Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 39 страниц)

У Кости очень неловко вышла эта неловкость. Братья Малиновы были грубыми людьми, жестокими. Видно было, что Косте на Николаича как на такового и как на этакого плевать, но конкретно чрезвычайно уважаемому Фенимору конкретно о смерти друга конкретно неудобно сообщать, видно же, что уважаемый ходила конкретно не в курсе ещё за смерть своего друга. А все мы люди, все мы человеки, кроме ментов и скурмачей, а также классной руководительницы.

– Николаич? – переспросил Фенимор. – Умер? Я тебя не понял.

– Умер, братан. Конкретно кони кинул товарищ твой. Такая х***я, короче, Вадик. Земля пухом. Сам я не видел, я только с утра, но многие видали, с вечера которые, все завсегдатаи. Сидел за своим Волшебным, встал и брык, упал. Хозяя, пацаны говорят, – то, сё, фа-фа, ля-ля, кинулась, аптека там всякая, и Туранчокс то же самое, припарки какие-то. Током его хуярили, но не дышит Николаич, не шевелится. Туранчокс и объявил. Умер твой друг. Прими мои эти, Вадим. Соболезновании.

Где-то я про Николаича что-то подобное уже слышал, подумал Фенимор. Да и видел, в общем и целом. И буквально только что, год назад, чуть больше. Но на выходе мы ж трупы не считаем, лишь патроны мы считаем.

– И типа все из Зоны ломанулись, потому что Николаич умер? – спросил он спокойно.

Костя похлопал веками.

– Чё? Не понял я, Вадик, тебя.

– Почему все в город валят, Костя? Конкретно ты почему в город валишь?

– Ты что, братан, не понял? – зачаровано спросил Костя. – Друг твой умер, базарю тебе!

– Я понял. Я не понял, почему люди табанят. Ништяк закончился в Зоне? «Ушла на базу. Ваша Матушка»?

– Вадим, кочумай! – сказал Костя. – Делать-то что? Снаряга же у большинства в выдаче, а выдача под Николаичем… ну и кто же жену-то и друзей сейчас беспокоить будет? Выдай, мол? Не люди, что ли?

А «нельзя сегодня в Зону» по адресу брата-козла, значит, у тебя случайно вырвалось, конспиратор? – подумал Фенимор. Но всё же он ошибся.

– Ну и вообще, мы там постояли, прикинули, пока на похороны скидывались… Это же Николаич! Не мог же он просто так умереть, все ведь в курсе, что он на Зоне живёт, Зоной питается… Ну, то есть, жил, то есть. Если он вырубился, значит у Матушки день сегодня плохой. Не будет пути. В общем, от греха. Так люди рассудили между собой… А ты прям, Вадим, как неживой, – сказал Костя недобро. – Я *** знает, как каменный. Я ещё на Папашиных похоронах заметил.

Фенимору неожиданно стало стыдно.

– Вообще, что ли, никто в Зону не вышел? – спросил он ещё по-инерции, но сильно снизив напор.

Костя помолчал. Потом, по нему видать, в голове у него всплыла формула из какого-нибудь боевика, описывающая ситуацию, что-нибудь вроде «В шоке человек, вот и несёт». И он тоже отклял немного, почеловечел.

– Может, кто один-два, я не заложусь, не следил спецом. А вообще – ну ты сам же смотри, все по домам едут. Или кто со вчера выходил, ещё, стало быть, в Зоне.

– А почему, кстати, автобусы сегодня от города раньше стартанули?

– А-а-а! Уже обсудили. Бомбилы же, Вадик! Нелюди. Рванули выяснять, правда ли Николаич того, как слух дошёл на Угол.

Ну да. Делить третье место теперь не переделить. Но это после выхода. Это после выхода.

– Надо идти мне. «Трубы»-то Хозяя закрыла, Костик?

– Ну да, ага. Сидит там, воет, прикинь, Вадик. Никогда бы не подумал на неё. Москвичка, а воет, как настоящая баба… – Костя помолчал. – А ты, в натуре, как даже не дрогнул, Вадим, – сказал он. – И вроде как на выходе сам, ведёшь себя так. Но я просёк, это как кипятком в рожу, сразу не больно. Сочувствую, короче. – И он протянул руку. Фенимор пожал её.

– Пойду, помогу, – сказал он. – Не верится просто, да. Не прощаюсь.

