Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 39 страниц)

– А по этому телефону сюда никто никогда не звонит. Он вообще не должен звонить.

– Всё это очень странно, товарищ капитан! – заявил Стругацкий, вскочил, решительно проследовал длинными юными шагами к хозяйскому столу, выкопал в книгах телефон, снял трубку и рыкнул:

– Слушаю! Да! Дайте его сюда, а ну‑ка! Юра! Слушай! Так! Это я. Садись в машину и езжай на работу. Меня отвезут. Всё нор‑маль‑но, я тебе говорю. Я тебе повторяю: а‑ди‑дас! Именно адидас, так! Больше не звони, тут коньяк разливают уже. До вечера, позвоню сразу же тебе. Девкам позвони, передай, что всё адидас. Отбой в танковых войсках! Over!

Он вернулся к столику, уселся поудобней и спросил раздражённо:

– Что у вас там за коньяк?

– «Адидас» – это условное слово? – спросил капитан весело.

– Именно. Всё, мол, окей. Дело не шьют, иголки в уголки глаз не вгоняют.

– А в какую бы вы фразу «адидас» ввернули незаметно от меня?

– Так, дорогой вы мой, если всё нормально, зачем незаметно‑то?

Капитан засмеялся.

– Но если бы было ненормально, что надо куда надо тоже ввернул бы, будьте благонадёжны, – продолжал Стругацкий, ухмыляясь в усы весьма самодовольно. – Уж поверьте старому опытному литератору.

– А какое слово тогда было бы?

– Так я вам и сказал.

Коньяк оказался внутри Луны: верхняя половина глобуса откидывалась. Стругацкий аж усы разгладил, оценив. Коньяк оказался ординарный, три звёздочки, никаких чудес. Рюмок не оказалось, капитан показал на бокалы, Стругацкий кивнул.  Остановил он капитана, когда коньяка в бокале оказалось на два пальца и попросил «тархунчику, разбавить». Капитан сходил к холодильнику, принёс, натурально, бутылку «тархуна» и шоколадку «Алёнка». «Тархун» был вскрыт им также без применения подручных средств или поверхностей. «Вот это и впрямь здорово у вас получается, – сказал Стругацкий, старый капитан запаса. – У нас один майор глазом умел пиво открывать, тоже было дельно. Очень его уважали». – «Глазом сейчас многие наловчились». Стругацкий сам себе разбавил коньяк, отломил дольку от шоколадки. Чокнулись, и как‑то без тоста выпили. В нервы ушло. Стругацкий достал высушенные (дома, на батарее) «столичные», предложил капитану, потом спохватился и спросил разрешения закурить. Капитан закурить разрешил, от сигареты отказался, он никогда не курил и начинать не видел причин. Возникла небольшая проблема с пепельницей, капитан разрешил и её, ловко свернув из обрывка подвернувшейся «Вечёрки» фунтик и намочив ему в «тархуне» ножку. Стругацкий спросил, артиллерист капитан или ракетчик (сам он склонялся ко второму). Капитан неожиданно ответил, что на петлицы можно не обращать, это камуфляж, а вообще‑то он сапёр‑пограничник, прямо с земли, разминирование, постановка, всякое. «Воевали?» – спросил Стругацкий. «На войне – нет, – ответил капитан, – но дважды ошибался». Стругацкий крякнул, зачиркал спичкой. Пока он курил, молчали.

– Чуть уши не опухли, – сказал Стругацкий, туша окурок в мокром. – Никак не бросить, хоть ты сдохни. Можно мне ещё раз посмотреть на этот кубик?

– Да пожалуйста.

Стругацкий понянчил кубик, дивясь и приноравливаясь, поучился его подвешивать в воздухе, посмотрел сквозь кубик на свет, решил его не нюхать, поскрёб его ногтем, вернул капитану. Капитан закрутил кубик в воздухе волчком, налил ещё коньяка, на три пальца, а кубик поймал и спрятал в кобуру, а кобуру – в портфель окончательно.

– Раньше я его в планшетке таскал, – поведал он, – но было неудобно. Заказал вот кобуру. А в командировках – в портфель.

– Это осмий? – спросил Стругацкий и сам ответил: – Да какой там...

– Это вообще не металл. Он продувается насквозь.

– Серьёзно? Вот же, чертяка какой... – сказал Стругацкий, разбавляя. Пригубил. – Не расскажете, откуда он у вас?

