Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 39 страниц)

– Известным законам природы противоречит, – вдруг продолжил Симаков. – Это, знаете, многое заставляет переосмыслить, товарищ капитан.

Подполковник был действительно хорош. И действительно опасен.

– При любом раскладе событий предлагаю вам следующее, товарищ подполковник, – сказал Житкур спокойно. – Рот на замок, и на все вопросы любых лиц, кроме меня, министра обороны и генерального секретаря ЦК КПСС отвечать «никак нет», «не могу знать», "имею право послать на хер". То есть, фактически, разговаривать можно только со мной. Дешевле выйдет лично вам. А, может, и вовсе обойдётся.

Кажется, тут подполковник сдержал три плевка через погон.

– А прокуратура? – спросил Симаков.

– На **й прокуратуру, – ответил Житкур просто.

Симаков кивнул, прикинул что‑то. Потом спросил:

– Машина эта ваша?

– Машина эта наша, – ответил Житкур. – И вторая машина, как я уже вижу, понадобится. Санитарку вашу займём. Пойдёмте, товарищ Симаков. Надо уложиться нам с вами здесь в двадцать минут.

Войдя в штаб они синхронно отдали честь знамени и уткнулись в дежурного по части, ожидающего у самого порога именно и только их, и очень томящегося.

– Товарищ подполковник, там! – сообщил он, этот рыхловатый майор с носом крест‑накрест, Пончик.

– Где – «там», и что – «там» ?! – зашипел неожиданно на него Симаков. – Вы как стоите, товарищ майор, как докладываете? Вам сколько лет, вы что мне тут, при проверяющем, манерки демонстрируете бар‑рдельные!

– Виноват! – вскричал майор.

– Десять суток казарменного положения!

– Есть десять суток. Разрешите обратиться, товарищ подполковник!

– Обращайтесь, докладывайте!

– Командир части полковник Панин приказывает немедленно подать к «Старой четвёрке» транспорт! Для него и для следователя! Лично звонил!

– Всё? Это и есть всё ваше «там»?!

– Никак нет. Капитан Новожилов сошёл с ума, ворвался в оружейную комнату автороты и похитил автомат и боеприпасы. И заперся в подъезде казармы. Ну то есть изнутри дверь в казарму запер, и запрещает...

– Всё, понял, – оборвал Симаков и повернулся к Житкуру. Тот снял фуражку, провёл ладонью по волосам, и снова надел фуражку. А что тут скажешь.

– Это не всё, – сказал майор.

– Ещё что, Кошатин? – глядя на голову Житкура, спросил Симаков. Разглядел седину, понятно.

– И в карантине какая‑то паника. Кто‑то там видел человека без головы. Кто‑то из нацменьшинств. Шайтан в части, кричат. И они отказываются...

– Да, тут маловато вас одного будет для обеспечения секретности, товарищ капитан, – сказал Симаков Житкуру. (Майор заткнулся.)

– Ничего, – ответил Житкур опять же спокойно. – В первый раз, что ли. Значит, вы, товарищ майор...

– Майор Кошатин!

– ...Майор Кошатин. Позвоните на «четвёрку», доложите, что предпринимаются все возможные меры по выезду автобуса за прибывшим командованием. Связь с автопарком учебного центра только через вас?

– Нет, не только, они могут прямо через коммутатор связаться, – ответил Житкуру Симаков. – И с парком, и с авторотой. Связист приказ выполнит. Главное, им догадаться самого связиста построить, а не Кошатина.

– Понял. Надо спешить.

– Исполняйте, майор. Где ваш помощник? Ваш новый помощник?

– Он из ЭТР и звонил, доложил про капитана Новожилова. Он там... – Майор половил слово и поймал. – Переговаривается с ним.

– Ясно. Сюда, товарищ капитан.

Они быстрым шагом – Симаков указывал дорогу – прошли мимо дежурки, поднялись на второй этаж и зашагали по длинному коридору – узел связи находился в дальнем торце его. Все двери в коридоре были заперты и опечатаны.

