Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 39 страниц)

– «Стеллин студень»? – выговорил Шугпшуйц.

– Насколько мне известно – да.

– Спасибо! – сказал Шугпшуйц.

– Да пожалуйста. А ты не знаешь, кто его так назвал? Раньше он у нас тут назывался «божий холодец»[50]. И до сих пор кое‑кто не отвык.

Шугпшуйц зарделся.

В общем‑то, придушить писателя сейчас, а потом устроить взрыв «крыжки», вытащив честных свидетелей – Мурада и Лилю, не составляло никакого труда. Шугпшуйц со своими бумажками сгорит дотла, дом восстановится примерно за полгода, приходи смотри расследуй, никакая сходка не подкопается...

– Семён, больше ни с кем и никогда не говори об этом твоём «стеллином студне», – сказал Свержин‑Фенимор. – Запись эту больше никому не показывай. Я не пугаю. Да и не предупреждаю, не в кино. Кто ты мне, кто я тебе. Я рассказываю. Полсотни моих знакомых, знаковых, умелых трекеров умерли из‑за одних только слухов про живую воду. Некоторые, даже в Зону не войдя, страшной, нескорой смертью погибли. И это только те, кого я лично знал... И никто не смог добраться вот туда, – Фенимор показал на экран. – Выйти с выхода туда не сумел, во всяком случае. Ни один человек. – Фенимор помолчал. – Знай, но не используй.

– И до каких пор? – глядя в пол, спросил Шугпшуйц.

– До наступления этого вашего Братьевского «Полудня», – сказал Фенимор.

Шугпшуйц покусал губами язык. Потом щёлкнул мышкой.

– Дальше сразу другое место, с людьми. Где это?

Фенимор повернулся к экрану и удивился. Что, это потом они туда поехали? Зачем? А мы с Вяткиным в подземелье остались? Не помню. Да! Остались. Командир роты охраны нам спирту ещё наливал. И сам пил. Слава Кулинич, капитан. Сказал: шеф приказал вас с товарищем врачом пить заставить, и плакать не давать...

– Это уже без меня, но я знаю, где это, – сказал он. – Это «девяносто первая» площадка. Я там пол срочной проторчал в клубе. Пользовался врождёнными способностями... Это штаб... о, а это наш командир, верный сын партии и отец солдатам. Ё‑моё, как же они все лебезят!

Это действительно было сразу видно, как все эти смелые ракетчики текут и расползаются перед министром обороны, в степени, в кубе, в шаре. Мелькали знакомые и полузнакомые лица, распущенные рты, отданные чести, подобострастные, почти мультяшные стойки. А Язов, похоже, и сам не знал, зачем он тут. Озирался, как конь, рычал, глядел очами. Мелькнули усы начальника санчасти капитан‑майора[51] Заграничного с каким‑то журналом несения службы, как с подносом... Всё это сиятельное непотребство копошилось на экране ещё минут семь, просмотренных без вопросов и ответов, а потом пошла сплошная «видовая фильма» пятисекундными кадрами: штаб дивизиона, плац с выстроенным личным составом... Клуба всё нет и нет, и нет вообще. Вдруг – какая‑то канцелярия и пожилой капитан Новожилов, в наручниках! Ого!

– Вот этого я не знал, – сказал Свержин. – Старика‑то за что?

Язов, Житкур и – вот он! – Симаков, беседующие в сторонке. Кажется, в портале подъезда ЦИКЛа. Или это офицерская столовая? Симаков пытается держаться, как Житкур, по‑строевому, но сильно. Чёрт, вот ведь тип, а. Как он мне пистолет отдал! Никогда бы не поверил. Вообще, он был, безусловно, пугало в части, но был один эпизод... Это летом было, я ещё с руками был, приехал папа на Десятку, последняя наша с ним встреча, 12 июня, и летел я в штаб получать увольнительную на три выходных в Капустин, как на полигоне было заведено. И вот в Парке Дружбы, в аллею на штаб сворачиваю через кусты, смотрю, блин, а навстречь идёт Симаков, уже меня заметил, и придётся мне его форсировать, как Днепр в сорок третьем, а чуть подальше за ним идёт какая‑то пава штабная на сапожках с каблучками, не знал никогда, как её зовут, эту сержантиху. А вот так попасть Симакову под ноги – считай полчаса строевой подготовки обеспечено со вполне возможными нарядами в награду – если он не сочтёт тебя прилежным. Но так не хотелось перед бабой гнуться... В общем, прошёлся я строевым, конечно, и честь отдал с оттяжкой, – но без страсти, без мерзости, без аффекта. И жду, как сейчас начнётся: «Отрабатываем воинское приветствие, товарищ солдат; я иду в том направлении». И – не началось. То есть он меня выцепил, бормотнул мне уголком рта через погон: «Свержин, – со мной»... да‑да, он знал всех по фамилиям, никогда не ошибался. Я был на виду, но это правда, Сима знал всю часть по фамилиям, каждого гуся из карантина знал. Тормознул я, догнал его, пошёл рядом, и он мне тихонько сказал: «Перед женщиной неудобно – понимаю. Но больше так не делай. Всё, бегом марш, а то передумаю». И я вдарил бегом марш, совершенно офигев. И ведь не расскажешь никому, никто же не поверит, что Сима такое может отчебучить, поднимут на смех, да и только.