Капитан поёрзал на стуле. Чертыхнулся.

– Да не имею я права... – сказал с досадой. Он рассказал бы Стругацкому всё, что знал, и откуда кубик, и почему он у него, капитана, и даже как они лупили с покойным шефом этот кубик кувалдой и что потом было – рассказал бы. И про лунные фотографии. И про спятившие «Москиты». Но с особенным желанием он рассказал бы брату Стругацкому про сусликов и про ефрейтора Хвостова.

Но.

– Угу… Ага… – сказал Стругацкий понимающе. – Интересно, – вдруг сказал он, – я подумал, а если его, чёрный кубик этот, подвесить над табуреткой крутящейся, знаете, как у пианистов, круглой, и начать поднимать сиденье, начнёт он... весить? И в какой момент... А в воде он тонет? – спросил он.

– Когда весит – тонет. Но воду не вытесняет. А когда невесомый... Тоже тонет, но по‑другому.

Стругацкий покачал головой. Фыркнул. Подумал.

– Архимеду бы его, гада, подсунуть… – проговорил он мечтательно. – И вся наука к чертям свинячьим, а!

– А потом Ньютону. Вас бы ко мне в штат, Аркадий Натанович, – сказал капитан с приличной долей льствивости.

– Хых! – сказал Стругацкий. – Ладно. Вот ещё спрошу вас... Могу ли я рассудить так. Что в настоящее время где‑то в СССР существует... э... подобное нашей Зоне место?

– Нет. То есть не существует. Прямо сейчас – нет.

Слово «пока» он всё‑таки не произнёс, вывернулся на интонации. Оставил за кадром, висеть в воздухе, как кубик. И – разлил по третьей, и они выпили. На Стругацкого неотвратимо наступала сонливость. Не болезненная, не от выпитого, а здоровая, хорошая сонливость, славная, сытая. Он давно отвык, даже и забыл про неё, замечательную, возникающую от насыщенного общения с серьёзным человеком. Информация имеет и вес, и калории, и поднимать её очень тяжело, и переваривать очень затратно, и организм совеет, пресыщенный и довольный. А сегодняшняя, высококачественная и поразительная информация весит с коэффициентом... как этот кубик. Стругацкий зевнул, прикрывшись ладонью. Было так тихо тут, так хорошо. И стул удобный, и ничего не ноет, не болит. Почему ничего не болит?

– Инопланетяне, стало быть, существуют, Кирилл? – спросил он уже почти через силу. Прямо, значит, в лоб.

– Со всей ответственностью заявляю, что у меня нет достоверной информации об инопланетянах. У меня нет обломков летающих тарелок, трупов гуманоидов и киносъёмок марсианских треножников. То, что я вам показал, есть объект абсолютно неизвестного происхождения.

– Так. Объект. А какие‑то влияния от него, ну, скажем, типа телепатического…

– Я не имею права ответить, – сразу же перебил его капитан. И тоже зевнул.

– Так, – сказал Стругацкий, ответный зевок давя с некоторой яростью. Всё‑таки не дома. – А явления, – не объекты, значит, вроде вашего кубика, а – явления – имели всё‑таки место где‑то быть?

– Это государственная тайна, Аркадий Натанович. Серьёзно. Это только под расстрельную подписку. Но вы спрашивайте.

– Что ж, как Чернобыль, не дай бог?

– Не дай бог, – ответил капитан Кирилл.

– Это населённый район?

– Да, к сожалению.

– А эвакуировать его к чертям свинячьим начисто?

– Это невозможно. И это дико дорого. И это никак нельзя обосновать. Никому. Пока не рванёт. Или не лопнет. Я не знаю, что.

– А если этот кубик, значит, э?.. представить? – Стругацкий показал большим пальцем вверх.

– Будет ещё хуже. – Капитан опустил большой палец вниз. – И так, знаете ли... тяжело. Кому его предъявлять‑то, змеиное молоко?! – сказал он истово. – Ну вы сами представьте! Министр обороны – и этот кубик...

– Отставить морочить мне голову... – сказал Стругацкий, покивав.

– Ещё хуже, Аркадий Натанович. Болтовня! И так уже чуть ли не качучу вашу пляшем, чтобы не утекло.