– Гололёд нам помог, но не очень, – быстро говорил Житкур Симакову, уже как сотруднику. – Слушайте меня, Сергей Сергеевич. В связи с изменившейся ситуацией. Принимаю решение «девяносто первую» не изолировать. Опоздали. Хотя всё равно и надо бы – по моей инструкции это положено сделать. Но уж очень выйдет, по тому как всё складывается, возможно, даже кроваво, и уж точно очень громко. Поэтому будем срочно эвакуировать нашего «суслика». Хвостова то есть. Без осмотра места происшествия, без остальных следственных действий. Всё позже. И Вяткина, и этого рядового, фотографа, я у вас, Сергей Сергеевич, тоже забираю – под письменный приказ. Тут уж вы мне со своей стороны...

– Понял. Командировка?

– Так точно. Самое простое. Опрошу, сниму с них подписку, а там будет видно. Вам придётся тяжело – предстоит одному тут всё успокоить на первых порах. Но содействие сверху я обеспечу. По нашему с вами прямому подчинению, – со значением сказал Житкур. (Лицо Симакова несколько расслабило сведённые мышцы.) – Уже к вечеру снимутся все вопросы. Считайте мы находимся в бою. Продержитесь. Что никакого безголового не было – и так ясно, один сплошной гололёд с падениями и неуставные взаимоотношения с состоянием аффекта. Но безголового вообще не было, Сергей Сергеевич, ни на каком уровне разговоров. Понимаете?

Они уткнулись в стальную дверь. Симаков, слушая Житкура, надавил на кнопку звонка.

– Произошло совпадение трёх несчастных случаев. Плюс тяжёлые погодные условия. Гололёд. Травмы голов. Психоз у часового. Это официальная версия. Всем, кстати, очень удобная.

– Так мы и мыслили сначала, до всего, до вас, – кивнул Симаков. И пару раз шарахнул кулаком в дверь – не открывали. – А Новожилов?

– Судя по моему опыту, он охраняет солдат. ЭТР – у них же нет своего личного оружия?

– Нет. Да что ты там, спишь, что ли?! – заорал Симаков, молотя в дверь.

– Вот он на себя и взял, похоже, ответственность. Приказать своим‑то «в ружьё» не может. Молодчина этот Новожилов. Мужик. Хороший офицер. Подписал себе дело, но молодчина, конечно. Надо будет прикрыть его. В любом случае, будет чем следаку заняться. И дневальных там не сажайте за оружейку. Губу, не больше. Если трупов не будет.

– Бывало уже такое в стране, Кирилл Владимирович? – спросил Симаков прямо, прижав основание кулака к двери.

– Оно вам надо, Сергей Сергеич? – спросил его Житкур в тон ему.

– Что творится‑то, мама родная, фильм «Вий», да и только, поверить не могу, – промолвил Симаков, и тут дверь настежь распахнулась. Они отступили.

– Товарищ полковник, разрешите доложить, ефрейтор Орешко! – закричал на них худенький маленький, стриженный наголо, но отлично, по штабному богато, обмундированный. – Виноват, товарищ полковник, на связи был командир части полковник Панин!

– Кто с тобой на дежурстве? – спросил Симаков. – Где Галубина?

– Старший сержант Галубина! Отлучилась она, – браво ответил ефрейтор на первое и понизив голос интимно на второе.

– Быстро её сюда, бегом. Дверь я охраняю.

Не удивляясь, не рассуждая, ефрейтор проюркнул между ними и исчез.

– Б‑бабы! – сказал Симаков. – Сейчас ещё ключи забудет в ри‑ди‑кю‑ле... Но слухи‑то пойдут, Кирилл Владимирович.

– Слухи – это не страшно. Однако... А знаете, я вам тут посоветую, – сказал Житкур, холодея от явной удачности треснувшей у него где‑то между глазами идеи. Кино «Вий». (И тут же «восемнадцатая» рядом с «Вием» засверкала, только что, десять минут назад, вспомнившаяся вроде бы ни к месту, встала в схему, как том в полку. Это же для Язова – «восемнадцатая» сыграет нам роль главного «Паслёна»! И все «б‑бабы» – с возу. И нет никакого Язова. И будем работать.) – Я точно знаю, в Доме офицеров, в кинохранилище, есть «Всадник без головы». Знаете, фильм по роману Майн Рида? Мустангер, мексиканцы?

– Знаю, – сказал Симаков удивлённо. – Я просматривал его не раз по десятому каналу.

– Сегодня ведь суббота! Дайте боевой приказ доставить фильм сюда. Любой ценой. Лучшего водителя, всё такое, посулите хоть отпуск. И покажите его вечером солдатне.

