Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)

А ты говоришь – не ваш Шугпшуйц, заметил Бубнилда. Ради кого бы вы ещё двумя артелями купно так рисковали?

Шугпшуйц забухал по лестнице обратно, вошёл в комнату, сияя и потрясая какой‑то мокрой спасённой бумажкой.

– Ну, слава богу! – сказал Вадим. – Поздравляю! Не пропало для истории!

– Вот ты, Фенимор, смеёшься, а это важный автограф. Я её две недели искал... Ну, в общем, сейчас будем смотреть. Ты пить, перекусить чего, нет? Ты правда до завтра останешься?

– Иначе меня соседи твои убьют, а я не хочу умирать. Positive reply.

– Давай тогда чайку? Или кофейку?

– Кофейку – давай.

Шугпшуйц достал из тумбочки хорошо закопчённый высокий чайник. Не электрический.

– Растворимый, – сказал он, заглядывая в чайник. – Но настоящий, бразильский!

Не электрический чайник.

– Понятно, давай бразильский... Погоди. Ты на чём его? Погоди! – сказал Вадим. – Не на огне же?

– В смысле – «на чём»? Чайник кипячу? У меня спиртовка хорошая, фирменная. А что? Ты что?

– Блядь, Семён Семёныч! – негромко проговорил не Вадим, и даже не Свержин, а сразу Фенимор, и медленно вскочил с кресла. – У тебя за стеной через коридор живая «крыжка». Ты что творишь, писатель? Нобелевки посмертно не выписывают!

Шугпшуйц – в одной руке чайник, в другой крышка от него, на лице тупое внимание – сел своей толстой задницей на подлокотник своего благодарственного кресла.

– А что? – спросил он снизу вверх замирающим голосом.

– Ты что, всё время спиртовку палишь здесь? – спросил Фенимор.

– Ну да... А что?

– Все эти полгода?!

– Ну не полгода, сколько мы тут? Четыре месяца.

– Сиди и не двигайся, – сказал Фенимор. – Семён, я серьёзно.

Шугпшуйц кивнул.

– Моргать можно, – всё‑таки разрешил Фенимор. Он на пятках вышел в коридорчик. Дверь в комнату с Зоной была прикрыта. Открывалась она от Фенимора, в комнату. Граница Зоны была сразу за дверью, левее касалась стены и захватывала северный угол дома целиком, правее – изгибалась и отдалялась. Фенимор постоял, даже руку к двери, хорошей, деревянной, не как нынешние, фанерные, приложить был готов, но не рискнул, и быстро спустился вниз, к Арсенгалиевым.

Мурад и Лиля что‑то писали в одинаковых общих тетрадях, Лиля прилежно, за столом, с виду восьмиклассница максимум, а Мурад – разлёгшись на диване, с босыми ногами на стене, лысиной к входу.

– Вадик, что? – спросила Лиля, подняв голову.

– Так, Арсенгалиевы, – сказал Фенимор. – Вы же знаете, что у вас наверху живая «крыжка»?

– Конечно, – сказал перевёрнутый Мурад. – Мы туда ни‑ни, что ты. А дети тем боле ни‑ни, когда приходят. Андрей её через потолок чувствует. Ругается на неё. Зато прикрытие, она же стационарная, помечена на всех картах, никто не сунется в Зону через нас выйти. Так и задумано.

– Ну молодцы вы, что уж там, ребята, – сказал Фенимор. – Специалисты по артефактам. Конспираторы эфирные. Я даже не буду про карты... Еду ты, Лиля, на чём готовишь, позволь спросить? Чай кипятишь на чём? А ты – шашлык свой жарить собрался где?

– Готовлю на плитке, – ответила Лиля, помолчав. – Вы же с Петровичем и прислали. С электротоком у нас ни разу сбоя не было, здорово провели.

– Бог благословен, и Матушка милостива! – сказал Фенимор. – Умница, Лиля. Затем мы её вам и прислали, плитку. Но шашлык, шашлык твой, Мурад!

– На дворе жарю, естественно, мангал у меня в сарайке, – ответил Мурад. – Выношу, аккуратно жарю, дров море. Дым не видно, занавески да зеркала же кругом. А запах в Зону сносит, ветер‑то туда.

– Часто жаришь? – спросил Фенимор, зная ответ. Вторник‑суббота, как обычно. Как в Беженске, во дворе на Волжской.

Мурад и Лиля переглянулись.