– Так. Понимаю... Понимаете, Кирилл, – сказал Стругацкий, доливая очередные два пальца коньяку тремя пальцами «тархуна». (В бутылке осталось на посошок, пожалуй.) – Задачку мне вы задали ого‑го, в жизни таких, сами понимаете, у меня не было. Хотя... – Он что‑то вспомнил, махнул рукой. – Ладно. Нас, конечно, и так особо одарённые читатели с Борисом Натановичем за пришельцев принимают. Но, похоже, к вам это не относится. – Тут капитан шумно вздохнул, возведя очи горе. – Полноте вам, полноте! – сказал Стругацкий сварливо. – Будем серьёзными, товарищ капитан Кирилл... Задачка интересная! Врать не буду, чувствую я себя сейчас прямо Горбовским, вставшим с одра. Это наш с Борькой, с Борисом Натановичем, герой такой. А вот наш Бромберг с его мероман... меморандумом... Наш‑то Бромберг ведь помер от натуги, написавши этот ме‑мо‑рандум! Соображаете? Вот этого бы не хотелось мне. И с государством, опять же, связываться... Старенькие мы, дорогой вы мой Кирилл.

Капитан сглотнул с кончика языка «пр‑роклятые годы» и сказал:

– Аркадий Натанович, я профессионально знаю и нашу фантастику, и мировую. Я знаю, кто такой Горбовский, и почему он встал с одра. Не надо объяснять про ваших героев. Изучение фантастики входит в мои служебные обязанности. Но...

– Так‑так‑так. Стоп! Вот за это надо выпить. За изучение фантастики в рамках служебных обязанностей, – сказал Стругацкий, развеселившись, как спичка вспыхнула. Они чокнулись и выпили. И на посошок ещё хватит. Полбанки на двоих держу нынче как старший лейтенант, мелькнуло в голове. Вообще ни в одном глазу. – О чём бишь я? Так. Ладно, государственная тайна, расстрел, это всё зола. Но вы хоть вообразите, с Борисом‑то быть как! Тут нужна конкретика, понимаете?..

Вот тут капитан что‑то хотел сказать, но остановил себя, и Стругацкий не заметил момента.

– ...Это же вы только представьте: вот так сесть, поехать в Ленинград и там убедить Борьку, что это я не свихнулся от пьянства на старости лет... Это, товарищ капитан, я вам доложу, похуже министра обороны – Борька... Ему кубик ваш показывать надо!.. Да! Отдельная это проблема – Борис Натанович. Имейте в виду – в Москву его притащить очень сложно. Придётся врать, а я не люблю ему врать.

– Ленинград не проблема, Аркадий Натанович. В Ленинграде найдётся такая же вот комната. Только без... спиралей на стене, да глобуса там нет. Коньяк будет. Врать не придётся. Кубик покажу.

– А! Это дело другое... Тут‑то его снова инфаркт и хватит, – заметил Стругацкий задумчиво, наблюдая за пополняющимся бокалом. – Он же не я, он же учёный, он же вцепится в ваш чёрный кубик... Как вы его называете?

– «Чёрный кубик».

– Аг‑га... Да он просто его вам не отдаст обратно!.. – Они выпили. – И, главное, Кирилл, это ведь дело не дня, не месяца, – такое нам сотворить. Такой вот, как вы выразились, «Меморандум». Мы уже вялые, мы своё‑то еле тянем. Я, во всяком случае.

– Если вы согласитесь, я хочу очень ясно это выразить, это официальная работа, и сумму определите вы. Я очень платёжеспособен. Я, мать его перемать, до сих пор привыкнуть не могу, насколько я платёжеспособен, – добавил он, глядя внутрь себя.

Впечатлившись, Стругацкий, тем не менее, отмахнулся.

– Погодите. Послушайте же. Вам вот что понять надо, Кирилл. Да! Вы вот меня поразили, даже увлекли. Но вот я сейчас домой пойду, лягу на свой диван... Уже завтра мне всё это покажется…

– Розыгрышем.

– Да не розыгрышем, конечно, не бывает таких розыгрышей, с натуральным генсеком в массовке... К чертям собачьим вы же мне всю мировую науку в голове перевернули своим кубиком... Воду он, видите ли, не вытесняет… Нет, не розыгрышем... но чем‑то не очень серьёзным. Лично для меня! – добавил он поспешно. – Лично для меня... Чтобы мне всерьёз в это впрячься, так. Это же дело по гроб жизни. Старость херовая штука, Кирилл. – Стругацкий горестно покивал. – Не хочу я вам, действительно, трепачом показаться, хоть мы с вами и пять минут знакомы... Могут погибнуть люди? – спросил он.

