Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 39 страниц)

Ни один из них и мельком не глянул в сторону только что форсированной «неумолимой» системы.

Через десять минут, у «королёвской эстакады» ещё раз пересекли ту же одноколейку, и сразу же с ней синхронно повернули налево, в степь, в глубь полигона, в центр Зоны. Эту дорогу – бетонку-двухрядку – Фенимор знал, как облупленную. Если прикинуть, за два года службы, он проезжал её почти из конца в конец – три четверти её как минимум – раз тридцать-сорок, а все напрострел девяносто кило от «Житкура-9» до «Десятки» – ещё раз пятнадцать. Кроме того, безусловно памятен был его единственный пеший поход по ней – первый выход в Зону, с Башкалой и Николаичем. (Возвращался он уже через степь, с той стороны железнодорожной насыпи, и к «Машине времени» потом они с Николаичем ходили только с той стороны, бетонку даже не видя.)

Проехали огромную «Узловую», сплошь заросшую зеленью, так что даже забора было не видно. За автодромом началась собственно степь, когда всё созданное человеком отходит за горизонт, превращаясь в декорации на его смазанной зноем линии.

– Вадим, может, притопить немного? – спросил Весёлой. Он расстегнулся, выставил в окошко локоть, сидел свободно. – Чего уж там? Хотя стой, чего это я… На стыках поломаемся. И-эх, не дают русскому человеку почувствовать быстрой езды!

Дорога была абсолютно пуста, ничем не завешана. Отлично были видны вешки древнего трека, на совесть вколоченные в поросшие травкой щели между плитами, Фенимор помнил, что до поворота к смертельно насыпи, там, где поджидал желающих пересечь насыпь блуждающий труп мотовоза с составом, вешек должно быть немного более трёхсот. Дотуда было на сорока кэмэ, которые приходилось держать Весёламу – сорок минут.

– Серёга, ты кого из наших видал сейчас в «Трубах»? – спросил Фенимор.

– Только Цахеса, он меня ждал у машины, – ответил Весёлой.

– Он ничего не передал?

Весёлой кивнул.

– Передал. Магаданчик пришёл со своими. Трудно было войти на нейтралку, говорит. Как в вату, говорит. Не физически, а морально.

– Морально?

– Он так сказал, то есть Цахес мне так передал. А с Николаичем всё по-прежнему.

– Кончал бы ты его называть Цахесом, – сказал Фенимор. – Зачем скребёшь? Да и просто не по делу.

– Не люблю я его, знаешь же, Вадик.

– Считай, мне неприятно слышать.

Весёлой промолчал.

– А ты так в джинсиках и маечке будешь? – спросил он погодя.

– Не хочу останавливаться. Даже на пять минут. Слушай, а Туранчокс не забыл радио положить в салон?

– Я даже не знал, что он должен был. Он сказал просто: всё положил. Зачем тебе радио? Хотя… Сейчас…

– Вот именно.

– Почему ещё никто вслед за нами не ломится, вот вопрос.

– Не ломится ли? – сказал Фенимор. – Хотел я пошарить по частотам. Одна «17-я площадка» – пятьсот тысяч долларов. Вата не вата, морально не морально, а поллимона баксов. Это один только трек, а есть ещё четыре. Ладно. Давай, вперёд.

Вот и «Обелиск», основной естественный ориентир для треков «Капустин – 21-ая площадка», «Аэродром – Свинчатка – Вега». Настоящий пузатенький Р-1 всё ещё гордо стоял на постаменте в окружении давно не стриженного сквера. Этот сквер был полностью накрыт гитикой «Баня», но на её срезе был вполне безопасный асфальтовый пятачок.

– То есть ты тут служил срочную, – сказал Весёлой. – Ещё до того.

– Не начинай. Всё равно я ничего не скажу заранее.

– Понимаешь, Вадик…

– Не начинай. Сколько можно.

– Епэбэвээр, Вадим! Я с тобой год этот трек провешиваю. А ты не говоришь – что там.

– Два часа – и мы там, – заметил Фенимор. – Ты год терпел.

– А оно работает? То, что там? Если всё в отключке?