– Клин клином! – сказал Симаков. И заулыбался, поразительно преобразившись. Милый душевный человек он был с улыбкой на лице. Если в глаза ему не смотреть. Нет, не будет он честно сотрудничать. Не будет он молчать. Он опомнится, подумает и начнёт играть. Он тут крайний, ответственный старший офицер, выговор ему в дело идёт за два трупа и стрельбу автоматически, он подумает, отоспавшись, и начнёт спасать себя. Напишет подробный рапорт по команде своему начальству. И курьерской почтой отправит, через Волгоград, например. Своя контора есть своя контора. Симаков, к сожалению, испуган в разы меньше, чем обрадован открывшейся вдруг перспективе. (А это – перспектива! Ух, какая это перспектива, не зря же я ему панибратские намёки тут рассыпаю.) Должное ему надо отдать – не уничтожил объект со свидетелями, – и не стал врать, что такая мысль была у него. Но только ли из жалости к ни в чём не повинным и очень смелым ловцам безголовых ефрейторов не уничтожил? Нет.

Он видит только выгоду. Я ошибся. Это сейчас в нём характер бродит под адреналином. Пока идёт бой. Поэтому он и солдата так смело вооружил, нестандартно, как в бою, как собрата по оружию. Когда адреналин схлынет, останется только выгода, и подполковник сломается. И наломает. Плевать ему на мои посулы. И на угрозы мои ему тоже плевать. Он умён и смел, но для своего уровня. Не для уровня живых мертвецов.

Моего уровня, впервые подумал Житкур.

С Симаковым, стало быть, решено. Перевербовка или уничтожение. Теперь обдумаем Язова. Этот может наломать всерьёз. Оскорбился, как школьница, и, что в разы хуже, не понимает, что происходит... и не должен понять, сусликов и ефрейтора Хвостова мы показывать ему не будем... Но с этим непониманием он больше натопчет, чем поможет скрыть, даже если ему сам Горбачёв прикажет. У них там ЦК, у них там коллегиально, у них там кланы и паханы... И эмоции. Кашлять ему на протокол «Паслён», он был «за», пока его не касалось лично, пока ему было плевать на какие‑то допотопные секретные объекты. Он не наш. (Самое лучшее было бы сейчас сунуть Язову маршала наконец, как псу в пасть палку, – и не посоветовать ли сегодня же Горбачёву это провернуть? Чёрт, что это я такое сейчас подумал? Но это хорошая мысль.) Язов не наш, и пора включать соответствующий уровень защиты. Восемнадцатый «Паслён». Напугать. И нет никакого Язова. Значит, нужны ещё люди. Ничего тут не поделать, нужны. Хотя бы двое. Хотя бы один. Кто? И его осенило. Да вот же он! Симаков. Сразу же сложилась в голове картина. Мозаика Ломоносова.

Параллельно же сложилась в начале коридора и поплыла к ним, теснимая с тылу ефрейтором Орешкиным секретчица Галубина, высокая, полная, стройная, младший сержант. Икры ядрятся, на грудях сияет ромбик... Андропов был свой и быстро умер, Черненке вообще ничего так и не рассказали, но сейчас события поскачут. Язов – не Соколов: генерал не маршал. Приход мотовоза с неправильными людьми тому факт. Об любой заклад бьюсь: он завтра же явится лично искать меня, возомнившего о себе хама, и выбивать мне, сукину сыну, бубну. Никакой Горбачёв не остановит. И что тут такое вообще, в его, как он полагает, огороде произрастает, и нет ли тут чего‑нибудь интересненького. Полезненького. Козырненького.

Но это не его огород.

Откупориваем «Паслён‑восемнадцать». И министры сыты, и – кстати – Зубарёвы целы. Андрей Витальевич, вы гений.

А ты, товарищ военный чекист, подполковник Симаков Сергей Сергеевич, капитан Кассий ты Колхаун «девяносто первой» площадки, не надеюсь я на это, но прими ты правильное решение. Оно определит тебе жизнь. Определит и её продолжительность. Христом тебя богом молю. Избавь меня от греха, хоть и готов я к нему. А чтобы ты в ближайшие сорок восемь часов ничего мне не испортил, возьму‑ка я тебя с собой прямо сейчас. Личным приказом верховного главнокомандующего. А там мы на тебя посмотрим. Вертикально или горизонтально.

Ну, что ж, работаем. Пятнадцать сорок одна.