И, задав этот вопрос, впервые на лице капитана Стругацкий увидел гримасу. Лицо у капитана вообще мало выражало эмоций, эмоции проскальзывали в интонациях, в действиях, как с этим кубиком, как он с ним играл, как о нём говорил, а лицо оставалось твёрдым, будто маска. Сейчас он словно удар пропустил, и дрогнуло лицо, что‑то показало, выдало что‑то запрещённое, что‑то более настоящее, чем даже этот его фантастический кубик. Впрочем, капитан быстро справился. Он сам был из настоящих, и на своём месте.

– Я не знаю, Аркадий Натанович. Либо погибнут, либо не погибнут. Орёл‑решка. Как в жизни.

– Там что же, прямо город?

– Да. Поблизости.

– И прямо в городе такие вот кубики?..

– Никак нет. Но один такой кубик берёт за... В общем, достаёт. Достаёт до города.

– Массаракш, – сказал Стругацкий сам для себя неожиданно, не рисуясь. – Но чем же вам поможет подобный наш... «Меморандум»?

– Польза инструкций, – ответил капитан.

– А! – сказал Стругацкий. – Чтобы, когда если что, никто не выдумывал, а сразу.

– Так точно. На основании вашей модели причина легендируется, составляются инструкции, закладываются в конверты, конверты – в сейфы...

– А! – повторил Стругацкий. И воцарилось молчание. Даже так: воцарилось и длилось минут пять очень насыщенное молчание. Его нарушил всё‑таки капитан.

– Ещё выпьете? У меня есть.

– Нет, – сказал Стругацкий и прокашлялся. Он уже работал, он примерно представил уже, с чего там начать, да и припомнилось кое‑что из обсуждений «Пикника» с Бобом, даже в черновик не попавшее, сигареты ещё у нас кончились, шли по обочине к ларьку станционному и придумывали наперебой... Ему потребовалось усилие, чтобы вернуться в кабинет капитана Кирилла, и ещё дополнительно помотать головой пришлось, отгоняя талант. – Мы, в общем, с Борисом в двадцатых числах так и так должны встречаться... В Репино.

– Вот как! – сказал капитан.

– По своей работе, – объяснил Стругацкий и попыкал губами. Продолжения не последовало. – Ну что ж. А который сейчас может быть час?

– Половина четвёртого.

– Ох ты тох ты, – сказал Стругацкий. Капитан развёл руками. Стругацкий вдруг осознал, что давно понял, что у капитана нет на руках часов. Определяет время с большой точностью без часов. Где я это читал? Или я это опять писал?.. Может, он ещё и бессмертен заодно?

– Пора и честь знать, – сказал Стругацкий, отряхивая колени брюк[7] от несуществующих пылинок. – Как вы полагаете, Кирилл? Закончим?

– Больше я всё равно вам сегодня ничего не скажу, я сказал всё, что мог, Аркадий Натанович. Что сейчас мог. Дадите согласие – обо многом ещё поговорим. Теперь дело за вами. Я могу только надеяться. Не приводом же вас мобилизовать.

– А вы вообще согласовывали наше участие… – Стругацкий кивнул в ту сторону, куда, по его мнению, ушёл Горбачёв, и одновременно опять указывая пальцем вверх, уточняя. – Или я это уже спрашивал?

– С генеральным – всё согласовывал, Аркадий Натанович. Путём уведомления. Запретить мне они что‑то пытаются, но никогда не запрещают. Не могут. Некому, кроме Горбачёва. Так заведено. Дело за вами.

Стругацкий поднялся со стула.

– Надо мне дома подумать, пойду‑ка я домой... – сказал он и замолк на полуслове. Напряжённо прислушиваясь к каким‑то своим ощущениям и стараясь, чтобы на его лице ничего не отражалось, как на капитановом. Эти старания и проступили, что̀ он тут же и сообразил, коротко взглянул на капитана, понявшего это, и, фыркнув в усы, объяснил недовольным, вынужденным тоном:

– Странно я себя чувствую как‑то, вот что. Поддатый молодой Стругацкий по снежной праздничной Москве. Шагал весёлый, как на б****и... Очень странно, Кирилл. И Горбачёв за вас просил... Так. Вы что же, действительно меня отвезёте домой? Уж вывести на улицу меня точно надо: не найду я дороги в этих революционных казематах.

Капитан поднялся тоже.