Да, сказал Бубнилда задумчиво, это правда. Телефон. Что? – переспросил Свержин. Телефон сейчас зазвонит. Петрович. А, да, точно. Свержин снял трубку, прижав рычажки пальцем. Телефон зазвонил. Язов на экране вдруг поднял к груди руку и бросил её Симакову – пожать, а потом, таким же начальственно‑одобрительным манером, – Житкуру. Историческое рукопожатие. Капитан Советской Армии на херу вертит министра обороны СССР, и министр вертится. Язов, тряся руку Житкура, что‑то приказал Симакову, Симаков залихватски козырнул, просветлившись, сделал «напра‑во» и, печатая, пошёл на оператора. Тут Шугпшуйц среагировал на звонок и остановил запись.

– Да, господин мэр, товарищ старший прапорщик, – сказал Свержин, отпуская рычажки.

– В задницу тебя, гусила, – ответил Петрович с удовольствием.

– Ты кого гусилой назвал, кусок.

Мертвец загоготал со свистом через свои дыры. Видно, всё там у него сложилось несложно, настроение пристойное, одет по‑домашнему, без изоленты.

– Старший кусок, сынку! Старший!

– Главное – хороший старший кусяра. Как хороший индеец.

– Да ты там, с «крыжки» ножки свесив, развлекаешься, смотрю, ходила – не мама родила, – сказал Петрович.

– Да вот, втуляю писателю как мы с тобой в седом девяносто первом, в болотах Шатуна русалок маяли, жениться обещали.

– Дело‑то было молодое, – погромче, чтобы и Шугпшуйц разобрал, проговорил Петрович. – В общем, Вад, по сути.

– Да.

– Неприятно, но Зона располагает. На людях вины нет, они не трекеры. Машина с Туранчоксом и Хароном будет у совхозного рынка старого, в селе. Можешь вести уже ведомых, они уже выехали.

– О, сам Харон?

– Зашёл пива выпить старик, да и подписался. Али я не мэр?

– Давно не видел его.

– Угу... Потом, что? Да. Люди, друзья твои, делали доброе, правду говорили, людей выводили с выхода. Беженск берёт на себя косяк, и по деньгам, и по респекту. Посидим, сообразим, построим для них новое. Слава богу, живы.

– Отлично, сразу им скажу, Николаич. Успокою. Я сам так думал.

– Ну да. Я за тебя людям сказал. Тебе тоже спасибо, а артели уважение. С Шухарта чай тебе.

– Ты его прозвонил?

– Прозвонил. Вогнал ему шоку в бессмертную душу. По выводу он тебе передал, что электрику в доме можно с улицы безопасно отключить, в переулке коробка на кабеле. Он сказал, что Арсенгалиев точно знает, где, в досках там каких‑то старых. И всё, выводи их тихо, бросают всё пусть. Если там что позарез, сами потом сходим, вынесем, если сможем... Ну и всё. Да! Вадим! Погоди, тут же тебе бумажка на «вахте», часа три валяется, запечатано. Открыть?

– Ну конечно, что там.

– Так... С‑сука! Хвост тебя искать пошёл, кино смотреть. Что за кино, Вадик?

– Ах ты ж блинский ты индуктор, Федя! – сказал Свержин, превращаясь в Фенимора. Три часа назад! Он же уже тут, если Мать милостива к дитяте своему и через город пропустила по состоянию быстро. – Ну что ты с ним будешь делать, обезбашенным, а. Я понял, Николаич, отбой. Дело пошло, эвакуирую ведомых, Хвоста встречаю.