– Ну раз, два в неделю, – сказал Мурад. – Как обычно, как всегда. При чём тут «крыжка»? Она в Зоне же. А мы тут.

– Аллах видит, и ты, Лиля видишь, – предупредил их Фенимор, – я ни слова грязным русским матом не сказал вам сейчас, друзья мои идиоты. Лиля не виновата, речь о тебе, Мурад, и про Шугпшуйца. А с теми, кто вас сюда заселял и инструктировал, я им поговорю, и им, и не только им.

– Чем поговоришь? – переспросила Лиля.

– Грязным русским матом, – сказал ей Мурад, переворачиваясь и садясь. – Вадим, беда какая‑то от огня?

– За стеной у вас Беда, Беда‑Матушка! – сказал Фенимор проникновенно. – А вы тут, как... Я не знаю, что теперь делать, ребята. То есть знаю. Та «крыжка», что у Скубино сидит, за сорок метров берёт человека с горящей сигаретой на нейтралке. На нейтралке, повторяю. Через обозначенную границу. А вы свою за полгода зарядили и озлобили так, что сейчас надо всем, не собирая барахла, уходить. Вы в каком году живёте, ребята? Девяносто четвёртый сколько лет назад был? Тринадцать лет, как Зона берёт людей на нейтралке! «Крыжки», «фалафели», «шопототамы» эти вонючие! Андрей и Альфия в городе? – обратился он к Лиле.

– Да, – сказала Лиля растеряно. – Андрюшка работает, Альфия в институте. Как уходить, Вадик, а радио?

– А я что могу поделать? – вопросил небо Фенимор. – Хорошо хоть сквозь стену она не плюнет. Но лопнет, выплеснется, взрыв, пожар! Сгорите же, как обычные люди на обычной Земле! Стыда не оберёшься, шёл трекер по городу и попал под машину. Кто приедет, кто тушить будет, как? Дом‑то восстановится потом за год‑другой, но а вы‑то?

Как же я много говорю, подумал он.

– Вадим, уходить нельзя! – сказал Мурад. И тут же Фенимор заметил, что Лиля сжала губы в полосочку, и понял, что это – всё. Конец её доброму к нему отношению. И никуда она лично не уйдёт. Сгорит на посту.

– Мы никуда не уйдём, у нас радио, Вадик, – сказала она, вея инеем. – Эфира ждёт вся Зона. Всё Предзонье. Все люди.

Мурад покосился на неё, отложил тетрадку и сложил руки на коленях, поставил босые ноги аккуратно. Лиля стояла за столом, подобно отличнице на комсомольском собрании, и сквозь её ледяную уверенность в правоте комсомольского дела било пламя её же огненного сердца, в полторы «крыжки» мощностью.

Прекрати острячество, сказал Бубнилда. Всерьёз всё, ты ведь почуял «крыжку» издали, трекер, так что оставь свои жалкие хаханьки, выключи своё внутреннее остроумие. Много у тебя друзей?

Уже намного меньше, ответил Фенимор, и тем легче.

Сначала выведи их отсюда, потом облегчайся, сказал Бубнилда.

А вот тут ты прав, мон шер шиз.

– Лиля! – сказал Фенимор. – Лиля, спокойно. Послушай меня спокойно...

– Никто никуда не уходит, – сказала Лиля. – У нас эфир. Начинается в шестнадцать ноль‑ноль. Мне нужно писать программу, потом готовить пищу, кормить вас. Если ты хочешь – уходи один.

– Лиля, у тебя в доме очень нестабильная и очень злая...

– Не у меня в доме, а у нас на FM‑радиостанции, – сказала Лиля. Голос её жутко понизился, ушёл в хрип. – Дом бы я бросила, плевать на дом. Почему никто не сказал, что огонь нельзя? Ты – почему сейчас только сказал?

– Я не знал, я...

– Ты кто, Вадим, ты друг или нет? А ты? Ты муж или кто? Вы мужчины вообще?

– Лиля... – сказал Фенимор.

– Не Лиля я, а Лилия! Приходит тут и гонит из дома. Ай, крышка у него тут какая‑то завелась вдруг. Не знал он до сих пор! Проведать друга времени у него не было! Ладно этот – сидит, молчит, ему в Зону нельзя, он этих гитик в глаза не видел. А ты‑то, Вадим, такой весь «арно‑о‑о‑ольд», весь в рейтинге с ног до головы ходишь, безлимитный трекер, агент Фенимор Купер, – ты почему так сейчас поступаешь? Приходишь ко мне, жалуешься мне! Убери отсюда эту крышку, раз разбираешься в гитиках своих, а радио будет работать, понятно, нет? А ты чего молчишь, объелся груш? Скажи своему другу! Решайте вопрос, мужчины, мне сетку писать надо. Не мешайте мне больше. Сломалось – чините.