– Сергей Сергеевич! здравствуйте! – мурлыкнула товарищ старший сержант, надвинувшись снизу. – А это кто? Здравствуйте, капитан! Меня зовут Люда.

– Младший сержант Галубина, смирно, – сказал Симаков спокойно‑страшно.

– Ой... Я‑а‑а! – как минимум с десятью интонациями молвила ст. сержант Галубина. Встав «смирно» с тридцатью смыслами, выраженными одним движением сложно колыхнувшейся сомы.

Но Симакову было, разумеется, не до прелести танцующих женщин и чайных клиперов.

– Слушай мою команду. Секретную комнату связи открыть!

В эту самую минуту этого же числа этого же месяца ровно семнадцать лет спустя, Вадим Свержин сидел в баре мэра Беженска Николая Николаевича Петровича и думал обо всём этом сразу, то есть, ни о чём конкретно, но – вспоминал былое, что обычно себе запрещал. Он только что поговорил по телефону с писателем Шугпшуйцем, забавным восторженным и постепенно превращающимся в местного любимца толстяком, и тот подтвердил: видеозапись с ним, Свержиным, а также с Язовым и инопланетными трупами действительно существует, и её, запись, ему, Шугпшуйцу, наконец, доставили, и он её (запись) уже пять раз посмотрел и сделал восемь копий этой Записи, и пламенел Шугпшуйц энтузиазмом, и, кажется, считал, что уже раскрыл Главную Тайну Беды. Свержин, в отрезанном прошлом Верная Рука, а теперь, как это ни смешно, Фенимор, именитый трекер‑старожил, никак не мог понять, почему он согласился завтра явиться к Шугпшуйцу, туда, к ним, на «Радио Zona», на нейтралку, в тайное место, посмотреть запись и непременно прокомментировать её.

Говорить правду Свержин, разумеется, не собирался. Запись, конечно, была подлинной, Свержин превосходно помнил – когда позволял Бубнилде открывать воспоминания до 1 марта 1990 года – потного майора с видеомагнитофоном «Электроника»[38] (показавшимся тогда чудом чудным, что, между прочим, любопытно, поскольку настоящее чудо чудное, безголовое, Свержин уже сутки, к тому моменту как, и видел, и осязал, и обонял), и помнил красного, как варёный рак, Язова, и бледного, как ефрейтор, Симакова, и спокойного, как удав, шефа, и ошарашенных пацанов роты охраны, вооружённых почему‑то экзотическими ППШ, и холод в мертвецкой помнил, и тяжесть пустого огнемёта, и зеленоватую кожу голых дядь Юрьивечивых инопланетян, и даже узор на туалетной плитке, которой было обделано сплошь всё в казематах «Паслёна‑18» помнил. (Удивительно было только, что Житкур позволил записи записаться, обычно при нём и телефоны не работали, если он не хотел; Ватсон, жуткий меломан, исстрадался в самом начале по своим любимым «Дип пёрпл», изнылся до такой степени, что Житкур, остервенев, позвонил по «вертушке», и через неделю в бункер доставили проигрыватель с колонками и пачку новеньких пластинок – и «Дип Пёрпл», и «Пинк Флойд», и почему‑то «Аквариум». Вот проигрыватель работал всегда.) Но и плести очередную легенду о тайнах Беды‑Матушки Свержин не собирался тоже. В нём жило определённое чувство гордости, что от него ни единой легенды по рукам не пошло. Все эти «инопланетяне живут», «в живых останется только один», «Стругацкие всё знают, но не говорят», «Беда милостива», «мы, бедоване, новые люди», и всё подобное остальное. Это не от него.

И ведь не то чтобы он «продолжал исполнять приказ». Это была личная потребность не плодить дерьма, раз уж не можешь источать благовест. И немалая толика суеверия. Шефа воочию Свержин не видел уже почти десять лет, Ватсон куда‑то делся почти пять лет как (хотя от него приходили дважды в год аккуратные открытки, на Новый год и на 8 марта – подъ******т Фенимора Ватсон в меру своей юмористичности). Подробностей конца странной судьбы Симакова[39] Свержин не знал и не хотел знать, а физически проложить трек к «Паслёну‑18» (как и к «девяносто первой», между прочим, а ведь даже «девятнадцатую» провесили‑взяли!) так никому и не удалось, даже в самый разгар слухов о хранящихся там бидонах со «Стеллиным студнем»[40], оживляющим мёртвых и избавляющим от любых болезней, и позже, после, – до сих самых пор не удалось, никому, и трупов трекеров больше, чем вокруг «восемнадцатки», наверное лишь в самом Капустине.