– Мы не зря едем, Серёга, – сказал Фенимор, интонацией оканчивая дискуссию. – Ты не заметил, какая сейчас была вешка?

– Триста один.

– Внимательней. Впереди «могила» с химиками. Прямо на дороге. Была занавешана очень жирным «зеркалом».

– Я помню. – Весёлой сбавил скорость, поплелись шагом. – Блин, привязалось всё-таки!.. – сказал он про себя, повиснув над рулём и вглядываясь.

– Что – «привязалось»? – так же спросил Фенимор, так же посунувшись к лобовому стеклу и так же вглядываясь.

– Да это ваше «епэбэвээр»… Да, вижу. Видишь? Кунг. Нет никакого «зеркала».

– Вижу. В тридцати метрах стоп. И гаси двигло.

– Так давай объедем тихонько. В нашей новой манере.

– Нет. Я хочу посмотреть. И заодно переоденусь. И радио гляну. Мы нормально отъехали, и не догонят, и случайно не упрутся.

Сначала он оделся. Импровизированно – оставил комбинезон в тючке, взял лишь жилет, сменил кроссовки на ботинки, с трудом натянув низ узких штанин на берцы. Вооружился, упаковался. Подумал, и всё-таки надел нагрудный рюкзак со стандартом. Невозможно было противиться острому приступу привычки. И сразу почувствовал себя, между прочим, гораздо лучше. Оказывается, всё это время он страдал от того, что не был нормально экипирован. Ещё полминуты он раздумывал, не переодеться ли, всё-таки, на полную, в комбинезон со всеми делами. Но взял себя в руки. Немного хамить на виду у Матушки почему-то казалось уместным. Правильным. О! Возможным, вот так.

«Шестьдесят шестой» стоял на правой полосе бетонки, стоял чуть криво, задом ближе к середине, скрывая левую часть кабины. Было очень тихо, лишь позёвывал ветерок в сонном режиме, не прохладно окатывая лица и руки, а томно и неохотно передвигая с места на место части одной и той же жары.

– Они же орать должны, – сказал Весёлой вполголоса.

– Должны.

– В них же их гранатомёта, говорят, стреляли.

– Стрелять – стреляли. Но в них ли.

Никаких таких следов на кунге не было. Они подошли почти вплотную к задку. Машина была очень пыльная, грязная, цвет почти не проступал сквозь пылевую буро-белесую корку. Даже номера было не видно. Окошки были слепые.

– Дверь пассажирская открыта, – сказал Фенимор.

Они разом остановились. Весёлой поглядывал на Фенимора, как будто у ведущего был опыт исследования вынырнувшей из «могилы» машины с людьми. Ни у кого в мире не было такого опыта. И чуйка молчала. Фенимор чувствовал себя обычным человеком в обычных обстоятельствах. Это было очень древнее, забытое чувство, и вдруг Фенимор понял, что оно ему решительно не нравится. Ему не нравилось, что Зона выключилась. И ему не нравилось, что он тоже выключился. И адреналин тут был ни при чём, всё в порядке было с адреналином, и у самого Фенимора, и Весёлой мелко царапал ногтем указательного пальца по крышке ствольной коробки, в чём выражался у него нервный подъём.

– Справа, слева? – спросил он.

– Нет, не расходимся. Вместе – слева.

Они сдвинулись боком на левую полосу и мелкими шажками пошли по самой кромке бетонной плиты. Фенимор понемногу выдвинулся вперёд, Весёлой пропустил один шаг и пристроился ему в затылок. Фенимор выглянул из-за угла кунга и сразу увидел человека, сидящего на подножке со стороны водителя.

То есть сначала он увидел «ёлочкой» стоящий на бетоне офицерский бурнус, резиновый комок ОЗК поодаль, потом ноги в громадных американских зимних ботинках старого образца… Человек в пэ-ша с майорскими полевыми погонами сидел на подножке в позе спящего кучера. На белых, белее снега, волосах его блестели капли пота. У ног лежал автомат без магазина. Кобуры видно не было, но руки были пустые. Свисали между колен.