В дверь комнаты с «крыжкой» изнутри, из Зоны, постучали. Шугпшуйц подпрыгнул, как ткнутый шарик, и выронил «мышку».

– Тих‑хо! – прошипел Фенимор, кладя трубку. – Свои!

– Дома есть кто? – глухо спросил из Зоны, прижавши губы к двери, Хвост. – К вам гости из ада! – И демонически/непохоже заржал.

Мурад и Лиля внизу обмерли, обнявшись, сидя на Мурадовом диванчике. (Они собрали одну сумку на двоих, всё это время Лиля тихо плакала, тихо и беспомощно ругая безмолвного Мурада.)

– Фёдор, ты идиот! – сказал Фенимор в сторону северо‑востока.

– Нет! – возразил Хвост. – Я не идиот, а вот ты, Вадик, предатель дружбы.

– Как это? Кто это? Там же это! – сказал Шугпшуйц громким шёпотом. – Там же Зона!

– Да сиди ты, драматург! Это всё те же и, блин, главный герой! – ляпнул Фенимор, и Бубнилда сразу же врезал ему изнутри подзатыльник. – Это Федя Хвост, в общем. Сиди.

Он вытек из кресла и, разворачиваясь к Зоне лицом по мере приближения к ней, вышел в коридор.

Хвост, сын крестьянский, пламенеющий постоянно растущим, как зубы у крысы, избытком чувств к самому большому другу и брату армейскому Вадику, постучал снова, горя нетерпеньем войти и обнять, но из врождённой деликатности ждя, пока ему это позволят. Дверь в Зону подрагивала от его стука микронно, что̀ Фенимор видел невооружённым глазом и ощущал кожей на лице. Нет чувств, кроме реакции, и от смерти спасенье лишь скорость её.

– Фёдор, там справа от тебя «крыжа», видишь? – произнёс он, чётко выговаривая.

– Вижу. «Ро‑ман‑ти‑ка сто пять». И она в ней и на ней. Вадим, она о‑очень надутая! – спохватился Хвост, понижая голос до рабочего. – Они тут что, на костре еду готовят? Ох, е‑е‑етит! Я понял. Вадим, я уже не в Зоне, тут краешек у двери самый уже за границей.

– Я отпираю, тихо входи, – сказал Фенимор, бесшумно, не дыша, отодвигая хорошо смазанный ухоженный засов. Хвост вскользнул в коридор. В обычном своём виде явился он, форма одежды демисезонная, рыбацкий брезент, зимние кроссовки, цветной школьный ранец с «динозабром» – на животе. Никаких лямок и пуговиц снаружи. Бритый чисто. Рассыпающаяся копна волос. Чистый бинт на кривой, как у Натальи Мелеховой, шее. ППШ в «сидоре» за спиной, как у шефа дяди Кирилла. В гости шёл Хвост, спасибо Зоне, что шёл через неё, не наодеколонился по своему понятию приличий.

– Я услышал тебя, что ты кино про шефа смотреть пошёл, – объяснил Хвост поспешно с виноватинкой, помогая Фенимору закрыть дверь. – Проснулся, сел на автобус, доехал до мэрии, тебя уже нет. Записку бросил на тумбочку и по девятому‑десятому‑тринадцатому треку спомчал. Я сильно неправильно, Вадик? Ну я вижу, что тут вот что. Но ведь шеф ведь в кино, Вадик! Я скучаю. А дядя Львович там есть?

– Ты мне ведомых пугаешь, телепат, – произнёс Фенимор. – А если бы меня не было и здесь? Ушёл бы я уже если? У Мурада арсенал на полгода осады, знаешь же... Ты как влез‑то, второй этаж, там можно, что ли?

– Стёкла же вынуты, а внизу лестница старая, крепкая, прямо в окно сунул.

Ох, блин, ну Шухарт! Не чаем ты отделаешься, жлобина, крохобор. Стёкла вынул, лестницу не прибрал.

– Здравствуйте, Семён Иваныч! – сказал тихо и радостно Хвост. Шугпшуйц выглядывал в коридор. – Вы его не слушайте, я мысли не умею читать!