Но он согласился прийти к Шугпшуйцу, и данное согласие мучило его. И, сидя в баре мертвеца Петровича, в закутке, вечно забронированном для членов их с Петровичем артели, Вадим «Фенимор» Свержин, тридцати семи лет паспортных, а по сути – «безлимитчик», вдруг нашёл для себя оправдание: я соскучился по Мураду с Лилей, и всё, и достаточно. А Шугпшуйц и его идея фикс – пусть уж будут налогом на это.

И Свержин остался ночевать в мэрии, а утром набил рюкзак гостинцами, сказался сонному Жене Туранчоксу, что не в Зону выходит, а просто по делам, сел в артельный трак (старинную «скорую помощь») и покатил по нейтралке, прячась в занавесях, прорывая метеолокали, здороваясь миганием фар со встречными вертухаями на хаммерах и козлах, пересёк трассу на Луну (в районе старинного Волгоградского КПП Капустина), выехал на Землю, уплатил знакомым полезным прапорщикам законную толику рэбами на КПП «Брод‑9», и, вернувшись на нейтралку, ворвался в кашу и мешанину призраков, моделей и неистовых панорам села Капустино. Почти сразу же в переулке у старого сельпо спрятал за укромным забором трак, и остаток пути до «Радио Zona» прошёл пешком.

Он никогда ещё здесь не был, и не знал дороги сюда.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

«Дневник Шугпшуйца», «молескин № 11»

(Копия рукописи моя. Без изменений. – С.Ж.)

2.8.2006, среда. (...) Теперь по этой записи по которой я писал сюда в июле. Она есть! Этот самый Ж[41]., который связал меня через своего бывшего компаньона Ч. из Волгограда с бывшим сотрудником ТВ‑6 Алексеем О., который у Сагалаева работал осветителем и монтажёром вообще с 93 года., позвонил мне вчера по земле и сказал стукнуться во вторую аську.

Я стукнулся, а он мне даёт там адрес «скайпа», и мы связались там уже голосом.

В общем, та «сенсационная» передача про НЛО 93 года, которую я тогда не видел, где была нарезка из «секретной съёмки КГБ» с трупиками гуманоидов и обломками НЛО, «хранящимися с начала 60‑х на секретной базе Капустинского полигона» не сохранилась, но сам подлинник «секретной съёмки», который тогда телевизионщики купили у какого‑то генерала – сохранился. И не 45 секунд, а почти двадцать минут.

VHS , за оцифровку этот Алексей О. требует 15 штук евро.

Что любопытно – хочет деньги рэбами. Я сказал – мне нужен оригинал. А он... (...)

1.11.06, среда что ли. (...) Передал Ж. на Царёвском КПП 7 тысяч рэбчиков для Москвы. Кинут не кинут, а лучше бы нас, бедован, не кидать.

Смехота, целая секция Периметра при мне упала. Слава богу, ни на кого не попала. Но паника, скандал, бешеные заразные бедоване сейчас как ломанутся через эту дыру на Землю!

А на «пятаке» перед КПП, где базар, хохот стоит.

И ведь на Матушку не спишешь – просто строили наши советские стройбатовцы ещё.

В общем, ждём диск. (...)

11.2.07, воскресенье. Привезли с Кордона «процессор»[42] из ремонта И ДИСК С ТВ‑6. Не обманули, хотя и затянули. Я сразу его посмотрел. Да, 23 минуты. Три эпизода. Язов, какие‑то генералы, полковники, офицеры И ВАДИМ‑ФЕНИМОР В КАДРЕ. Пацан ещё, в форме рядового, но это он. Вот ведь пострел! И там поспел!

Запись хорошая какая‑то, чёрно‑белая, но чёткая с поправкой на ВэХэЭс. Без звука. Можно кое‑что прочитать по губам. (Кто бы умел, знать бы, не знаю никого тут глухонемых.) Первый эпизод – как раз в «секретном бункере», столы с гуманоидами, холодильники с гуманоидами, здоровенный поддон деревянный с обломками НЛО, отсюда нареза̀ли в передачу.

Второй эпизод – это какие‑то казармы не казармы, офицеры, какая‑то сопровождающая съёмка.