– Это понятно. Не прощаюсь.

И Фенимор пошёл к Ягодицам⁹.

– Это… Вадим! – сказал Костя ему вслед. Фенимор на ходу обернулся. – Матушка сегодня, это, не в духе, конкретно. Я серьёзно! Не просто так всё случилось, в натуре!

– Я понял.

Фенимор взбежал на Ягодицу слева и осмотрелся. Про толпу чувствительных трекеров, глазеющих в спину друга новопреставленного, спешащего к свежему одру, он и думать уже забыл. Зона была как Зона. Небо было чистое, город впереди и правей привычно рябил, искажаемый влажностью дождевой части Собачинской дуги, а строения котельной, управление, цеха, ёмкости, склады были видны, как всегда, чётко и ясно. Отсвечивала фольга на крыше бара. Фенимор спустился с Ягодицы, миновал по завалу заросший камышом ров, и оказался на утоптанном пустыре перед нейтралкой. Отсюда до «Двух труб» напрямую, не прячась от вышек, было двадцать минут скорого ходу. Вышек, впрочем, уже давно не было, но всё поминаются. Кучи досок и железных труб от них в лучшем случае символизировали старые добрые деньки снайперских гонок, но вбито в печень: после рва – вышки. Да номера ещё… Тётку Алису на одиннадцатой подстрелили. Вышиста с девятнадцатой утопили в бочке с солидолом. Да, номера использовались до сих пор. «В районе двадцать второй в нейтралку вышел, посидел в финиках, прочуял Матушку конкретно, блеванул так нормально, ну и дальше отправился…» – например.

Сзади взревел мотор ЛИАЗа. Фенимор отключил земные звуки из внимания. Фенимор спешил, он не собирался сегодня задерживаться в Баре больше, чем на десять минут, и до траурного известия, не собирался и после. Пока не собирался. У него были мысли, были подозрения, знание предстоящих забот (разборки с теми же бомбилами, ведь по уму, сейчас надо было оставаться у автобусов, уже завтра будет сложней переговариваться, место засохнет¹⁰) цветами цвела чуйка, но главное – они с Весёлым строили трек с промежуточными лагерями всё это лето, и было остро досадно потерять труд, потерять напор, потерять страсть и надежду, сконцентрированную именно в сегодняшнем, так дорого стоящем дне. Поэтому Бубнилде, который сидя там, под ложечкой, и попискивает, бедолага, и пыхтит, и даже посвистывает в надежде привлечь внимание и вовлечь в дискуссию, мы вылезать не дадим, мы на работе. А наша шизофрения работе мешать не должна. Шизофрения это наше личное дело.

Фенимор мчался по Слоновой тропе длинными шагами, аж ветер обжигал уши холодом, аж под курткой стало жарко, и с наслаждением понимал, что пребывает в бешенстве. Поэтому горю и не пробиться сквозь алую пелену, накрывшую его, Фенимора, как силовым полем. Мог бы и завтра откинуться скотина Николаич, ничего бы с ним не сделалось. И Ольга, дура, со своим воем. Воет она, видите ли. Как родная. Это же кому рассказать на Земле! Два года, да больше, два с половиной года бабе спокойно прожить, проспать с настоящим ходячим трупом, а как он вдруг ходить перестал, так в вой кинуться. Пусть труп, да мой, типа. Фенимор подхватил с обочины тропы какой-то булыжник, какой-то цементный обломок, и зафитилил его в облупившуюся трофейную вертухайскую каску, века назад нахлобученную на конёк железобетонного столба с обрывками колючки на скобах лично покойным Пашей-Мазистом. Булыган громко звякнул в окружающей тишине, каска завертелась на коньке, булыган ушёл в зенит, и в нём канул. Рука моя тверда. А вот и верная черта. Сейчас она, скоро.

Старая гравийная дорога, пересекающая Слоновью под прямым углом, тянулась от самых полисадников угловых домов на Волгоградской, и обозначала необходимость свернуть, чтобы не скакать до котельной по шпалам «недоастраханской» железки, мутно отсвечивающим, ржавым даже издали. (Давненько по ним никто не ездил на поездах, хотя воображением Николаича одно время владела дикая идея прикупить и пригнать мотовоз для простоты доставки товаров.) Что Фенимор привычно и сделал, и через пятьдесят шагов вышел на Стеклянный пустырь, длинную лысую прогалину в степи, заваленную горами битых стеклоблоков, горами целых силикатных кирпичей и горами застывшего чистого бетона. Здесь, между этими горами, шаг полагалось резко сбавить, потому что… потому что вот столб, на столбе синий почтовый ящик, неизвестно кем из погибших трекеров притащенный и приколоченный ещё в 89 году, и это была вешка, в шаге за ней начиналась нейтралка. Вот верная черта.