– Я благодарю вас за потраченное время, Аркадий Натанович, очень надеюсь, что к предложению о сотрудничестве вы и ваш брат отнесётесь серьёзно, – сказал он торжественно. – Я отвезу вас домой, разумеется. И позже свяжусь с вами по домашнему телефону. Назовусь Адидасом. – Стругацкий фыркнул и махнул рукой – с удовольствием, впрочем. – Кириллом, конечно. И, в зависимости от принятого вами решения, мы с вами обсудим, как и что вы расскажете Борису Натановичу. Или не расскажете. И присутствовать ли мне при этом. Хорошо? Это не приказ, это пожелание. Хорошо?

Стругацкий кивнул.

– Через неделю позвонить будет нормально? – уточнил капитан.

Стругацкий кивнул.

– Через неделю – нормально. Главное – что б не прямо завтра. Ну, что, товарищ капитан Кирилл? Поехали?

– Не забудьте трость, – сказал капитан. (Стругацкий завертел головой и хлопнул себя по бокам.) – Она – вон, у стола. Да, вот ещё! – спохватился капитан. – У меня к вам просьба. – Стругацкий, уже стоя с тростью, поднял брови вопросительно. Таки автограф. Так всегда. Но – заслужил, заслужил капитан Кирилл. С личным посвящением. «Удивившему меня Кириллу» напишу. – Образец вашего ДНК, Аркадий Натанович.

– Че... Чего вы сказали?! – спросил Стругацкий с выражением.

– «Дезоксирибонуклеиновая» я сейчас не выговорю, не пытайте. ДНК. Да всё просто, никаких уколов, ватка на спичке, и потереть нёбо изнутри. И ватку в пробирку. И в холодильник. Очень вас прошу.

– Вы опять не шутите, что ли? Ну совсем, Кирилл Батькович, чушь какая‑то, воля ваша!

– Никак нет, Аркадий Натанович, – проговорил капитан серьёзно и тщательно. – Ей‑богу, не чушь. Очень прошу.

Да. Всё это как‑то, чёрт его знает, как, но очень хорошо друг к другу подходит. Очень всё внушительно, и сложно и просто одновременно, чёрт побери. Архинепонятно, но страшно реалистично. Как по‑настоящему. Протестовать? Потребовать адвоката? Перекреститься, и инопланетный капитан провалится сквозь этот, им же самим мытый, паркет? А капитан уже протягивал ватку на палочке, взявшуюся у него, как у Арутюна Акопяна, откуда‑то. Проще было подчиниться. Проще – или дешевле? Стругацкий повозил этим прибором во рту под усами и бросил его ваткой вниз в подставленную пробирку. Пробирку капитан и в самом деле заткнул пробкой и отнёс в холодильник. Чёрт знает что. Просто чёрт знает, что! Неужели всё это правда? И что это за правда? И если это правда – мне она зачем? Плохо без неё мне было? Сказали же ясно – через сто лет на северном полюсе планете Плутон. Что было непонятно? Учишь их, учишь...

Так. Стоп.

– Спасибо, Аркадий Натанович, – сказал капитан, стоя перед ним, как Волк перед Марьей‑Царевной, уже со своим портфелем в руке. Он всегда очень бережно относился к своему... Тьфу! Что?

– Что? – переспросил он.

– Номер телефона, по которому вы в любой момент можете передать для меня сообщение. Или – на любой крайний случай. На самый любой, Аркадий Натанович. Представьтесь, и скажите, что вам нужно. А не позвоните – значит, не позвоните.

Бумажку квадратиком визитную карточку ему капитан протягивал. Стругацкий, не кобенясь, молча взял визитку и спрятал в нагрудный карман, к авторучке.

– Спасибо, – повторил капитан.

– Не за что, – сказал Стругацкий, отдуваясь. – Пойдёмте уже, Кирилл. Задали вы мне жару. Лучше бы уж вербовали.

И они пошли.