И третий эпизод – Язов с генералитетом в какой‑то стеклянной фигне вроде обзорного пункта в степи. Парадная съёмка, буквально полминуты. И Фенимор во всех трёх.

В общем, я Фенимору сразу позвонил, он так в трубку «ну ты, б... Мегрэ, Штирлиц» и пообещал завтра приехать. (...)

13.2.07, вторник, 11 вечера. С Арсенгалиевыми и остальными сидим в мэрии и ждём. Надо работать, надо писать. Вот, пишу.

Ровно четыре месяца до сегодня я безвылазно сидел на радиостанции. Тошнить меня перестало всего две недели назад. Видимо, можно с уверенностью сказать уже, что к нейтралке я адаптировался хотя бы на уровне желудка. Пища правда вкус не вернула. Ощущения я уже описывал, не буду повторяться. Я уже привык. Вру, невозможно к этому привыкнуть. Арсенгалиев сказал, что это у меня теперь навсегда, что и в Предзонье я не буду больше вкусно кушать, но я ему не верю: у него такая морда. И жена его Лиля смеётся. Сегодня – сквозь слёзы.

Доллар 26.30 рублей по курсу Москвы, по 28‑30 плюс минус копейки в Волжском, 4.11 рэбки в Предзонье.

Сейчас сообщили по земному телевизору, что во Внуково упал самолёт, без пассажиров, вроде.

По позавчерашней программе передач Радио Zona :

1. «Доктор Горски рассказывает» – второй раз уже про изменившиеся условия фиксации окнографий (стеклографий). – 16.00 – 17.00. По делу минут десять, остальное они с Мурадом трепались обо всём сразу. Горски про Первую Лунную ещё кое‑что новенького рассказал, про «эвакуацию» американцев с Луны. Подлость, конечно, что мы так поступили с такими друзьями.

2. Новости Предзонья. – 17.00 – 17.30. Ничего особенного, все живы, по возвращению официальной выборности мэра опрос – 100 %, как обычно. Хотя и кашлять тут всем на официальность. Вела Лиля.

3. Реклама сегодня от артельщиков Шухарта только. См. «Приходная книга». Для Димы скидку сделаем.

4. «Вернутся ли в Зону американцы» – круглый стол записала Лиля Арсенгалиева в «Чипке» позавчера ночью. От общества были Поджигай и старик Вобенака, от мэрии Туранчокс, от комендатуры очень неожиданно согласился выступить первый зам Блинчука Поликарпов, полковник. – 18.00 – 20.12. Дал в эфир полностью, без запикиваний. Вобенака такой в конце своим этим голосом говорит: «Вы умный человек, полковник, но в моё время я бы вас повесил на задворках, полковник. Не вас, как полковника, а вас, как депутата власти». Акцента у старика вообще уже нет.

5. Бюллютень[43] о состоянии Толь Толича «Аниськина». Динамика положительная. Немцы молодцы. Позвонил в эфир сам Петрович, сказал, что очередные деньги от общества на Charitéplatz, 1 доставили ещё вчера. 20.12 – 20.15. Все надеются. И я надеемся.

6. С 20.15 – по заявкам. Поздравления, поминалки, приколы. Прямой эфир. Дозвонился каким‑то образом какой‑то ходила с Дороги Славы, спасибо Матушке. Сказал, что их шестеро от уважаемой артели, сидят вторые объективные под опушкой Шатуна, слушают пение и мат русалок. Поставил ему «За тех, кто в Зоне» в оригинале Макаревича с плёнки Петровича.

7. Прозвонки в эфир по воздуху были в 17.11 («Две Трубы»), в 17.45 (Музей ГЦП, от правого угла фасада, в видимости Воронки), в 18.01 (16 панель забора гаражного кооператива «Звезда», звонок был «реверс», но я тут же его в « V aveLab»[44] перевернул и в эфир выдал запись – спецы просили подмоги, группа 3 человека, капитан Бык, попали в «вечность», но засту̀пились, по проводу, естественно, не дозванивались, а до меня вот дозвонились), и параллельно с ними в 18.02 звонок с внутреннего КПП «Палласовка», обычный, я выдал его в эфир в 18.30. И звонок в поздравлялку, о чём выше. Больше ничего не было.

Это было по радио. (Та горелая « Omnia » отлично работала после ремонта, кстати.) С Земли частоту опять не глушили. Нужно выяснить, почему, что там за процессы происходят, что нас то глушат, то не глушат.