Бубнилда, возьми, пожалуйста, всё, что я сейчас хочу сказать, уйди к себе и там громко проговори, попросил Фенимор. Мне некогда. Хорошо, сказал Бубнилда, исчезая с охапкой крика. Бубнилда мог замучить на пустом месте, но когда место было полное – на него можно и нужно было положиться.

– Здравствуйте, Федя, – спустившим шариком вышипнул Шугпшуйц. – Напугали, если честно. – Он перевёл дух.

– Надо «не напугался, а среагировал», – сказал Хвост наставительно. – Так у нас, при Беде, говорят... Я извиняюсь, в общем. Что же вы, Семён Иваныч, огонь жгли! Опасно это. Она же и на нейтралку бьёт метров на сто бывает. На тропе скубинской четыре человека в Предзонье сгорели, куряки.

– Я не знал, – коротко сказал Шугпшуйц.

– Уходить надо всем, – сказал Хвост. – А я так кино хотел посмотреть секретное. У меня допуск был, пять лет нельзя было за рубеж ездить, мне можно.

– А ты так и рвался за рубеж, – сказал Фенимор. – Семён, бери свои сумки и выходи. Одну сумку мне давай. Всё, мы здесь закончили. Ничего не трогай, ничего не выключай. Федя, пошёл вниз.

– А кино? – спросил Хвост искренне.

– Да, а как же?.. – спросил и Шугпшуйц про кино же, но с другим смыслом.

– Ты сам кино, по Майн Риду, – сказал Фенимор. – Семён, обесточим дом с улицы, никто ничего не увидит, не бойся. Давай, собирайся, писатель.

Шугпшуйц сразу же по полу втащил в коридорчик свои сумки. Стало просто невозможно тесно в коридорчике. Фенимор подпихнул разочарованного Хвоста к лестнице, выхватил у писателя одну сумку и охнул: как «углеватой» набита. Хвост уже здоровался внизу с Арсенгалиевыми, выражал радость и досаду одновременно. Стараясь не выронить собрание исторических документов и не грохнуться вслед, Фенимор спустился к ним. Увидев его лицо, Лиля и Мурад подались на выход из дома сразу, как паиньки‑перворазники через «мухобоху» или разведанный умолимый «Рубик» (который «джян»). Фенимор вышел следом на крылечко, перехватил клетчатый мягкий гроб поудобней, дождался спускавшегося последним Шугпшуйца и уже открыл рот, сказать всем, куда идти и кто встретит, и чтобы не беспокоились, Беженск всё отплатит... как.

– Я забыл в столе дневник, последний том, – сказал Шугпшуйц, стопаря, будто врезавшись, и со стуком, будто тумбочку, опустил свою сумку на доски пола. Сказано было окончательно, безнадёжно, навсегда. Никуда без последнего тома дневника он не пойдёт, на пять минут без присмотра не оставит. И неважно. И это не подвиг. Это просто так.

Не возвращайся, выходя, успел подумать Фенимор, как Хвост, бывший налегке, метнулся наверх, и там, наверху, в сумраке, свернул налево, и исчез.

Фенимор бросил сумку. Начался голливудский ужастик. Федя, ты же трекер, ты же первый в мире, ты же головой своей законы оплатил, куда ж тебя... Герои разделяются, герои возвращаются, герои лезут в темноту, и там их ждут. «Я схожу на кисетом»... Разве это американское кино?

– Мурад, бери жену и этого, и не останавливаясь, – сказал Фенимор, начиная движение. Хвост наверху страшно и знакомо завизжал. Почему – неважно. И без никаких «вдруг завизжал». Всё ожидаемо. В Зоне удивляются только раз. – Женя Туранчокс ждёт вас у старого рынка сельского, ты знаешь, где, сам говорил, – повысив голос, чтобы быть слышным, продолжал Фенимор на фоне визга. – Меня не ждать. За мной не идти. Если хотите жить. Простой выбор. Писатель, пойдёшь за мной – застрелю. Ты понял меня? Или врезать тебе?

– Не бей меня, – ответил Шугпшуйц, у него прыгали губы, и он пулемётно моргал.

– Хорошо.

– Не просите меня‑а‑а, ше‑е‑еф! – закричал Хвост. Лиля закрыла рот рукой, а Мурад подхватил её, бросив свою сумку спортивную, и понёс прочь. О Шугпшуйце Фенимор больше не думал и не наблюдал за ним.