Дальше всё двигалось очень быстро и легко. Капитан помог Стругацкому одеться в прихожей, запер свою таинственную лунно‑библиотечную комнату, ладком‑рядком вышли в коридор. В коридоре вместе расписались в журнале у подполковника. И «приглашение» пришлось тут же оставить. Никаких доказательств, словом. Капитан приказал подполковнику водителя к машине, развеяв возникшие в прихожей опасения Стругацкого, что капитан под градусом повезёт его, последнюю надежду человечества перед лицом инопланетного вторжения, сам, поддатым. Хотя и нормально так капитан держит без закуси, явно что – и голова здоровая, и опыт большой. После тамбура свернули не направо, не на лестницу, а в другую дверь, за которой оказался небольшой пустой холл, а в холле оказался лифт, провались они все, анацефалы. Заводился этот лифт особым ключом, каковой нашёлся у капитана на здоровенной связке, где Стругацкий приметил ещё и несколько кругленьких оловянных печатей, вызвавших у него в памяти полтора десятка воспоминаний разом. Ехали всего три этажа, а кнопок всего было шесть. Строят, понимаешь. Маленький подъезд без никакой охраны. Двустворчатая дверь на улицу. И всё?! Шум Москвы из‑за бетонного, в два стругацких роста, забора – как будто радио включили на полную. Дочерна чистый дворик, свежий асфальт. Стругацкий легко вдохнул два литра свежайшего морозцу. Стоянка под забором. Несколько автомобилей. Чёрная «Волга» плюс несколько разноцветных «жигулей», явно личных.

Капитан (не накинувший даже шинели на рубашку) указал на «Волгу». Малый в штатской курточке возник рядом с машиной, встал «смирно», молвил: «Коростылёв», и сразу стушевался. Сели на заднее сиденье, Стругацкий справа, капитан слева, поехали. Портфель с пистолетом и «чёрным кубиком» внутри капитан поставил между ними. Обогнули это здание, потом второе, потом арка в следующем здании, вторая арка, везде милиция в квадратных «стаканах», шлагбаумы бесконечные, но нигде не остановили, все честь отдают ещё издали, поворот, снова поворот. Стругацкий прикрыл глаза. ЦК действительно занимал целый квартал, но не в этом было дело. Стругацкий поразительно хорошо себя чувствовал, и ему сильней, чем иногда хочется почесаться, хотелось всё время щупать как будто отсутствующие у него колени. Но он почему‑то сдерживался до самого дома, словно чем‑то от капитана этого, казалось бы – щенка, заразившись... чем‑то величественным, и человеческие, естественные побуждения теперь не подобали... По пути не разговаривали, совсем. Малый в штатском вёл машину великолепно, это сразу чувствуется задницей и спиной, когда тебя везёт классный шофёр, знающий дорогу к цели. Доехали, показалось, мгновенно, хотя движение сегодня было хорошее, предпраздничное. Улицы были красным‑красны от кумача, милиция поголовно была в белых портупеях. Свернули с Вернадского, свернули во двор и сразу же встали у подъезда. «Жигули» Юры Чернякова, разумеется, уже были тут, двумя колёсами на бордюре.

Когда Стругацкий, коротко попрощавшись, вышел, стукаясь тростью, капитан вдруг окликнул его и, выступив одной ногой из кабины, поверх крыши её, сказал:

– Аркадий Натанович, личный вопрос позвольте. Читательский.

Остановившись вполоборота, Стругацкий согласно‑поощряюще мымыкнул.

– У вас, помните, такой Гнойный Прыщ в «Хромой судьбе»? – спросил капитан, действительно, голосом обычного книголюба. Стругацкий хорошо знал эту интонацию. Потом он всё‑таки попросит автограф, конечно. Или это – «запоминается последняя фраза»? Ладно, это я завтра обо всём подумаю... Ох, лет бы сорок мне сейчас!.. Тогда бы я быстро разобрался, так или иначе... Но почему не болят ноги? Надо выпить или не надо? Надо. И оно есть.

– Да‑да, помню, конечно, – сказал он параллельно мыслям. – Гнойный Прыщ, персонаж у нас такой.

– Кто это на самом деле? – просительно спросил капитан.

А вот это было отработано заранее, ещё когда писалось. Стругацкий хохотнул и, оглядевшись по сторонам, чуть наклонившись к капитану, глухим голосом сказал:

– «Ни один из персонажей этого романа не существует в действительности. Поэтому попытки угадать, кто здесь кто, не имеют смысла. Все упомянутые учреждения, организации и заведения есть плод авторского вымысла». Так‑то! До свиданья, товарищ капитан Кирилл!

И пошёл, трость держа под мышкой, вышагивая, как цапля. Он был грузен, но ноги у него были тонкие, длинные, циркульные. Очень высокий грузный пожилой человек в дурацких ботах на молниях, мешковатых коротковатых брюках, старой куртке и собачьей шапке. Поднялся по ступенькам знакомого всей стране по популярному кинофильму подъезда и скрылся в нём. В подъезде.