Фенимор постоял над чертой, поглядел по сторонам, поглядел на небо, перевёл дух и плавно, спокойно шагнул в прихожую Зоны.

Первые года два на этом отрезке нейтралки беспрерывно лил дождь, накрывая и Бар, и его окрестности аж до старого военного кладбища. В один прекрасный день дождь вдруг весь вылился, настала сушь, зато концентрация воздушных зеркал и занавесов вокруг Бара (и до, натурально, старого военного кладбища) сделалась какой-то даже пугающей. В метре можно было пройти от бухой компании вернувшихся с выхода ходил с гитарой и стрельбой в небеса, и не заметить эту компанию и не услышать её, а минуту спустя тебя догоняли семь вызверенных обидой рыл с претензией: ты, Вадик, заебал не здороваться, ты чего это, ты как неродной, нас не уважаешь, ты чего блин, Вадик. Туранчокс, человек вдумчивый и с понятием, полагал засорённость территории Бара воздухо-воздушными спецэффектами реакцией нейтралки на локализованную посещаемость. Шляются здесь туда сюда людишки как у себя дома, вот Зона и занавесила. Фенимор полагал, что Женя тут прав.

По узкой тропке Фенимор прилежно совершил слалом между зловеще зеленеющими, оскаленными пыльными стеклянными кучами, бежевеющими, словно старые черепа, кучами бетона, белеющими и искрящимися гранями кирпичными кучами, и вышел на траверз городской котельной и тут резко свернул на тропинку налево. Взошёл на насыпь, не наступая ни на шпалы, ни на рельсы преодолел оба пути (автоматически и безотчётно глянув налево и направо, да, давно здесь не ходили поезда въяве, но и Фенимор, и не только Фенимор, многие равно с ним не единожды и не дважды, и даже среди бела дня, слышали гул и грохот поезда, проносящегося мимо, и ветерок ощущали попутный, горячим мазутом обдающий путника; встречались на нейтральной полосе и другие призраки; убить они не могли, но могли напугать, и не только свежего человека) спустился с насыпи, тут уже ускорился, и ровно в восемь утра пошёл петлять по межконтейнерным ущельям царства Петровича. Ну, и не только Петровича.

Ни одного человека в переулках отопительного комплекса. Вообще никого. Закрыты все лотки. Ни пылинки в воздухе не плавает, всё успело осесть. Вот такой у нас выходной день вышел 25 августа сего года. Междуцарствие божбе. Пусто, как в кино. Красные ушли, белые ещё не доехали. Приходи, кто посерёдке, грабь это место. Неужели отменить выход? Мать твою, Матушка.

Прорвался последний здесь занавес и сразу, глухо, но близко (в пристройке позади Бара), уныло, но мерно затарахтели оба электродвижка. Фенимор свернул на туалетную.

ГЛАВА 11

На эстакаде под навесом на железной скамеечке сидел, не доставая ногами до бетона на половину высоты скамеечки, Жека-Туранчокс, помощник Николаича, прекрасный повар, капустинская знаменитость с дозарничных ещё времён, карлик, три высших образования заочно, языки самостоятельно, ну и прочее подобное для журнала «Огонёк» и газеты «Комсомольская правда» клуб «Алые паруса». Он не был допущен¹¹ к главным секретам артели, но вполне имел право говорить о себе так, сказал однажды какому-то двухметровому новичку-альпинисту, решившему зачем-то похамить. «Кто я такой? Я друг Петровича. Это должность. Как «друг суда». Читали в книжках? В кино видали? И если я вам, верста вы коломенская, приказываю «all right», вы подпрыгиваете на месте, принимаете позу «смирно» и смиренно ждёте решения». Альпинист, помнится, всё равно рыпнулся, протянул грабки, и тогда Туранчокс вытащил пистолет и прострелил альпинисту колено. И уехал альпинист в свой Альпинистск, или откуда они там все едут, кээспэшники, чёрт бы их побрал.