Фенимор нащупал предохранитель и шагнул вперёд, готовый ко всему.

– Эй, майор! – негромко и спокойно позвал он, закончив этот шаг.

Человек не вскинулся, не дёрнулся. Просто медленно, не поднимая головы, повернул к Фенимору лицо, посмотрел одним глазом, кто там его зовёт.

– Спасатели? – спросил он сипло. – Задолбался ждать. Майор Алёшичев. Сколько лет прошло, десять?

Фенимор облизнул губы. Весёлой дышал у него за ухом.

– Пять лет, – сказал Фенимор.

Майор кивнул – свесил голову. Пошаркал ботинком, пытаясь пнуть камешек.

– Машину не вожу, – сказал он наконец. – Не умею. Да и плохо чувствую себя. Личный состав группы цел, но не в себе. Не-а-дек-ва-тен. Прошу помощи. Водички дайте, ребята, наша вся протухла, воняет. Отрава. И еда вся протухла.

Фенимор, приближаясь к нему, достал воду. Майор с трудом выпрямился, стукнулся затылком о дверцу. Пэ-ша его было насквозь мокрым от пота. У него не получалось поднять рук, Фенимор отвинтил крышечку и стал поить его из бутылки. Майор набрал воды в рот, отстранился, прикрыл веки, благодаря. Понемножку проглотил.

– Нельзя много. Я сам с Узбекистана прикомандирован, знаю. Пять лет, мамочки родные. Про семьи наши не знаете?

Фенимор покачал головой. Голос к майору вернулся – у него был, оказывается, внятный такой басок.

– Хотя потею, видите? Значит, воды хватает. У меня один солдат пропал, шёл в авангарде. Не помню фамилию. Если что со мной – передайте.

Фенимор кивнул.

– Так поможете с эвакуацией?

– У нас задание, – произнёс Фенимор.

Майор открыл глаза.

– У меня в кунге срочники, пацаньё. В плохом состоянии, мне пришлось их связать. Водитель на меня напал, порезал ножом. Невменяем. Я один не вырулю… Вы кто по званию? Или вы гражданские?

– Гражданские. Бывший контрактник.

– Нужна помощь, – повторил Алёшичев. – Пять лет… с-сука…

– Куда вас ранили?

– Поверхностный порез. Рёбра. Почти без крови почему-то. Я обработал, это не забота, товарищ. Забота – пять человек рядового и сержантского состава в кунге. Требуется помощь. За вами идёт кто? Вы разведка? Не спасатели?

– Нет. Разведка. Самостоятельная.

– В общем, я понимаю, что структур и приоритетов не понимаю…

– Вадим.

– Вадим. Но я убедительно прошу войти в положение моей группы. Я не доведу машину, своим ходом доставить солдат и сержантов в расположение тоже не смогу. Там умственное поражение. Машина моя в порядке, горючее почему-то есть. Я заводил её… утром, давно. Чтобы посмотреть.

– Вадик, – сказал из-за спины Весёлой. – Мы в Беде, правил нет, я понимаю, но нечеловечески будет.

– Проверь их машину, ведомый, – приказал Фенимор. – Давайте я вам помогу встать, товарищ майор.

– Ноги отсидел, понимаете, – сказал майор, стыдясь этого. Фенимор подхватил его под предплечье, поднял и отвёл от машины. Весёлой нырнул в кабину. Фенимор снова поднёс бутылку к губам Алёшичева, и теперь тот допил её почти до конца. Видно было, что он изо всех сил сдерживает глотки. Под распахнувшимся кителем мелькнул чистый бинт с небольшой точкой крови в центре. «Шестьдесят шестой» завёлся, Весёлой выставился на Фенимора в окошко.

– Почему ваши люди молчат? – спросил Фенимор.

– Они связаны, а рты я им позатыкал, – объяснил Алёшичев. – Хотелось что-то сделать и для себя, пока ноги ходили. Слушать их вопли я давно устал.

– Весёлой, проверь людей. Чтобы языки не запали, всё такое.

– Какая у вас вода интересная, – сказал Алёшичев. – Войны-то не было?