Загремели стулья, лязгнул масляно затвором засов, и дверь ударилась с размаху о стену так, что дом дрогнул. Дверь в Зону. Вперёд, трекер. Фенимор ускорился и оказался сразу на середине лестницы. Но ему не хватало больше секунды, он сознавал это, он из этого исходил. Всё было чисто ясно, Хвост заорал что‑то про Симакова, хлопнула дверь и крик оборвался границей Зоны.

– Федя, стой! Не назад, Федя! – крикнул уже в пустоту Фенимор, врываясь в коридорчик и тормозя локтём[52] в стену, но Хвост был в Зоне и его крики были отрезаны, и криков Фенимора он не услышал бы, даже если б слушал.

Фенимор, дыша, остановился в проёме двери в Зону, ещё на нейтралке, почти что ещё на Земле, ещё почти что живой. Яркость. Сощурился, спасая глаза. В комнату через окно било страшное, зелёное (цвет) от временно‑пространственных палимпсестов солнце. Зелёные были и обои с синими самолётиками, книжный шкаф без стёкол справа, тахта под разверстым в Зону окном сияла изумрудным бельём, блистающе измятым и сверкающе испачканным ботинками прошлых и нынешних трекеров. Сиденьем на сиденье стояли также два стула, школьный столик, книжная полка, покосясь, висела на вылезших шурупах. Всё это было и важно, и неважно, – а «крыжу» мозг вычитал из видения, потому что она была очень страшная, злая ставшая похожей на огромного водянистого сверчка с тысячью усиков, налитого до краёв тысячеградусной прозрачностью, разящего морозной пылью (запах), и Фенимор знал, что там, за границей, если он выйдет в Зону, услышит, как «крыжа» тоненько‑тоненько стрижёт, скрежещет и режет, и что вокруг неё на полметра пятно мороза минус сорок‑пятьдесят, и надо в любом случае держаться правее, как можно правее. Поелику.

Иногда в помещениях или в сложных застройках границу Зоны почти видима глазами, – но только почти. Много условий для проявления, по влажности, по освещению, по температуре, по воздействию. И вот сейчас Фенимор воочию увидел её, проявленную ходом Хвоста по его же, Хвоста, горячим следам, – автоматическая логика, высочайшая математика безусловных рефлексов, безжалостных даже к собственному несчастному ребёнку, отвечала; нежную кожу границы возмутили, ссадили, поранили, и Зона, зашипев, резко повернулась внутри себя и нависла всей массой над осмелившимся, чтобы, клацнув зубами, выкусить его, блоху под хвостом, колючую крошку в складке, лишний атом в молекуле...

Всё это лирика, морок. Секунда есть всегда, вопрос, как ты её тратишь.

Хвост стоял на коленях, спиной к Фенимору, в ореоле гудвинского светоцвета, усиленного воздухо‑воздушной линзой оконной рамы, и (беззвучно для Фенимора) кричал, обхватив свою глупую заросшую шёлковой соломой башку, бедный вечный ребёнок, для страха которого – или горя – или обиды – не существует приличий или препон, и он вырывается, падает, стучит ногами, кричит, плачет и визжит как ему угодно, ибо кристальна чиста его единственная эмоция, и лишь удар – а надёжней смерть – оборвать её способны, чтоб замолчал, чтоб успокоился, чтобы не беспокоил. Это очевидно. Блоха, крошка, атом. Товарищ.

Не помолившись, без спросу, без снаряжения, без костюма, в застройку Капустина‑села, где и до сих пор сгибал каждый четвёртый трекер, без воды и еды, с одним лишь ТТ в кобуре, в активное возмущение границы, в предел желанья обозлённой насыщенной «крыжи», неготовым, не готовым умирать, неся с собой на вечную смерть своих единственных любимых в пробирке, Фенимор[53] вышел в Зону. Стыд и верность товарищу самые страшные неотмаливаемые смертные добродетели трекера.

Мурашки, что живут в каждом приличном ходиле и никогда не спят в хорошем, выхватили свои свёрла и ринулись из‑под кожи наружу все до единой единым порывом. Трекер Фенимор отметил, что ещё не попадал в возмущение локали такого накала.