При виде Фенимора Жека очнулся, вынул из нагрудного кармана перепачканной белоснежной сорочки расчёску и стал ею орудовать вокруг своего громадного черепа, поросшего великолепной артистической гривой, и орудовал, пока Фенимор поднимался по Туалетной к Бару. Галстука на Жене не было, вот в чём был ужас. Фенимор видел его без галстука впервые и это его, Фенимора, действительно, как будто он был в книжке, как будто они с Женей были персонажами, поразило. Книжная деталь, внутренняя реакция персонажа на небывалую мелочь, данная через авторскую речь. Действительно, мол, несчастье случилось, и Жека-Туранчокс сорвал с себя галстук, и сидит теперь без галстука, считай голый, в траурной прострации, нервно причёсываясь.

Ладно, галстук и всё остальное это лирика. Но Туранчокс был не вооружён, и это была физика, и это была поганая физика.

Фенимор вскочил на эстакаду.

Воя Ольги слышно не было. Тишина стояла небывалая, как в вакуумном кармане. Стук движков чуйка аккуратно вычитала, как к делу не относящееся явление.

– Вадим, ты уже знаешь, да, – скрипуче и бесстрастно произнёс Туранчокс.

Фенимор покивал головой из стороны в сторону.

– Вообще странно всё как-то, – продолжал Туранчокс, внутренне проживая свои слова. – Коля упал, все постояли пять минут вокруг… И ка-ак ломанулись! Народу ведь много было, кто с выхода, кто на выход… Завсегдатаев человек десять тоже со вчера было. И все как по команде ломанулись, как те черепахи.

Он продул расчёску и сунул расчёску мимо кармана, и не заметил этого. Фенимор наклонился, поднял расчёску, сунул ему в карман.

– А девки? – спросил Фенимор.

– Их я сразу на нашем автобусе отправил, ещё ночью. Это в три часа ночи случилось. Даже переодеться не дал, так в чулках и погнал. Слезы, рёв, истерика. И без них нормально было.

– Это ты зря сделал, Жека.

– Почему? – спросил Жека. – Что им тут делать?

– Слухи в бабской интерпретации. Бомбилы там с утра на бамперах бьются. Ты почему без оружия, чудо капустинское?

– Он как камень, но тёплый, – сказал Жека, не обратив внимания. – Пойдёшь? Посмотришь?

– Да. Ольга где?

– Ну с ним, – сказал Туранчокс удивлённо. – Я вышел проветриться… посидеть. Никого нет, странно, правда, Вадик?

– Ты давно тут сидишь?

Туранчокс как будто проснулся. Оттянул манжету сорочки, вытряс часы.

– Епэбэвээр! – сказал он с грустью. – Второй час сижу.

– Ну, Женя! – проговорил Фенимор, с места рвя к двери. – А если она там себе в голову стрельнула с горя!

Первого варианта ответа он не услышал, пробегая предбанник и коридор. Перед двойной дверью в зал, Туранчокс нагнал его и повторил из-под локтя:

– Да я же услышал бы, если б стрельнула!

Он же в шоке! – высунулся, не в силах больше молчать, Бубнилда, но Фенимор одним щелчком загнал его обратно.

В главном распивочном зале особого беспорядка не было. Чуть сдвинуты столики, да, но книжная стена в полном порядке, валяется на боку один стул, и на столиках не прибрано. Всего и беспорядка¹².

Волшебный стол, как от входа отметил Фенимор, работал, светился, но вблизи оказалось, что экран только светится, ничего не показывая и не отвечая на команды… Фенимору пришло в голову проверить поведение какого-нибудь ништяка помельче, но на глаза ничего не попадалось, бутылки только да ящики поблизости, и он отринул мысль, сбросил её, ладно, и это потом.

Хотя мысль была отличная.

Они прошли кухню и свернули в длинный узенький коридорчик, проходящий вдоль ряда заваренных ворот. Дверь в берлогу Николаича была открыта. Уже от кухни Фенимор услышал сильный запах лекарств. Какие, мать-перемать, могут быть тут лекарства, успел подумать он, пока пробегал коридорчик.