Лиля села и стала яростно писать в тетрадке. Мурад, забыв про тапочки, прошлёпал по чистому линолеуму к Фенимору, толкнул его плечом, бормотнул уголком рта, и они вместе вышли на крыльцо.

В том сегменте нейтралки, где таилось «Радио Zona», с 30 декабря 1988 года стоял хмурый ветреный тёплый вечер, даже «занавески» трепались на нестихающем ветру, что дул здесь по часовой стрелке, то есть с юга и в Зону, и за забором справа, видимые с крыльца, изба, образы старых яблонь без единого яблочка, крыша летней кухни и настежь когда‑то кем‑то распахнутый сортира колыхались, словно от жара, хотя было градусов двадцать пять, не больше. Двор дома радиостанции чисто, не хуже пола в комнате Арсенгалиевых, подметён, даже свежие дрова в дровяном ящике выглядели мытыми. Ты же видел дрова, трекер. Но разве же сообразишь? К друзьям в гости идучи? К друзьям...

– Даже в голову ни разу не пришло, понимаешь, – сказал Мурад. – Мы в нейтралке, она в Зоне, стена, дверь закрыта, живём, не шумим.

– Надо уходить.

– Немыслимо! – сказал Мурад.

– Я не дам вам сгореть, – сказал Фенимор. Радиостанцию строили и маскировали больше года, все коммуникации были проведены точечно сюда, все деньги были потрачены. И все уже привыкли к ежедневным, корявым, но местным, нецензурным, родным эфирам. Слушали массово. И не только в Предзонье. С антенны, подвешенной в невесомости улицы Толбухина Радио Zona брало по Земле до Волгограда, прострелом же через Зону аж до Новоузенска в хороший день, и люди жадно слушали, описывали эфиры в ЖЖ, обсуждали их, пламенея, и не было равнодушных. Ну а учёные вволю изучали спецэффекты аномального поведения радиоволн. Комендатура КЗАИ (под нажимом земного ФСБ), разумеется, искала станцию, но искало вяло, тратя на обеспечение этой вялости государственные средства щедро, по‑королевски. Опасно было вдруг найти. Да и польза от радио была для самой администрации заметная. Негласная, но заметная.

А ведь без этой дурацкой видеозаписи и шугпшуйцевского энтузиазма ты бы невесть когда сюда добрался, ходила, подумал, опережая Бубнилду, Вадим. К друзьям своим, к семье своей. Вот такой ты друг. Раз в полгода. Лилей он недоволен... А собой ты доволен? Включил тут, видите ли, ведущего на треке... Разумеется, всё уже ясно, уже решено, уже поздно. Не надо было жечь спички и дерево. Трах‑тибидох, ну почему им никто не объяснил, пальцем не ткнул, не внушил, что не просто так им сюда электроплиту тащили, электрочайники и даже новомодный бойлер для душа припёрли? Не избежать правилки в Беженске, надо, действительно, разбираться, почему так вышло, «не подумал» Зона не учитывает. С Мурада да Шугпшуйца спросу‑то нет, честные и полезные мирные жители, без чутья и знаний. А вот спецы‑трекеры, ставившие от общества и на деньги общества радиостанцию, поставили, получается, не вещь, а сплошной косяк. Подставили.

– А ты не панику ли наводишь? – помолчавши, спросил Мурад неловко. – Ты же знаешь, кто провешивал дом, кто эту самую «крыжку» осматривал. Извини, конечно.

– Ну да, – сказал Фенимор. – А плитку электрическую вам в кухню просто так Серёга Весёло̀й с Магаданичком пёрли немецкую. И продукты вам Петрович присылает готовые с самогрейками карбидными исключительно из своих мэрских мертвецких чувств исходя. Да в голову же не могло никому прийти, что вы так тут, извини, Мурад, нагадите на свою же малину. Это же Зона!

– Сосед, серьёзно, не предупредил никто вообще.