– Знаете, товарищ майор, я сейчас лучше промолчу, – сказал Фенимор. – Многое изменилось, кто вас знает, как вы среагируете.

– А! – сказал Алёшичев. – Ведь верно! Не подумал. Да куда мне сейчас… Пять лет, блядь…

– Вы что, вы все были в сознании? – спросил, не удержавшись, Фенимор.

– Если это можно назвать сознанием, – ответил Алёшичев так, что Фенимор сразу же отстал от него навсегда.

В кунге было тихо, потом Весёлой спрыгнул на бетон и захлопнул дверцу. Кивнул Фенимору.

– Мочи по колено, но привязаны качественно. В безопасности, корочкой говоря. Чечен волком смотрит, но это плевать. Так что? – спросил он. – Как?

– Ты возвращаешься с ними. Я еду дальше.

– Твою мать! – сказал Весёлой так, как будто озвученный вариант не лежал на поверхности.

– Ты со мной на выходе, Весёлой, – сказал Фенимор. – Не я с тобой. Не забывайся. Выход надо пройти, но их тоже не бросишь. Сколько времени ещё отключка продлится, ты заложишься?

– Всё равно все рискуем, – сказал Весёлой.

– Убрать заложника, – напомнил ему Фенимор, и Весёлой против воли кивнул согласно.

– Ни хуя не понимаю в делах, пацаны, – сказал Алёшичев, прослушав всё это, – но за помощь век буду благодарен.

– Ну и хорошо, – сказал ему Фенимор. – Давайте-ка я вас в кабину засуну.

– Надоела она мне хуже политики партии, – сказал Алёшичев. – Партия-то хоть как, помнит о нас? Я коммунист.

Весёлой засмеялся. Молодчина был этот Алёшичев, только трекер мог понять, насколько был мужчина майор.

Когда уже «шестьдесят шестой» кряхтел носом к городу, Фенимор сказал Весёлому, сидевшему за рулём:

– Расклад, Серёга. Везёшь их в «Две Трубы». Там ходите за ними, пока я не вернусь. Или пока Зона не грянет. – Он прикинул. – Сутки их в Беженск не вези.

– Погоди, Вадим, – сказал Весёлой, открыл дверцу и наклонился к Фенимору. – Они же всё-таки из «могилы». Под Зоной люди ходят. Я считаю, их надо вывезти даже из нейтралки. Если они снова под удар попадут, – кто знает, что?

– Мне нужны сутки. Если до людей или до Дроли дойдёт, что по Зоне можно кататься на машинах, тут начнётся. Спасательная операция, как минимум.

– У тебя фора. А они пять лет в «могиле» провисели. Я решу, Вадим, ты их уже сдал мне на руки. Не взыщи. Не успеешь ничего с такой форой – значит, никак бы не успел. Вывезти их нужно. Моё мнение. И я по нему решу. Всё, брат, мы поехали. Добрый путь.

– Благодарю, бандюга, – сказал Фенимор. – Добро вернуться.

– И тебе.

Когда задок «шестьдесят шестого» превратился в спичечную головку, а гнусный запах его перестал доминировать в воздухе, Фенимор вернулся в «скорую» и некоторое время неподвижно сидел за рулём, ни о чём не думая. Всё это длится годы и десятилетия, а потом кончается в одну минуту. Я год рисовал трек к «Девятке», а могу доехать до него за полтора часа. Капитан как знал, когда заставил меня водить машину. Я же ненавижу водить машины, в школе сбегал с вождения, так и не заставили меня. Как звали учителя-то? Завхоза?

Он тронул «скорую», спокойно осваиваясь. Сначала и поёрзать пришлось «рафику», покусать удила, в раздражении от неопытности наездника, но потом какие-то рефлексы вспомнились, до чего-то своим умом на ходу дошёл Фенимор, да и задача стояла не из нелёгких: катить по прямой бетонке прямо.