Бывший старший прапорщик Петрович Н.Н., член КПСС с 1984 года, участник операции по попытке оказания помощи дружественному афганскому народу, участник операции по попытке ликвидации последствий падения Капустинского газового метеорита, убитый четырьмя выстрелами в спину (или пятью выстрелами? Уже и не помню, подумал Фенимор) при попытке пресечения невыполнения боевого приказа собственным подчинённым, был мёртв опять. Хотя сегодня его труп выглядел не в пример лучше, чем в прошлый раз, особенно сразу после воскрешения. Но Фенимор видал ходячие трупы и без головы, да ещё во времена, когда и видеосалонов-то в стране не было.

Бармен, закинувшись, лежал поперёк кровати, Ольга сидела рядом с ним по-турецки, спина прямая, глаза сухие, в левой руке мужнин M1911. На ней была порванная сбоку майка US ARMY, трусики и два левых разноцветных кроссовка.

– Оля, – позвал Фенимор.

Она не вскинулась, просто подняла голову. Попыталась что-то сказать, но один сип вышел пополам с хрипом. Потом она справилась.

– Голос сорвала, – шёпотом сказала. – Вадик, Коля умер. По-настоящему.

– Мне надо посмотреть. Ты сама внимательно смотрела?

– Смотри, – сказала она, слезла с кровати, села у трюмо и открыто закурила. Фенимор успел сдержаться и не сказал: «Муж узнает, убьёт».

С его нынешней нормальной температурой понять, холодный Николаич или просто прохладный, было совершенно невозможно. Руки-ноги гнулись свободно, отсутствие пульса давно перестало удивлять всех знакомых. Фенимор приблизил ухо к губам мертвеца. Ничего не разобрать, нет… Никакой моторики, даже посмертной. Неужели вышел завод?

– Туранчокс, – сказал он.

– Да.

– Вызывай из города всех наших, немедленно. Возьми оружие, запри все двери. Сейчас старосты сгоношатся, явятся делить свободную территорию. Лучше даже принимать их в городе. Почему нет ни Меликса, ни Магаданчика, ты можешь мне объяснить?

– Меликс в загуле, женщина у него новая, – сказала, перхая, Ольга. – Я его отпустила.

– А Магаданчик?

– Магаданчик не знаю.

– У Магаданчика сегодня утром контакт в Волжском, – объяснил Туранчокс.

– Вы все идиоты, – сказал Фенимор бессильно. – Вы же знали, что я выход готовлю. Что он на сегодня. Кто-то же обязательно должен быть из наших при Баре. А вы обоих свободных… Ладно. Туранчокс, действуй.

Туранчокс ушёл.

– Вадим, – сказала Ольга. – Что теперь будет?

– С кем?

– С Колей.

– Я сейчас вынесу его в Зону. Там спрячу. В Зоне всё бывает, в том числе и к лучшему.

– Не надо только мне ебать мозги своей фантастикой! – крикнула она.

– Не до конца голосок-то сорвала, – сказал Фенимор. – Успокойся, Оля. Какая фантастика, ты забыла, кому ты это говоришь? Сиди пока тут, не дёргайся. Пистолет поставь на предохранитель. Не вздумай мне тут самоубиться. Если Матушка захочет и опять Николаича поднимет, что я ему скажу?

– Вадик, Вадик, Вадик, я же врач… Он мёртв, мёртв, мёртв…

– А раньше он был жив, жив, жив, и сквозных дырок ты в нём раньше никогда не видела? Не выносила его к Дроле на базар? Это была не твоя фантастика?

– Это же какой-то ваш идиотский фокус… Пугать скурмачей и конкурентов… Я никогда не верила…

Перед Фенимором мелькнули на секунду растопыренные усики прапорщика Башкало, и чёрная дырка пулемётного зрачка под ними, и сизый, в цвет усикам, дымок вокруг дырки. Или он был черноволосый? Впервые с тех пор вспомнил ублюдка.

– Не шути так, Оля, – посоветовал Фенимор. – В Зоне Мюнхгаузены не живут. И без них нормально. – Кто-то это уже сегодня это говорил… А, Туранчокс про девок из кордебалета. – Считай, ты ничего не сказала, хорошо?

– Хорошо. А что будет с… – Она замялась.

– С чем?

– Со всем этим? – Она обвела вокруг себя пистолетом. – Я ничего такого не знаю, конечно, Коля молчал, но я же чувствую, что…

– Что? Пистолет поверни другой стороной, пожалуйста, я гляну.

Она повернула. Флажок был поднят.