В принципе, понятно, почему не предупредили, сказал Бубнилда, но Фенимор одёрнул его и додумал сам: потому что и так же ясно. Все трое некурящие, чёткое стабильное электричество в доме, плита есть... Но дрова эти свежие должны были заметить? Запахи учуять? Ладно Магаданчик, но Сергей‑то, но Шухарт! Косяк и на нас, на наших. И на мне.

«Не подумал» Зона не считает.

– Есть какие‑то варианты? – спросил Мурад. – Разрядить как‑то, обезвредить? На чём она сидит? Она же трёхточечная обычно, «крыжка»? Я, сейчас вспоминаю, читал, что если...

– Че‑ты‑рёх, – сказал Фенимор и тут же обозвал себя идиотом: это было абсолютно бессмысленное замечание, лишний разговор, ты пытаешься отсрочить дело, в Зоне ты бы не разговаривал с ними, ты бы Мураду выстрелил в плечо, чтобы он не рассуждал, а подчинялся, а Лиле набил бы её прекрасное родное лицо, чтобы не корчила из себя военного журналиста на передовой помощи людям... Но язык продолжал сам собой: – Четырёхточечная. Отсюда и название. Крест.

– Крыж. Ясно. И контаминация, ясно... Но что делать?

– Да ничего не делать, сосед, – сказал Фенимор. – Не шуметь, не грохотать. И не зажигать огонь. С этой минуты и навсегда. То есть примерно часок‑другой. Пока не уговорим Лилю, и не уведём её. Жаль шашлыка и добрых отношений, конечно. – Фенимор полез за дезактивированной «тридцать три десятой», посмотреть время. Половина девятого утра в Предзонье.

– Звонить будешь? Отсюда? – спросил Мурад. – Позвони по проводу, пойдём.

– Просто время земное глянул, – объяснил Фенимор. – Это мёртвый телефон, без симки. Так. Что я должен тебя спросить? – спросил он у себя. – Да! Мурад, из рейтинговых трекеров в последний раз тут кто был? Вот прямо чтобы в дом зашёл?

– Очень давно. Да как бы, как раз, когда Магаданчик с Сергеем привозили плиту эту.

– Электрическую.

– Да... Продукты через охранку возит то Сан Саныч, то Мэтьюс, тот, который Энди. Едут по визовой трассе, стопарят, оставляют у рынка в закутке, мы забираем с Семёном. Сопровождающие, понятно, имеют с остановки. – Фенимор покивал. – А когда антенну тянули, ребята подходили из Зоны. И Зоной же уходили. Провесили трек от окружной, от забора Капустина, через дворы. Там два участка всего до дороги. Но это давно.

– Шухартовские были все тогда, не ошибаюсь?

– Шухартовские, да. Сам Дима, Пыльник, Олега Лумина помню. Я их видел через заборы, принимал кабели на шестах из Зоны. И кто‑то из вашей артели был, но я не знаю кто. Или не помню. Полгода же прошло. С той стороны всё они осмотрели, собрали даже монеты в домах, где доступно, ещё какие‑то ништяки, я не знаю... Погоди, ты что, Вадим, крайних ищешь?

Фенимор аж сплюнул от неожиданности.

– Я, я тут крайний, Мурад! – сказал он. – Крайних ищут потом, если они сами не находятся. Обычно находятся. Я сообразить пытаюсь, что делать, а для этого знать важно – кто провешивал, с какой стороны, как вешки ставил... Эту «крыжку» они исследовали? Концы её обозначили? Ты сам в комнату заглядывал?

– Во‑первых, не заглядывал, там же Зона, мне нельзя, во‑вторых, я даже половины не понял тебя сейчас.

– «Крыжка», концентратор высоких температур, – сказала им в спины, как выстрелила, подошедшая неслышно даже для Фенимора, Лиля. – Гитика известна с девяносто шестого года. Первооткрыватель Малинов. Гитика злая, многоразовая, стационарная, широко распространённая. Неумолимая. Питается с четырёх точек, как правило физически занимая одну из них. Неснимаемая. Точки локализуются на... длинный список... Особенно опасна в зимнее время и – или в областях температурных а‑эн‑пэ. Низкие температуры активизируют... повышают степень поведения и реакции... Перед срабатыванием выделяется большое количество газа в состоянии горения... – Она помедлила. Фенимор повернулся к ней, и Мурад повернулся тоже. Лиля стояла в дверном проёме и читала по толстой красной тетрадке. – Прицельно‑струйно или взрывным облаком... Ну, и дальше тут. Предполагаемая температура.