Выйдя в Зону, он сразу же закинул глаза веками, и снизил скорость движений насколько мог, и мягко присел на корточки. Давление взлетело и зашкалило, забило уши, но поделать с этим было нечего, внутривенных с собой не было, а таблетки не успели бы сработать, да и растворы не успели бы, разве что героин в шейную вену. Зоне часто ничего не надо делать, у Зоны есть три верных пограничника – Инфаркт, брат его Кондратий и сестра их Гипервентиляция, «пустое дыхание».

Орлянка. Каждый шаг – орлянка. И каждая мысль орлянка. Аверс, реверс, гурт. Или «не упала». Хорошо было Бену Ганну. Пятьдесят на пятьдесят – детский сад.

Смерть как скачет время на границе, как мысль недовольной женщины. Арсенгалиевы, Шугпшуйц, кино это грёбанное, и как я решал, прыгать ли без парашюта за прыгнувшим без парашюта Хвостом, – всё это отъехало в сторону лет на пять, и так твёрдо забылось, что будто бы и не бывшим на самом деле было, а придумывалось для оправдания на ходу, невнятно и неубедительно. Да что это я, возмущение же, мы в возмущении на границе, естественно, что время разлезлось, раскорячилось. Это не субъективно, в локали это объективно...

Но почему Хвост не орёт? Я же слышу, чуть заложило давлением, но слух работает, почему Хвост не орёт, почему замолчал?

Фенимор открыл глаза долу, перейдя на периферийное. Над Хвостом, запустив ласково пальцы в его соломенную копну, стояла, легко склонившись, Дуновение, и Хвост не кричал, потому что слушал её, а она шептала ему на ухо свои бесконечные вопросы, глядя на Фенимора из волос Хвоста одним глазком лукаво и узнающе. Добро пожаловать, господа пришельцы.

(В прошлый раз Фенимор видел её вместе со всеми на похоронах Папаши и Яны в Комсомольском парке[54].)

Сейчас она представлялась обычного своего росточка. Верста коломенская Хвост, пребывавший на коленках, выпрямись она, был бы ей по подбородок. Вполне телесная, не обычное привидение, как в легендах и как порой в реальности, без этих нарочитых помех, как у голограммной Леи Органы в кино. Видная Фенимору ножка опиралась на пальчики. Шептала она Хвосту что‑то в задранное ухо, для чего голова у Хвоста была отлично приспособлена на кривой шее, ерошила ему волосы, и Хвост слушал её и слушался. Она успокаивала Хвоста, а смотрела на Фенимора. («Крыжа» стрекала‑стригла, как газонокосилка Калигулы. Приближалась ли? Нет, стригла пока на месте.)

Но вот Дуновение выпрямилась и подняла руки, как хирург держит, помывшись, и прикрыла локтями груди, а Хвост осел на задницу и уронил встрёпанную башку на грудь, будто бы принял свой безголовый первоначальный облик, как тогда, за санчастью, зрелище, для Фенимора резонансное, и сработала реакция на выход, и толкнулась носом кровь, залила губы и подбородок. Разом стало легче, и Дуновение заговорила, сочтя, что теперь абонент доступен.

– Куда ты, зачем ты, что ты? Откуда ты, Лобик? С кем, с кем ты? – спросила Дуновение. Расколотый колокольчик – нежный голос её похрипывал. – Хочешь спасти кого‑то, Лобик? Надеешься на спасенье? На чьё? Кого ты хочешь спасти? Не себя ли, Лобик?

И стала ждать ответа.

Ты, Лобик, так стопаря включил, как турик или фэн перед «свечкой», сказал Бубнилда секунд семь спустя спокойно‑сварливо. Что тебе неясно, беги назад. Хвоста она уже отчитала, как попадья попа. Тебя с Майкой и Катёнком отпускает. Ну и беги, тихонько пятясь, шажок за шажком... Лобик. Назад давай. Это же легенда, что в Беде нельзя назад, хоть все друг друга спокон веку этим пугают, а это же просто из кино...

Скорость.

Воротник балахона Хвоста приспособленный, родной.

Подцепился удобно и толсто, и плотно, и даже не треснул, когда Фенимор, поворачиваясь спиной к окну по мере рывка, вываливался из взрыва и вырывал покорного, как сопля, Хвоста.

