса начинала сочиться вязкой, мгновенно охлаждённой крови.

– Рубик-джян, я тебе одну умный вещь скажу! – заорал Весёлой, и на этом месте Фенимор закрыл глаза. Только бы он на них не наехал, подумал он зачем-то, он ведь тоже сейчас зажмурился… «Скорая» подскочила на каких-то кочках, накренилась, подскочила, ударилась днищем, поручень рвало из рук, Весёлой давно уже молчал, а потом грянули тормоза и Фенимора швырнуло вперёд так, что подломились локти. Мотор в два фырчка заглох.

Открылась (пахнуло степным ветерком) и хлопнула, закрываясь, дверца.

Фенимор отжал себя (руки болели) от панели, тоже открыл (наскребя ручку наощупь) дверцу и вывалился наружу. С утра он ничего не ел, в баре не завтракал также, даже чудовищных коктейлей своих не пил, поэтому спазмы были очень мучительны. Потом стало легче, и он открыл глаза.

Они проехали весь забор, стояли с другой стороны складов. Справа открывался недурной вид на город, ласково окатываемый приглушённым, но тёплым светом Солнца. Особенно был обласкан штаб Автобата в тридцати метрах от них. Собственно, они проскочили даже перекрёсток этого асфальтового огрызка с навершием улицы Кирова. «Скорая» стояла передними колёсами в неглубоком кювете. Слева, за переездом, виднелись стационарные вешки Бродвея. Впереди была платформа мотовоза «Бетонка». Поистине родные места.

Снова открылась и снова хлопнула дверца. С полуоборота завёлся мотор.

– Вадим, садись, поехали, – сказал хмурый голос Весёлаго.

Фенимор мощно фыркнул в асфальт, разогнав перед лицом пыль, и захохотал. Давясь, он поднялся, залез в машину. Весёлой тут же громыхнул скоростями и тронул назад, разворачиваясь.