Группа Лёши «Гималая» (артельщики Петровича), видимо, с выхода не выйдет. Месяц прошёл. Туранчокс мне только что рассказал, как их искали. По согласованному маршруту никаких следов, вешки на местах, две необходимые[45] гитики (обе милостивые) не разряжены, ни одной свежей риски на тропе. Самые страшное дело – когда на чистом треке на десятичасовом выходе без следа ходилы канут. Велика Матушка, но неисповедимы её пути. И это верно. Но мы и сами хороши. Ох, как мы сами хороши!

Я подвожу к тому, почему вчера ничего не записал в молескин и почему я записываю запись за сегодня в мэрии, и нет эфира. Потому что кое‑что случилось. Вчера ко мне пришёл Фенимор. Почему? Потому что мне привезли позавчера (я об этом позавчера писал) вместе с починенным процессором тот диск. И я позавчера позвонил Вадиму и рассказал об этом диске, что он у меня. И он, как бы, сразу и пришёл, вчера утром.

Машину свою оставил где‑то, и пешочком‑пешочком по нейтралке, а не как король обычно из Зоны на своём Барбосе, подвалил ко мне сюда. Доверяют мне уже даже самые «арнольды», самые старожильные старожилы в Зоне. Это приятно.

Мы просмотрели диск и поговорили. Кассеты 84 и 85.

Но просидел он не просто так, а с приключениями, и не очень весёлыми.

Опишу позднее отдельно. (...)

ГЛАВА 4

Мурад с Лилей отстали только после того как Вадим поклялся вечной жизнью Петровича, что ночует нынче у них, и что съест он весь шашлык, и что они поболтают и песни попоют как встарь на Волжской, и что он любит их, и что на все вопросы Сёмы Вадим ответит как паинька обязательно и без писка, и, стало быть, погонщик и надзиратель в лице Лили ему не нужен, хотя он любит её и хочет её, и ай, Мурад, не режь меня своим чеченским, или какой он там у тебя, кинжалом. Нет, правда не нужен. Нет, не надо меня убивать и грабить. Да, буквально на все вопросы. Лилька, не щипайся! Мурад!

Мурад всё равно намекнул, что‑де верит гостю, как самому себе, но именно поэтому посидит у выхода на солнышке, погреет лысину, посторожит, чтобы не сбежал гостенёк в своих зимних шмотках, а Лиля чмокнула Вадима в щёчку и ещё более нежно стёрла помаду. Они были рады, и это было хорошо, и Вадим несказанно был рад видеть их, своих друзей и когда‑то – некоторое время – свою вторую семью. А слово «шашлык» в тот момент – на радостях – Вадим пропустил мимо ушей совершенно. Как самый последний позорный магацитл, альпиняга, турист, спустившийся с гор Зону покорять.

– Ну, писатель, ты друзей моих и выдрессировал! – отдышавшись, сказал Вадим Шугпшуйцу, с осуждением, но и с удивлением тоже, и, в общем, весело. – Как они за тебя.

– Неправда, – возразил Шугпшуйц, насупясь. – Не подговаривал!

– Да ладно, я же ничего. Наоборот, Мурад с твоей радиостанцией прямо ожил весь, а уж Лиля!.. Хорошее дело вы сделали. – Вадим махнул рукой. – Ладно. Удивляй меня дальше. Как там? «С тобою я словоохотлив», и так далее.

Шугпшуйц без суеты, но быстро прибирался на своём писательском письменном столе, протирал пузатый монитор, сметал со стола в магазинный пакет хлебные огрызки, пыльные пустые пакеты MRE, съеденные не меньше чем наполовину фломастеры и ручки, еле отодвигал своё антикварное кресло (притараненное, как слышал Свержин, ребятами из тёть Алисиной артели в благодарность за спасение[46] – нашли ребята в каком‑то подвале в Зоне это кресло и притащили), придвигал кресло на колёсиках для Свержина, выключал один компьютер, перетыкал монитор в другой, включал этот другой, шумно сопел, пыхтел, вытирал нос подвернувшейся бумагой, – Шугпшуйц всё‑таки не по‑беженски был жирен и неуклюж, неуклюж не обаятельно, как Вяткин, например, или Туранчокс, а – как бельмо на глазу. Магацитл по всем параметрам, ну что ты сделаешь.