Дуновение, лишь вздохнув, уступила дорогу. Скользнули неторопливо сверху вниз фиолетовые и зелёные блики по ней (и Бубнилда отметил – опять – ни сосков, ни лона её не видать, так Дуновение умудрялась всегда держаться, Венера на раковине, это все отмечали, никак её всё не разглядеть, то то её закрывает, то это, то помехи, то сама она то руками, то гривой своей занавесится, какая грива, она же бритая, Дуня, как Нийя, какая Нийя, у неё до задницы рыжая грива, да ты ходила глаз алмаз, негранённый, на ж*** натянутый, ты кому это сейчас про глаз, а ну‑ка, выйдем, ходила, а тётя Алиса знай укатывается, прикрывая щербатый рот чашкой с виски, о‑ой, идиоты, это же она только для вас, коней венгерских, прикрыта, она же дитё ещё, малолетнее, Дуня‑то, а для нормальных голая она, девочка...) и ладонью она обозначила... прощание? благословение? «эх, дурак»?

Но Фенимор работал, выход есть выход, хоть ты в дымоход провались. Хвостова сопливая покорная неуправляемость не позволяла ни извернуться, ни сгруппироваться, но вдруг с острым чувством Фенимор понял, что не всё так быстро, что не три метра земной гравитации вертикально вниз и асфальтовая дорожка под окном, с ветхими кирпичами уголком вокруг клумбы, ожидают их (его), а полого приставленная лестница, полого, потому что длинная, на крышу лазать, и она сразу под спиной, и они с Хвостом никуда не летят, а неуклюже по лестнице кверху каком едут – Хвост верхом.

А в оконном проёме, на фоне змеящихся щупалец густеющего огненного света взорвавшейся «крыжи», Дуновение стоит, в гостях у сказки, обхвативши груди, подбородок и щека на ладошке, пальчик у глаза, и провожает, а щепастых  перекладин под голой спиной (всё задралось ведь к чертям собачьим) одиннадцать. Там было ровно одиннадцать перекладин.

И Зона вокруг, Матушка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗАРНИЦА. 30 ДЕКАБРЯ 1989 ГОДА, 23.53 – 29.24 МСК

Это был скверный Новый год для всех посвящённых.

Жук в муравейнике

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Папка «ОРИГИНАЛЫ И КСЕРОКОПИИ», папка № 1

Начальнику особого отдела в.ч. 62118

майору Боборыкину Олегу Петровичу

от агента младшего сержанта «Гардемарина»

29. II .88

Докладная записка[55]

По вашему приказанию после вступительной беседы по прибытию на постоянное место службы приступил к выполнению обязанностей Агента.

По вашему приказанию докладываю о происшествиях в сфере моего внимания за 11‑28 февраля 1988 сего г. За 11‑13 числа ничего не случилось, разговоров, порочащих Советский Строй не наблюдалось.

14 февраля заступил в гарнизонный патруль в составе начальник патруля капитан Лысиков, патрульные мл.с‑т Галебин, рядовой Хейфиц. Патрулирование осуществлялось по маршруту патрулирования в районе музея ГКЦП, улиц Ватутина и в районе поликлиники № 1.

Несение службы патруля протекало нормально, были зафиксированы отдельные нарушения выполнения воинского приветствия отдельными военнослужащими, осуществили также помощь при выгрузке тяжело больного дедушки из автомашины скорой помощи.

В 19.20 у перекрёстка 9‑го мая и 11 квартала мной был замечен военный автомобиль типа «козла», но неизвестного мне типа, я такие видел в кино, и на колёсах были цепи, такая деталь. Из автомобиля вышел военнослужащий, нарушающий установленную форму одежды и вооружённый пистолетом‑пулемётом с круглым диском ППШ. Поскольку начальник патруля в это время отошёл домой (11 квартал, дом 4, на четвёртом этаже) и я исполнял обязанности начальника патруля, я приблизился и окриком остановил данного военнослужащего, знаков различия которого в этот момент не наблюдал, поскольку на бушлате сверху они отсутствовали, а на шапке у него была солдатская звёздочка. Я представился «Младший сержант такой‑то, исполняю обязанности начальника патруля. Вы нарушаете установленную форму одежды и порядок переноски оружия. Представьтесь и предъявите воинское удостоверение!»