Капитан потряс головой, сел в машину, захлопнул дверцу, перевёл дух и только тут вспомнил про автограф. Он же специально приготовил коллекционной сохранности экземпляр «Стажёров» для автографа, из Капустина специально вёз и на стол специально выложил. Растяпа...

– Обратно, – сказал он Коростелёву. Тот тронул. Стоп, подумал капитан, погоди ты с автографом. Телефон.

– Олег, как вернёмся, сразу же проверь контору на прослушку, – сказал он. – По полной программе. Сегодня почему‑то ко мне дважды звонили.

Коростелёв удивился и кивнул. Выехали на Вернадского, Коростелёв наддал. И только тут капитан сообразил, что автограф‑то у него есть. Такой автограф, какого ни у кого в целом мире нет. И никогда не будет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ. 1987, 30‑31 ОКТЯБРЯ

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Негуляев_2001_о мертвеце»

Отрывок собственной расшифровки, стр. 1‑3[8] 

(С Дмитрием Негуляевым, известным трекером и военспецом, с рейтингом на сегодняшний день «арнольд», мы встречаемся второго мая две тысячи первого года у него дома, Арканарская, 2, квартира шесть, первый этаж направо. Он пригласил меня к себе по причинам, о которых я не спросил, после того как я попросил встретиться для интервью в «Чипке».

Негуляев человек уважаемый, у него нет даже клички. Но, с тех пор как я его впервые увидел несколько лет назад в «Двух Трубах» он сильно обрюзг и начал курить. Не знаю, выходит ли он в Зону сейчас и почему, на лимите он или свободен. Но о таком спрашивать между собой у нас, бедован, не принято.

В этом файле «о мертвеце» я отделил часть беседы с ним про самое первое его столкновение с Зоной. Это важное свидетельство, я его не ожидал, и теперь буду над ним думать, разрабатывать ещё и эту тему. Тему о том, что всё началось намного раньше Зарницы, и многого, говоря серьёзно и без обиняков, можно было бы, видимо, избежать. И не было ли здесь попустительства, когда в очередной раз за секретностью пренебрегли людскими судьбами. Как мне сейчас кажется, да, было. Итак, расшифровываю):

– Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич.

– Просто Дмитрий. И на «ты».

– Во‑первых, чтобы снять первый вопрос...

– ****, ******, да ****** ** **** ****. Да, да, правда. И про свинью правда, и про казаха электроустойчивого, и про двустволку. Я бухой был, вдрызг. Всё правда. И она за мной охотится, свинья эта с тех пор, хватает трекеров и обещает пощадить, если меня выдадут. А потом **** и съедает... Потому что она злая очень. То есть не она, а он. Это хряк был, кобелина мне по пояс. Удовлетворил? Всё, проехали.

– Спасибо. Итак, Дмитрий. Как раз вчера я встречался с Вадимом, Фенимором, и он рассказал мне, что вы вместе служили на полигоне, ещё до Зарницы.

– Значит, так точно, в одной части. Площадка «девяносто один», учебный центр. Но только он срочник. А я офицер.

– То есть вы его и не помните из тех времён?