– Что тут твоего не меньше, чем Колиного, – сказала она.

– В любом случае у тебя выездная виза свободная, а денег… Много у тебя денег, Оля. Поедешь домой, ну, в московский дом, а там тебя найдут от нас. Пароли ты знаешь. И весь мир перед тобой. Главное, не трепи языком. Эта ноша на тебе до самой смерти.

– Да, это я знаю… А ты? Ты же тоже с визой.

– Нет у меня никакой…

В коридоре застучали шажки Туранчокса. Фенимор оборвал себя, приложил палец к губам и вышел навстречу, услышав за спиной сладкий щелчок, Ольга включила предохранитель.

Туранчокс нёс свой АКСУ, подсумок с магазинами и связку ключей для Фенимора. Это он был молодец. Они и словом не перекинулись. Туранчокс отдал ключи и ушёл обратно, на пост. Фенимор, потрясая ключами, отправился на артельный склад.

Его готовый к выходу рюкзак, одежда и оружие лежали на кушетке. Он сразу же быстро переоделся, выложив на кушетку часы, остальное, вплоть до плавок, швыряя в угол. Было без двадцати пяти девять, он уже опаздывал, не катастрофически, но опаздывал. И он даже не мог решить, опаздывает он или просто сегодня не выходит. (Контрольный час Весёлой отсидит в Барбосе и вернётся, ничего не случится с ним, не турист уже.) Но если оставаться разгребать права наследования, заново проставлять рамсы по «Двум Трубам» в частности и по всему объёму в целом… Это неделя, а то и две, а то и больше, если кто-нибудь из старост, особенно изначально местных, нашифрует себе каких-то молочных берегов и выступит. Да ходилы-то даже ладно, а вот с учёными и их барыгами, да со скурмачами (вплоть до Блинчука) начинать переговоры – вот тут и двумя неделями не отделаешься.

Ах, Николаич, Николаич, ты так не вовремя, что я даже погоревать не могу, нету времени на это.

Рюкзак он всё-таки пока не стал трогать. Запер артельный снова и побежал в распивочную, по пути сфотографировав боковым зрением, как там Ольга. Ольга оделась, Ольга накрасилась, Ольга сидела рядом с мужем и гладила его волосы. Ольга была молодчина. Петрович выглядел труп трупом, но не живым.

– Что с телефоном? – с ходу спросил Фенимор Туранчокса.

– До Гнедича дозвонился по синему проводу. Гнедич на взводе. Ничего не знал, но взвёлся сразу, и за Меликсом рвёт. Меликс, как он сказал, гуляет в «Чипке». На зелёном проводе Пугачёва играет. Красный провод работает, но им я не стал звонить.

– Пожалуй, правильно.

– Слушай, Вадим, я знаю, что ты весь выходной, аж колотит тебя, и Весёлой на кладбище со вчера… Что ты будешь делать? Ну, в связи.

– А один не справишься? До Красной Армии?

Туранчокс откровенно скривился.

– Стрёмно, если честно.

– Во-первых, спокуха на фейсе, Женя. Есть очень большая вероятность, что старост скурмачи придержат и без нашего звонка. Не знаю, как там Блинчуку, доложили уже или нет, но Дролина контора в курсе нашего события сто пудов.

Туранчокс секунду подумал.

– Тут согласен.

– Вот. Второе. Даже без скурмачей, полагаю, что, скорей всего, ни Дикий, ни Шухарт в подлую не придут, да и других окоротят, хотя бы до выяснения.

– Сохатый.

– Сохатый мог бы, но у него вся головка артели на выходе.

– На выходе?!

– Да, я сам видел час назад, как они удалялись в горизонт.

Туранчокс цыкнул языком.

– Не факт всё это. Слишком красиво.

– Есть такое. И прикомандированных нужно опасаться. Дроля Дролей, но выездные менты поживиться на трупе могут попробовать сдуру.

– Вадим…

– Ты слушай. В любом случае, Николаича нужно волочь в Зону.

Туранчокс открыл рот.

– Ты что, ты надеешься… Опять?!

– Я ни на что не надеюсь. Но первый раз я даже и помыслить не мог, просто тащил труп предъявить командирам. Чтоб не посадили… Зона есть Зона, Женя. Мы просто не просекаем, насколько она больше нам отдаёт, чем забирает.

– Ты… Ты, Вадим, мне это говоришь?!