На это подозреваемый в совершении нарушения улыбнулся, чётко выполнил воинское приветствие и сказал «Вы, товарищ младший сержант, из учебки только что, что ли?» Рядовой Хейфиц, старослужащий, в это время, подойдя ко мне, прошептал, назвав меня по фамилии и неуставным прозвищем молодого солдата «Ты что, не видишь, к кому пристаёшь!» Я сделал вывод, что рядовой Хейфиц может быть вовлечён в неуставные отношения с данным субъектом и приказал 1) рядовому Хейфиц выполнять обязанности патрульного, подчинённого исполняющему обязанности начальника патруля, достойным образом и 2) подозрительному субъекту опустить оружие на снег (зачёркнуто) зем (зачёркнуто) асфальт и немедленно предъявить удостоверение. Подозреваемый выполнил мой приказ по поводу оружия, только ППШ положил аккуратно на капот транспортного средства.

Всё это время рядовой Хейфиц шёпотом обращался ко мне неуставным образом, а подозреваемый сказал ему «Всё нормально, товарищ солдат». При чём он улыбался. Из чего я делаю вывод, что подозреваемый и рядовой Хейфиц действительно знакомы и находятся в неуставных отношениях «рядовой – офицер». В этот момент из двора дома вышла мне незнакомая на тот момент пожилая женщина бальзаковского возраста в шубе и с маленькой собакой на поводке. Подозреваемый отдал ей воинское приветствие сказал ей «Здравствуйте, Любовь Давыдовна» (или «Давидовна»), а она засмеялась и спросила его «Что, Кирилл, забара̀бали[56]? Ну, будем тебе с Иннокентием Андреичем поноски на губу собирать!»

Я действительно не знал, что она супруга начальника штаба полигона генерала Чепезова, в чём даю честное комсомольское.

Я дал указание гражданскому лицу не препятствовать несению службы, на что она сказала мне «Глупый ты мальчишка!» Здесь я должен признаться в нарушении. Ведомый Уставом, я превысил свои полномочия и сильно накричал на неё.

В этот момент из кратковременной отлучки домой явился начальник караула капитан Лысиков и закричал […]

хт‑64

Секретно

экз. единственный

КРАТКАЯ СПРАВКА[57]

об предполагаемом источнике слухов

По вашему приказанию с привлечением агентурных возможностей вверенной мне службы произвёл суммаж и анализ слухов о нахождении на территории вверенного Вам гарнизона секретного об’екта хранения трупов и частей обломков инопланетного происхождения.

На территории полигона действительно распространены и популярны слухи об инопланетянах. Агент «Барсук», ныне пенсионер, уверен, что первый заметный вал этих слухов начался в 1981 году, после инцидента на испытаниях залпового пуска изделия 3К‑60 в рамках комплексных учений ВВС и РВСН, когда все пять изделий сразу после старта потеряли управление и синхронно поразили развёрнутую позицию отдельного радиотехнического дивизиона. Несмотря на строгую засекреченность инцидента, по «солдатскому телефону» сведения распространились в виде слухов. По одной из неофициальных версий случившегося, управление изделиями было перехвачено летающей тарелкой, которую они, как утверждается, атаковали изначально. Именно с тех пор слухи об инопланетянах курсируют на территории гарнизона почти постоянно, стихая, усиливаясь, но никогда не исчезая полностью.

С лично моей точки зрения слухи эти превратились в отдельную ветвь легенд и исторического наследия времён первоначального героического создания и освоения ракетной техники и полигона, наряду с легендами о Вознюке, Королёве, чёрной ракете, «космонавтах‑срочниках», а также с серией новейших «мистических» легенд, берущих начало в просмотре ставших доступными западных видеофильмов, типа свидетельств об огромных фалангах‑мутантах, ворующих по ночам часовых, казарменных историй о живых мертвецах, забирающих души часовых, о зыбунах в степи, глотающих целиком пусковые установки с экипажами.

Тем не менее, по мнению агента «Певец», ответственного работника гарнизонной комендатуры, слухи об инопланетянах и об ожидаемом инопланетном вторжении за последний, 1988 год, резко усилились. «Певец» связывает это с общим состоянием гласности в стране и с получением командованием гарнизона неких «секретных конвертов», которые надлежит вскрыть при вышеупомянутом вторжении . (В связи с явной утечкой секретных сведений рекомендую провести оперативные мероприятия по установлению и локализации адресов утечки и конкретных виновных в ней.) В частности, в этих конвертах, якобы, дано указание «личный состав частей и подразделений, находящихся на территории полигона вне городской черты не спасать, а городскому населению указать на необходимость готовности к самоэвакуации по особому сигналу службы оповещения ГО».