Она захлопнула тетрадку и прижала её к плоскому животу, обхватив руками.

– Вадим, скажи честно, ничего нельзя сделать, кроме как уходить? – спросила она.

– Ничего нельзя, Лиля, – сказал Фенимор. – Беда и так вас обошла, благословила пощадой. Все живы, и надо, чтобы выжили и дальше. Будь мы на выходе сейчас, я бы с вами вообще не разговаривал. Я бы бил и пинал. Бросаем оборудование и уходим.

Мурад громко вздохнул.

– Ты же знаешь, Вадим, что мы всё, всё до последней рэбиньки собранные общественные потратили, – сказала Лиля. – И сами должны много.

– Всё поправимо кроме смерти, Лиля. Начинай собираться потихоньку. Старайся потише, не роняй ничего, ничего резко не делай.

Она отступила в сумрак коридора, повернулась и ушла в комнату.

– Ладно... – сказал Фенимор. – Радио сегодня не работает, дружище мой сосед, как старый ходила тебе говорю и отвечаю. Я сейчас буду звонить, оповещу людей, потом мы дом закрываем, и я вас выведу в Предзонье. Да прорвёмся, не скучай, с деньгами решим... (он решился) на себя беру деньги. Место новое подыщем. Дело ваше нужное, доказано. С вас спросу нет, курить вы никто не курите, так что стечение обстоятельств в итоге, нет к вам претензий, а между собой мы уж с Шухартом без вас обсудим и пересчитаем, кто что скосил и кто теперь и чем должен возместить. В любом случае, сказал, на себя беру деньги. Собирайтесь с Лилей. Две сумки, двигайтесь тихо и быстро. Соберётесь – сидите. Телефон у вас в студии?

– Он параллельный, наверху, у Сёмы есть линия, – сказал Мурад зло.

– От него и позвоню. Не дёргайся, дружище. Спокойно. Бывает. Это Зона. Она далеко видит и редко прощает. Вас простила. Пойду. Я ему там шевелиться запретил, может, уже окостенел наш писатель.

– Сёма может... – сказал Мурад. – Вад, никак иначе, только уходить? Кто на выходе нынче, могут ведь не дозвониться на радио...

– Могут, могут и погибнуть, не дозвонившись, – перебил Фенимор. И, не дав Мураду найтись с комментарием – или ответом, – протиснулся мимо него и плавно, не скрипнув ни единой ступенькой, поднялся на второй этаж. Осторожно прошёл мимо двери в Зону. Правую сторону тела почти физически ощутимо прокололи острые мурашки, хотя это был «чуечный обман», спецэффект знания.

Шугпшуйц вовсе не окостенел. Где ему было велено сидеть, то есть в кресле, он и сидел, но само кресло было теперь подвинуто к столику с включённым компом, чайник стоял на полу рядом, а Шугпшуйц мягко и бесшумно порхал по клавишам всеми десятью пальцами, как американец в кино. Крупными буквами текст[47] на экране перед ним возникал, казалось, сразу абзацами. Что он там печатает, писатель, там ведь всё и останется навеки... Телефонного аппарата нигде не было видно, и с первого осмотра комнаты, полчаса назад, Фенимор тоже его не заметил. Зато на кровати стояли две полосатые «товарные» сумки, сохранившимися, видимо, с самого прибытия голого и босого писателя в Предзонье. Сумки были до отказа набиты, застёгнуты, перевязаны скотчем. Неужели это знаменитый «Архив Шугпшуйца», мелькнуло в голове, но было не до того, хотя и радовало, что Шугпшуйц хоть и писатель, но не дурак, и уже готов к драпу.

– Семён, где наземный телефон у тебя? – спросил Фенимор негромко.

Шугпшуйц вздрогнул, обернулся, взялся за ручки кресла и привстал.

– Как вы все тихо... В столе, – ответил он с интонацией Обломова, застуканного Штольцем за поеданием супа.

– Вытаскивай.

Появился телефон из ящика, поставлен был перед компьютером на место клавиатуры, а место перед столом освобождено. На кровать Шугпшуйц опустился, а Фенимор набрал на диске три семёрки общей линии.

– Я Иванович, – сказал тихонько и непонятно Шугпшуйц. Фенимор уставился на него с недоумением, Шугпшуйц понял, что Фенимору непонятно, махнул пальцами, что ладно, неважно, и Фенимор принял, что и ладно, раз не важно.