– Женя, Зона не вчера началась, не завтра кончится. Не она вокруг тебя, а ты вокруг неё. Жди и надейся.

– Да иди ты, Вадик, со своими бреднями! – с раздражением сказал Туранчокс.

Это были не бредни, во всяком случае, не Фениморовы, но это Туранчокса не касалось.

– В любом случае, по Николаичу однозначно: сейчас я его тащу в Зону. В «Лотос». – Он помедлил, решился, взял со стойки листок вчерашнего меню, быстро нарисовал на обороте схему своих вешек от котельной до гаражного товарищества. Очень заражённый смертельными гитиками трек, хотя и короткий. – Там его устрою – в «сто девяностом» гараже, запомни. Вот тут он, на той улице, что налево. И сам гараж слева по ходу.

Туранчокс больше не стал спорить, просто кивнул. Фенимор, всё-таки поколебавшись, отдал ему листок. Как вместе с кожей с ладони.

– На. Это на всякий случай, если я не вернусь с выхода.

– Спасибо за доверие, Вадим, – серьёзно сказал Туранчокс, складывая схему вчетверо и пряча в карман с расчёской. – Сейчас выучу и уничтожу.

– Хорошо… Слушай, а почему стол не работает?

– Он работает, но как будто кабель выдернули. Николаича-то нет.

– Что за чушь, – сказал Фенимор, – при чём тут Николаич?

– А разве ни при чём?

Они уставились друг на друга.

Да проверь же ты радио, идиотина! – заорал Бубнилда. – Само до тебя никак не дойдёт!

– Женя, пока тихо, сделай-ка ты вот что, – проговорил Фенимор. – Что-то чуйка моя вся аж надрывается. Включи-ка ты рацию, послушай эфир. И обязательно частоту «уоки-токи» моего и Весёлого. Вряд ли Весёлой её вообще включил, но вдруг. Там записано где-то на первой странице.

Радио в Зоне не работало в принципе. Товарищи учёные, доценты, кандидаты и даже доктора наук, пытались изучать этот феномен. Все частоты снизу доверху, с ультракороткоротких до мегадлинных занимали односложные переговоры между членами экипажа доблестного лётчика Антипова на фоне гула вертолётного двигателя. Антипов и два человека команды летели на Ми-8 над Зоной с тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в направлении вч «площадка семнадцать». Совсем недавно, месяц, что ли, назад, штурман Варварин матом попросил механика Кацуру передать ему термос. А то в горле у него, штурмана Варварина, пересохло.

– А ты?

– А я кое-что проверю сейчас.

Нашаривая в боковом клапане разгрузки толстенький карандаш дивного фонарика, Фенимор порысил к одру.

– Оля, подвинься-ка, я кое-что гляну. По старой памяти, – попросил он с порога, щёлкая кнопкой. Ольга взяла себя в руки настолько, что удивилась. Но сошла с кровати, уступила место. Фенимор наклонился над Барменом, оттянул ему веко и посветил.

Зрачок сжался.

Фенимор выронил фонарик, сел на краешек кровати спиной к Ольге. С этой стороны до стены было полруки, Фенимор ткнулся лбом в стену, и, как только мог грязно, выругался, зажмурившись от ненависти, облегчения и неуверенности в завтрашнем дне.

– Ты глаза ему проверяла?

– Я не смотрю ему в глаза никогда!

– Господи, Оля, какая же ты дура. Зловещие мертвецы, часть вторая.

– Что? – закричала она.

– Жив твой муж, не блажи, – сказал Фенимор сквозь сведённые судорогой губы.

– Что?!

– Не ори! Это не с ним беда. Это с Зоной какая-то беда, Оля. Так. Не ори, дай мне подумать.

Он думал, она курила. Он думал быстро, но она высадила две сигареты, пока он думал. Потом он нашёл укатившийся фонарик, сунул в руке Ольге и заставил её посветить в глаз мужа. Она расплакалась, и они уложили Николаича поудобней, приковали его к спинке кровати за обе руки, Ольга, то и дело вытирая слёзы воротником майки, выдала Фенимору требуемые ключи с николаичевой связки, и они вместе пошли в «сейф», окликнув из коридора Туранчокса. По дороге она сказала: «У тебя температура, Вадим, не грипп ли?» Он ответил: «Нет».