Наверное, поэтому мы с ним все и разговариваем, подумал Вадим. Столько лет – и не наш. Случайный попутчик в поезде. А разумом и чуйкой мы его вдоль и поперёк проверили. Именно потому, что не наш. Для души поболтать – и без обязательств, и без опаски.

Уникальный персонаж, согласился вдруг Бубнилда. Как все мы тут, кто жив.

Ты‑то зачем вылез? – поразился Вадим.

– Что‑что? – переспросил Шугпшуйц.

– Что – «что»? – спросил Вадим.

– Да ты что‑то сказал, – объяснил Шугпшуйц, внимательно глядя внутрь набитого пакета, словно бы сомневался, не зря ли он всё это выбрасывает.

– Что?

– Да я не понял, вот и переспросил.

А ещё он никогда и ничему не удивляется, сказал Бубнилда, вот в чём секрет. Потому что у него нет чувства юмора и нет никаких способностей кроме одной: не врать. Он такой же урод, как и вы тут все, говорю же, только он другой урод. Куда же ему было податься, как не в Беду? Ваш он, ваш, наш, не выдумывай. Он же как сама Зона: аномальный, но безупречно честный. Сколько ещё лет он тут должен провести, чтобы стать своим?

– Либо тебе послышалось, либо я и сам не помню, – сказал Вадим. – Долго ты будешь мусор свой обнюхивать? Давай включай уже кино, загрузился комп.

– А вдруг листок какой‑нибудь важный? Нет, нельзя, погоди. Ты садись, Вадим, а я сейчас пойду выброшу и проверю. Не трогай, пожалуйста, ничего.

Шугпшуйц вышел, забухал по лестнице, а Свержин сел на катающееся кресло и повертелся на нём. Новинки, и даже давно устаревшие новинки земной цивилизации проникали в Предзонье не массово: старого крепкого хлама и так хватало, а дел поважней хватало вдвойне. Но штука здоровская, можно ездить по всей комнате. И крутиться, как на пианинном стульчике, разглядывая мир без излишних движений шеи. Ненадёжно сидеть, но приятно.

Запрещённая радиостанция «Радио Zona» была обустроена в одном из старых крепких частных домов деревни Капустино, разжалованной военным городом задолго до Беды из основоположников в сателлиты. Это был внутренний самый край стабильной нейтральной полосы. Северо‑восточные комнаты дома Зона пересекала, а на втором этаже, в комнате напротив комнаты Шугпшуйца, сидела даже на радиоле злая гитика, заставленная стульями, как рассказывал сколько‑то времени назад Свержину Шухарт, в обустройстве радиостанции принимавший участие. То есть, значит, прямо за стеной от Свержина живёт «крыжка». Поправка: за двумя стенами, через коридорчик... Студию сделали в подполе, на первом этаже жили Арсенгалиевы, на втором этаже обитал Шугпшуйц. Здесь, в его комнате налево от Зоны и крутился сейчас на кресле Вадим. И эту гитику, «крыжу», всей внутренностью чувствовал. Почуял её ещё на подходе. «Арнольд», «арнольд» ...

Дом до Беды принадлежал, видимо, какому‑то бракуше‑куркулю. Двухэтажный, но приземистый, основательный, но невидный. Асфальтированный дворик, мощный забор, а вокруг – чёрные старушечьи избы, корявые яблоневые сады. Улица тупиковая, но проезд толсто засыпан шлаком. Локаль вроде бы летняя, или поздняя весна, тепло. С астраханской стороны по нейтралке сюда не доберёшься, граница с Зоной сложная, бугристая, а с беженской – далеко и неудобно: через руины знаменитой горелой телевышки и старой комендатуры под сенью гари на машине честно, без мзды, по патрулируемым улицам села не проедешь, а пешком напрямик, как шёл сейчас Вадим, идти намучаешься, потому что всё завешано‑зазеркалено в деревенской застройке, и целых пять времён года и суток на пути впридачу... Так что вещай, жирняга, неси свободное слово, и, главное, спасай ходил, если Матушка позволит. Не раз и позволяла. Главное, чтобы антенну твою драгоценную, на которую всем миром собирали, ветерком со страшной улицы Толбухина не унесло. Как мы её всей артелью к танку на третьем этаже привязывали. Это же эпик, сага «Вавилонская телебашня». Сумасшествие. А оно вон как.