На коммутаторе оказалась богиня Ксения Силантьевна, но даже она не смогла найти для уважаемого Фенимора всех, ему потребных, точней, никого не смогла, кроме мэра, доступного по телефону всегда и для всех по понятным причинам. Шухарт отключил даже мобильник, Магаданчик вообще был на Земле, в Москве. С Петровичем было просто, общение свелось лишь к объявлению создавшейся ситуации в выражениях, доступных для телефонного разговора. Так и так, тут, куда я утром поехал, учудили, раскалили «крыжку», блаженно неведуя, идиоты. Эвакуирую людей, а с оборудованием непонятно, то есть, понятно, никакие сложные операции невозможны, сгорим, тут градус терпения Матушки уши печёт. Бросить, как есть, вкладываться по новой, искать альтернативную лёжку, закупать снова оборудование, половину расходов беру я. Петрович, мозг государственный, хотя и мёртвый, без звука выслушал, сказал «Угу, вези их сюда, я всё понял, дам ход информации сейчас же. Там как, без эксцессов с ведомыми?» – «Без». – «Машина нужна?» – «У меня с собой наш трак». – «Справишься, то есть?» – «С перевозкой – да, нам главное на непримиримых землян не нарваться на треке. В розыске же тут все мои, враги человечества». – «Понял. Сиди пока, где сидишь, на месте, жди звонка, спроворю либо коридор, либо сопровождение. Over». – «Over».

– Очень глупо получилось, – произнёс Шугпшуйц.

– Беда есть Беда, – ответил Фенимор, кладя трубку. – Не понимаю, почему вы трое живы. Четыре месяца с огнём играете!

– Очень глупо, – повторил Шугпшуйц.

– Конец – делу ******. – Любимая присказка Вобенаки, русский язык использующего в хвост, в гриву и в Черномырдина, пришлась, наконец, кстати.

– Чувствую себя полным мудаком, – сказал Шугпшуйц очень не по‑шугпшуйцевски, а как битый бедованин. – Вот и с Луной из‑за одного мудака так получилось. Обошлись, блин, без супостата. Суверенно. И без лунной базы, форпоста человечества.

– Общее тут только – мудак, – заметил Фенимор.

– Ну да... Мудак в консерватории.

Фенимор, и немного Свержин, фыркнули. Сказано было хорошо. Было тихо, люди внизу тихо двигались, собирая, видимо, одежду и, возможно, всякие записи...

– Ты пока включи мне, что хотел‑то, – предложил Фенимор. – Электричество – это не страшно. Раз уж сидим, хочем курить, ждём.

Шугпшуйц покивал.

– Давайте, – сказал он, перегнулся через Фенимора и пощёлкал мышью. Окошко QuickTime разлезлось на весь экран, взвыл привод, забегали помехи. Субтитров никаких не было.

– Это копия исходника, – прокомментировал Шугпшуйц. – Запись с советского видеомагнитофона переносного, не цветная.

Первый же дёргающийся кадр явил знакомые ворота концлагерного типа – из досок и колючей проволоки. Оператор выскочил из машины самым первым, в первой волне высадки пошёл, поэтому далее камера, мельком схватив вышку, доски врат и часового у КПП по стойке «смирно, как только можно смирно, и ещё смирнее», показала выступление повышенной величавости из «волги» прямо в лужу генерала армии Язова в подробностях. Но дверцу ему открыл лично Житкур, адъютант и охрана из стоящих позади «волги» двух уазиков не смогли опередить капитана‑инопланетянина.

К «Паслёну‑18» министр обороны долетел с аэродрома на «МИ‑24». Вертолёт приземлился прямо на бетонку, там его шеф с машинами и встретил. Язов был зол, как сегодняшняя «крыжка», даже хуже, как Ляля, но сдерживался до выяснения обстоятельств преступления. Почему‑то Свержину помнилось, что был снег тогда по гололёду, но на экране была оттепель, лёд растаял, с неба сыпала тёплая морось, грязи было по колено, а «Паслён‑18» (как и все остальные «Паслёны») никаких цивилизованных подъездов не имел, так, колея в лучшем случае. С отвращением оглядевшись, Язов встал под зонтик подъехавшего по грязи адъютанта и что‑то сказал шефу. Шеф ответил «Никак нет!» – по губам читалось. Потом он сказал: «Есть!» – и простёр руку, указуя за спину оператора, на ворота. Шеф был в плащ‑палатке поверх бушлата времён Великой отечественной, но без ППШ. Язова же покрывало нечто совершенно чудесное, с рантами и непромокаемое, а такие сапоги грязь была в силах лишь украсить.