Он и катил, не допуская ностальгических приступов при виде знакомых мест и сооружений, и из старых времён, и из новых. Вот тут, на траверзе «Веги»¹⁶ он и Весёлой провесили полгода назад ещё один перевал через железку, третий из известных. Вот стоят наши вешки, замаскированные, чужак нычки не постигнет. Вот тут я впервые в жизни увидел Житкура¹⁷. Вяткин (скотина Вяткин, уточним) вёз меня со сломанной рукой на Барбосе – тогда ещё просто автобусе – в госпиталь на рентген, и именно здесь старший автобуса подхватил с обочины странного военного человека – в солдатском бушлате, в офицерской фуражке, обёрнутой в целлофан, с вещмешком за спиной и с ППШ на шее, с сильной сединой в слишком длинных волосах капитана. Старший, подполковник, отдал вошедшему такую честь со вставанием, что весь автобус начал усиленно не обращать на капитана внимания. А он отсалютовал, и скромно остался стоять на ступеньках, хотя ему попытался кто-то уступить место… А вот и «Четвёрка Старая»¹⁸, и поворот на знаменитую свалку¹⁹. Эта свалка маскирует древний «королёвский» старт, две затопленные, спасибо Пеньковскому, шахты, да бетонную площадку, с которой запускали собак в космос. Тут мы сворачиваем и готовимся мысленно пустить скупую слезу при виде родимой «91-й»²⁰, где прошли наши молодые армейские полтора года, и куда ещё никто и никогда в Зоне не добирался. Во всяком случае, никто и никогда не возвращался, чтобы сообщить, что добрался. И тут же кончилась железка, теперь только бетонка соединяет мир с глубинами сверхсекретного полигона… Стоит часть, как живая, гляди-ка ты. Труба торчит, и зелено всё. Четыреста немцев на четыреста солдат. Может, они все обратно возникли, как эти, из «могилы»? – подумал вдруг Фенимор, подскочив на сиденье. Но тут же вспомнил явно пустой утренний город, оценил свои теперешние ощущения, и успокоился. Из Зарницы не возвращаются. Из «могилы» – да, повезло приехало. Из Зарницы – нет.

Вот свинарник²¹, где была корова, а свинари откуда так любили фотографироваться, что молока парного у меня было столько, что я лейтенанту Кулибину тайно его засылал, для беременной его жены, и подполковник Олег, знаменитый Немец-Человек любил вечерком зайти, выпить кружечку из холодильника начальника штаба. А вот будка регулировщика, коих я проехал штук пять, но именно в этой мы устроили антивоенный хэппенинг, из-за которого были репрессированы участники – чертёжники из секретки, сосланные жестоким подполковником Симаковым в батареи по дембель и там, видимо, сгноённые. Меня уже не было, я уже на «Девятку» уехал. (Кстати, история с ефрейтором без головы как раз в те дни и происходила, когда мы у будки этой резвились.) А вот Генеральская вышка²², похожая на магазин-стекляшку, с секретным бункером под ней, в котором за массивным шлюзом с цифровым замком всего-то-навсего банкетный зал, обитый обожжённой лакированной рейкой.

Около двух часов дня он остановился помочиться у поворота к 17-ой площадке²³, объектом вожделения самых высоких чинов мировой администрации, за трек к которой официально и платили полмиллиона долларов безоговорочно. Сюда торила часть пути и его самая первая группа, где он был самым младшим. Сюда, и это достоверно, отправляли пожизненников-добровольцев – с обещанием помилования. Тренировали, помнится. Один из них, судя по всему, убил Папашу, добрая память, и Яночку, добрейшая. Фенимор смотрел на вышки охраны в километре от бетонки (сильно разрушенной здесь, давно неухоженной, задолго до Зарницы), на капониры, на ряды проволоки, на машины, стоящие на площадке, и не испытывал никаких трекерских чувств, что ему казалось нечестным. Всё-таки легенда, должно же что-то шевельнуться. Ничего не шевелилось. Были Катёнок и Майка, были годы смертельного пути к ним, освящённые точным знанием реальности воскрешения. И всё. Всё-о.