– Наоборот, помню прекрасно. Он был фотографом в клубе, но не это главное. Его практически все офицеры знали. Он же стрелял замечательно. Его заметили прямо в карантине. Исключительно стрелял. Привели карантин на стрельбище, и он из автомата рожок в десятку сложил, в кучку. Ещё рожок – та же история. Из «калашникова» битого‑перебитого, представляешь! Ответственный ему говорит: «Ещё одним рожком попадёшь так же, сам выберешь, в какое подразделение идти, промажешь – морду набью за подъёбку!» И пошла потом молва, начальник карантина сразу же всем расхвастался, естественно, какой к нам попал Верная Рука – друг инчучунов. И, естественно, начались всякие пари на него. Едут куда‑нибудь по службе товарищи офицеры, и он при них, как бы ординарец, фотограф. Подпили – на спор с чужими, мол, да у меня солдат стреляет, как у тебя полковник! Тогда было очень модно пари заключать на спиртное. По любому поводу бились. На полигоне же сухой закон стоял такой, что зубы ломило. А в Волжский за спиртным ехать – долой, получается, законный выходной, да и на КПП на въезде шмонают всех, чином до подполковника. Да и не всегда купишь... Очень было жёстко с Указом. Патрули по офицерским общежитиям ходили, что ты. И серьёзно, что там пива, кефира было не купить на Десятке! На той ещё Десятке, в Капустине, я имею в виду. Вот и забивались, кто на что горазд. Фенимора, то есть Вадима, куда только не возили стрелять на спор. Он ведь и правда феномен какой‑то. Из «макарыча» – тридцать – с трёх – с двадцати метров... Пулька в пульку! Из незнакомого пистолета. Фантастика, хороший, плохой, злой. И никогда не пристреливался. Что ему давали, из того и палил, сразу, набело. Это я сам видел, своими глазами. Удивительно. Пацан, гусила ведь очевидный, ещё домашние пирожки не вы****, первый раз оружие взял в руки... и сразу снайпер. Вообще не целился, сразу стрелял! А пистолет правильно поначалу и разобрать не мог... Ну и отношение к нему соответствующее сложилось, да. Некоторые офицеры третировать пытались поначалу, но свои же наши поставили на место. Талант есть талант. Он‑то снайпер, а ты, товарищ полковник, тапёр, и лакаешь сейчас за счёт его таланта... Не знаю, почему сейчас за Фенимором такого понта нет, как меткого стрелка, я имею в виду.

– Интересно, действительно. И вообще интересно, я не знал.

– А откуда бы? Понта сейчас нет, о старом враги не расскажут, друзья тем более, и сам он не расскажет, а [я – тебе рассказал, как писателю.] И ты не трепись. И с тобой будут разговаривать. Вот как я говорю. У нас в Предзонье это главное.

– Что главное, простите?

– Не пи****, и не пи***** будешь.

– [Я понял...] То есть, фотографом его поставили из‑за таланта к стрельбе?

– Значит, так точно, и это повлияло наверняка. И он же у начальника карантина‑то выиграл. Да и то сказать: что ж его, в ротах, в батареях мурыжить, когда он столько навыигрывал для кого ни возьми? И особый отдел его куда‑то возил, и начштаба, и начпо[9], а уж начальник тыла... И вот он нормально так прожил почти весь срок службы в части. И если он, я имею в виду Вадима, и не умел фотографировать сначала, то наловчился славно. Я был командир пусковой, и его со мной разок послали на стрельбы, фотографировал он расчёт, меня, технику. Служебные фотографии. Отлично у него вышло, это я помню. Жена в альбом вклеивала, и в «Красную Звезду» одна его моя фотка попала.

– А свинья...

– Сейчас на *** пойдёшь. Да, тогда это и было. Проехали, сказал!

– Интересно.

– Интересно ему... До «всадника без головы» он на «девяносто первой» прослужил, да. А потом его куда‑то откомандировали очень резко. Я не спрашивал. Да и не думал о нём больше, в общем. В общем, был он солдатом точно такой же, как сейчас, человек. «Пох***т» по армейской классификации видов. А‑а‑а, так ты о конкретно о Фениморе хотел поговорить со мной? Это не очень будет правильно. С ним и говори. Разболтался я.

– Откровенно говоря, я о другом хотел, про Дуновение я хотел, а про Фенимора я для завязки нашего разговора начал, но сейчас я уточнить хочу: до «всадника без головы», вы сказали?

– Так точно, была история. Тогда это жутью какой‑то казалось необъяснимой. И одинаково солдатской страшилкой. Ну и визиты разные, последовавшие, всё это дело сильно подогрели.

– Вы сказали «визиты»?

– Да ёлкин же кот, писатель. Чего ты как в кино, как же ты зае***, в Светлану Сорокину играешь, что ли, на канале ТВС? Оставь ты свои интеллигентские замашки. Ни слова, б****, в простоте. Так я и сказал, так точно, так и запиши. По‑французски... Язов буквально на следующий день нагрянул, собственной персоной и почти без свиты. И без сопровождения гарнизонного. Знаешь, кто такой Язов? «Простите меня, старого дурака»? Вот он и нагрянул. Все так оху***, что про мертвецкие страшилки забыли вмиг. Подробностей, на самом деле, я не знаю. Он час пробыл в штабе, наорался на командира, как говорили, и убыл, как не было его. Но это было точно на следующий же день, назавтра. Никто не понял ничего, но стало как‑то спокойней на душе. И солдаты успокоились постепенно. «Начальство знает, начальству видней».