– Вот этот человек в плащ‑палатке, он кто? – спросил Шугпшуйц, кликая мышкой, которую держал на весу в руках.

– Это человек, который много знает, – сказал Фенимор, а продолжил Свержин. – Семён, я вчера тебя предупредил: я расскажу кое‑что, но только то, что могу. И только то, что знаю. Или понимаю. Включай дальше.

И он сразу же увидел себя. Шеф поставил меня на первой площадке бункера, за стеклом, сразу у трапа шлюза, чтобы Язов, вошедши в бункер, сразу же на меня и наткнулся, на такого красавца: в ОЗК, в ИП, с огнемётом, – со строгим наказом помалкивать, но делать вид, что готов любую инопланетную заразу испепелить ценой собственной жизни, оградив министра обороны с его военными тайнами от любых, в том числе и телепатических, посягательств. Оператор снимал меня довольно долго, а я стоял, правая рука под гипсом гудела, растревоженная облачением в ОЗК, и это было единственное человеческое чувство, которое я тогда мог испытывать. Все остальные чувства были нечеловеческими. Словно я, действительно, осьминог из Братьев, который учит человека ходить...

Это первое ноября, что делала моя Майя?..

Она была жива, сказал Бубнилда.

Ах ты, елда свердловская, хер спартановский, сказал ему Фенимор. Знаешь же, я не могу ни вслух, ни про себя сказать, что мог бы: боюсь сглазить. Почему ты такая сволочь, мон личный шиз?

Бубнилда только хмыкнул.

Оператор (майор) снимал Свержина долго и подробно, затем сделал панораму бункера, прошёлся вдоль стеклянной стены (это было витринное толстенное зеленоватое стекло) взад и вперёд, а Язов всё стоял в тамбуре напротив Свержина, дико на него, Свержина, взирая. Затем порылся по карманам, достал огромный платок, вытер брылья, брови и под подбородком, сдвинул папаху на затылок – и шагнул в подземелье капитана Житкура. Шеф тут же возник обручь него справа и чётко доложил: «Объект каждую минуту готов к полной санации. В первом приближении посредством ручных огнемётов, далее, после эвакуации незаражённого личного состава – фосфорные мины, напалм». «Так, капитан, стоп, твою туда и сюда! – перебил Язов и вытер рот ладошкой в перчатке. – Капитан, отставить, помолчи‑ка. Это что же у тебя тут такое, мать твою матерно, скажешь ты внятно, наконец, или нет, трах тебя тарарах на пне и под колодой?!»

В записи, разумеется, они говорили беззвучно. Странно, а я смотрю будто в цвете и со звуком. Интересный эффект.

– Это же огнемёт, верно? – спросил Шугпшуйц.

– Верно. А тип, что с огнемётом, это я.

– О! – сказал Шугпшуйц, словно и не было никакой, готовой лопнуть, «крыжи» за стеной в двух метрах от них. – Я так и понял.

Шеф (в те, первые сутки воспринимавшийся не как шеф, а непонятный, но очень жёсткий хер с секретной горы, охотник на безголовые гнилые трупы, давно к ним привыкший) забрал Свержина, Вяткина и ефрейтора Хвостова с собой на «Паслён‑9» сразу же. Подкатил «козлик» и местная санитарная «буханка» к санчасти, Свержина капитан посадил к себе в «козла», а обильно шевелящийся под простынями в брезентовом мешке остов Хвостова, которому сунули в собственные облезлые до костей руки собственную голову, и Вяткина – в «буханке» повёз другой доктор, Зубарёв, которого Свержин тогда видел в первый и в последний раз. Сели, махнули бледному, как сметана на полу, Симакову и помчались по льдам великой степи куда‑то налево от «девяносто первой», и по пути были и знакомая будка регулировщика с тайником под ней, и таинственная «семнадцатка», и был конец бетонки, и были какие‑то буераки вперемешку с ложками и старинными стартовыми позициями, и могильные холмики бывшей деревни с огрызком советского памятника посередине, затем первый и второй ряд невысокой колючки, могильный курган пусковой шахты, древний, как пирамида фараона... Домик, штабель стройматериалов для нового домика, гараж, сарайка, бетонный блин бункера с сейфовой дверью. Капитан, лишнего не говоря, завёл Свержина в домик, показал, где кухня и спички, велел приготовить, что глаза увидят, и убежал выгружать чудило их чудное, потустороннего ефрейтора. Свержин подсмотрел в окошко кухни: втащили носилки в бетонный блин, и дверь, на страшных рычагах подвешенную, за собой завалили. А я осмотрел книжки на стенном шкафу, покачался на качалке, доел подчерствевший хлеб из миски на столе и почувствовал, что я тут надолго, и надо обустраиваться.