Около трёх часов он был в семидесяти пяти километрах по прямой от города. Бетонка кончилась шесть километров назад, грунтовка представляла собой блёкло-бурый шрам в полыни, но она была очень хорошо Фенимору знакома, он учился водить капитанского «козлика» именно на ней, всласть нагонявшись от «Девятки» до бетонки и обратно. «Скорая» тянула, не выказывая никаких признаков усталости. Зато у Фенимора болели зад, спина и плечи. Бензина осталось немного, но он решил доехать на остатках и заправиться наново уже там²⁴. Это было проявление нетерпения, то есть – слабости, но он сознательно отпустил вожжи: хоть как-то заземлить бьющий в виски страх пустышки. Он знал, что капитан Житкур не обманывал его, вербуя его подписать контракт, и то, что Вяткин, работавший в Беженске врачом, бездарно корчил из себя незнакомца, тоже имело значение, хотя и выбесило навеки, но страх был. Страх открыть пустой сундук.

По единственной улице снесённой начисто деревеньки²⁵ Фенимор доехал до пирамидки над могилой жертвам белогвардейцев. Он был уже на территории Девятки, и ещё сравнительно недавно был бы отмечен на всех трёх телекамерах системы слежения, которой капитан Житкур целый месяц гордился, пока она «к чёрту не пошла». Также вокруг везде были минные ловушки – для комиссий. После проверки Житкур неукоснительно обходил с картой каждую и сворачивал взрыватели. И сайгаков было жалко, и своих нервов, да и заблудившаяся пусковая установка с пьяным экипажем могла наехать. В известном месте между фундаментами хат Фенимор свернул к лагерю, от которого, как и от села, остались только могилы – зековское кладбище, куда капитан категорически запрещал ходить всем своим трём подчинённым. В бункера ходить не запрещал, купаться на ерик 46–45 не запрещал, бить морду хаму-капитану на «17-ю» поехать не запрещал, а сюда ходить запрещал. «Земляне, – говорил он. – Ядерную бомбу я вам прощу. А туда нельзя. Не делайте из меня капитана Синяя Борода, земляне».

Фенимор обогнул это кладбище с западной стороны, ещё полкилометра по совершенно уже неезженой дороге – и вот он, вал, а за валом проволока в три ряда, кусты, насосная, небольшой ангар и домик. Всё в квадратном периметре пятьдесят на шестьдесят метров.

Ворота были открыты, а возле домика стоял вертолёт, как из американского кино, – стеклянный пузырь на полозьях. У вертолёта стояли двое, в первую секунду показавшиеся Фенимору, рядовому Свержину, прикомандированному к этому самому дворику за колючкой приказом Министра обороны СССР, совершенно нормальными в этом пейзаже, эндемичными ему. Даже их одежда – синие комбинезоны с лямочками и нагрудниками – была естественна здесь, знакома. А во вторую секунду он надавил на педали, перепутав тормоз сначала со сцеплением, потом с газом.

Его заметили, подняли ладошки ко лбам, заслонились от солнышка, всмотрелись, ничуть, по-видимому, явления «скорой помощи» не испугавшись.

Фенимор справился с управлением, соскочил на степь и почти побежал к вертолёту, на ходу устраивая пулемёт половчей. Готов ли ты ко всему? – спросил Бубнилда очень серьёзно. Да, – ответил он. Я с тобой всегда, – сказал Бубнилда.

Пока он шёл к ним, они тоже неслышно обменивались мнениями, прервавшись, когда он остановился перед ними.

Он остановился в двух шагах, исключающих рукопожатие, глядя в упор на капитана, и только на капитана. Капитан сложил голые руки на груди. Он был очень незагорелый. Доктор Вяткин не знал, куда ему девать руки, повторять капитана не хотелось, он же не обезьяна, а доктор, и вообще очень неудобно, по отношению к Вадику он так паршиво себя вёл, что и сам бы себе не подал руки на месте Вадика. Поэтому Вяткин сунул руки в карманы на животе, напустил нижнюю губу и принялся привставать и приспускаться на носках. Это само по себе не помогало, и он решил разрядить обстановку, пошутив. Он промолвил:

– Тут кто-то должен сказать что-то типа «Доктор Стенли, я полагаю?»

– Шеф, – сказал Фенимор капитану Житкуру. – Какого хрена неизвестной природы происходит?