Недельный набор ништяков, приготовленный к воскресной передаче барыге-доценту Ветлугину, хранился в «сейфе», на столе. Туранчокс остался у входа, Ольга, пожелавшая увидеть всё сама, или просто опять боящаяся трупа мужа, держалась за спиной Фенимора. Ништяков, впрочем, она тоже боялась, давняя попытка Николаича поставить в спальне сказочно красивый экземпляр совершенно безобидной «радуги» вызвала у неё истерику. Она не прикасалась к Волшебному столу, все хозяйственные записи вела на бумаге, и постоянно держала при себе обшарпанную «Сосну», проверяя на радиацию всех подошедших к стойке, да и вообще всё, её окружающее, по десять раз на дню.

Набор был славный. Штук двенадцать отлично выдержанных «семьдесят седьмых», созревших, наверняка ещё «зарничных». Опасная штука, упаковке не подлежат, стоят отдельно. Половина – солдатские кружки, алюминиевые и железные, половина – сизые, совсем не ржавые пустые банки из-под тушёнки. Кому-то повезло, какую-то столовую провесил. Стопка «окнограмм», проложенных газетными жгутами. (Фенимор пропустил этот заказ, работая по своему плану, и не знал, кто заказывал, кого Николаич подрядил, что окнографировали.) Вразброс «геенна», «кулёкушка» с приставшей сбоку «калякой», отрез железной арматурины с живым одноглазым «рязанским» на ней, помещённый в стеклянную банку с водой и песком, тазик с дохлыми «рязанскими» мальками… Да, проверим «рязанского». В воде «рязанский» становился прозрачным, как медуза, засыпал с открытым глазом, от дохлого не отличишь, и живые и дохлые пялятся одинаково, его надо было вынуть. Фенимор снял с горлышка крышку, натянул хирургическую перчатку, ухватился за кончик арматурины и осторожно, как взрыватель, вытянул битумный гриб на воздух.

Гриб должен был мгновенно почернеть, завращать сизым буркалом и вокруг него, пока он обсыхал, должно было образоваться дымчатое гало.

Ничего этого не произошло.

– Йе-пэ-бэ-вэ-эр! – раздельно сказал Туранчокс.

Фенимор вернул гриб на палочке в воду, закрыл.

– Ну что, «семьдесят седьмую» глянем? – сказал он, сам себя провоцируя на подвиг.

– Ну давай, – смело сказал Туранчокс. – Интересно будет посмотреть.

Фенимор сдёрнул с руки перчатку, огляделся. Прутики, предназначенные специально для исследовательских целей, стояли в ведре у входа. Фенимор пощёлкал пальцами. И перчатка хирургическая, и я как хирург.

Он насадил перчатку на поданный Туранчоксом прутик, обогнул стол, присев, очень осторожно и очень сбоку взялся за ручку стоящей с краю кружки, отделил её от остальных, отодвинулся, насколько мог, и поднёс перчатку к страшному, смертельному жерлу, таящему в себе силу чёрной звезды, способную, как минимум, ссосать с человека лицо, а как максимум – если «семьдесят седьмая» старая, оригинальная, то есть «зарничная» – поглотить человека целиком, и не одного человека, и не один самосвал с песком. Оригинальную «семьдесят седьмую», сорвавшуюся с поводка, насытить очень трудно. Повадившийся не так давно ходить в «Две Трубы» пить пиво с водкой заместитель директора Международного Института американец доктор Горски, которого некоторые уже и за завсегдатая начали принимать, рассказывал, что трёхлитровая «семьдесят седьмая» во время эксперимента сожрала почти двести тонн рыхлого мусора, и жрала бы дальше, но выдохся её заряд: эксперимент проходил за нейтралкой, а «семьдесят седьмые» живут на Земле не больше двух часов. Слава Матушке.

Сегодня, сейчас, свежая старая «семьдесят седьмая» и на нейтралке – не работала. Фенимор встал и почти не опасаясь стал водить прутиком над остальными. Ничего. Он обернулся.

– Зона выключилась, – сказал Туранчокс. – Вот тебе, бабушка, и дедов хрен.

– Что теперь будет? – спросила Ольга.

– Нет, – сказал Фенимор.

– Что – «нет»? – испуганно спросили они оба в унисон.

– Не выключилась.

– А что?

– Это как телик, мне кажется, – сказал Фенимор. – В режиме ожидания. Не работает, а лампочка горит.