Ну и тут вот выяснилось, снявши шинелку[48], что ПМ Симакову я отдать‑то забыл. Как и Симаков – забрать его...[49]

Ну а дальше был вечер, допрос с пристрастием, пьющий водку из бутылки, той ещё, советской, лимонадной, как боржоми, Вяткин... Эх, да что там говорить. Самое интересное, подумал Свержин здесь, в 2006‑м, что я тогда лёг спать – и уснул, и отлично спал. И рука не мучила меня сквозь сон чесанием и гудением… И живые мертвецы не мучили...

Трупы гуманоидов майор‑оператор снимал пристально, но нервно, у него тряслись руки и глаз не попадал в видоискатель. Это, наверное, и есть тот кусок, что попал на «ТВ‑6», вечной памяти телеканал. Все три трупа, прикрытых в паху тряпочками, замотанный в резину Вяткин со скальпелем в боевой готовности, повязка, будто кляп, на морде, но губа его нижняя, побольше, чем даже верхняя у Макросяна, всё равно вытарчивала сквозь ткань... Ни фига себе! Макросян! Сколько лет я про него и думать забыл. Прапорщик Макросян – легендарный тип, прапорщик мирового уровня, сурово сказал Бубнилда. Не делай его оскорблять! «У нас в подразделений либо курят, либо *** сосут! Вот я лычний не курю!» – Ага, «вы есть ах у Элли, товаричь са‑алдат! А всо всо равно будет по‑макросянский, или я вас пас‑сажу!», – ответил Свержин, изящным движением мысленно поправляя несуществующие часы. Они с Бубнилдой в унисон захихикали и что‑то там на экране пропустили. Ну да, третий труп, без головы, голова отдельно на подносе. Рвотная с фиолетовым сочащаяся на металл стола жидкость из обрубка шеи. Херова туча микроскопов и стеклянной посуды с каким‑то мерзким мясом внутри вокруг на полках. Язов – уже в халате и в маске, брови вперёд из‑под шапочки. И свет там был такой кислотный... И штинк стоял там кислотно‑погребной, такой рокфор, такой блё де брес... Но желудок у генерала армии оказался будь здоров, держался он стойко, и был он вообще дед боевой, хоть и извинялся потом перед Горбачёвым в тюрьме по телевизору. Ну да в тюрьме легко извиняться.

– Вот это и попало на «ТВ‑6», – сказал Шугпшуйц. – Это же министр обороны Язов, я прав?

– Да.

– А врач это кто?

– Скажем так, попробуй сам предположить, – сказал Свержин, подумав.

– Это Вяткин и есть?

– Я же ничего тебе не сказал? (Может, Шугпшуйц Львовича и найдёт, если он тут где‑то под прикрытием обитает. Шугпшуйц нередко демонстрировал поистине детективную способность доставать людей. Об этом стали серьёзно поговаривать в Предзонье. И тут речь шла уже о репутации.)

– Я понял... – сказал Шугпшуйц и что‑то записал – будто линию провёл в блокноте. Снова щелчок мышкой – Шугпшуйц держал её как пульт от телевизора.

Тут оператор вдруг показал на секунду, но очень крупно, потное лицо Свержина. Уже без противогаза.

– Ах ты, вот он я, вот ведь как попался, – аж крякнул Свержин. – Долбанный майор. Взял и спалил на весь свет.

– Этого по телевизору не было.

– Спасибо, Матушка, – сказал Свержин и по‑бедовански перекрестился.

Длинный кадр – ряды полок с одинаковыми пятилитровыми медицинскими бутылями. Вязкая жидкость. Неизвестного цвета. Кажется, она была такой зеленоватой, переливалась... Крупно – пробки. Стеклянные притёртые пробки с ушком наверху.

– Это вот – то самое? – спросил Шугпшуйц, тормозя щелчком.

– «То самое» – что?

Было видно, что это Самый Главный Вопрос, заветный.