Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 39 страниц)

Это было захватывающе. Я не завистлив, но я позавидовал.

Выслушав Геннадия Микаэловича, я спросил, почему он вдруг решил мне открыться. У меня были предположения, и в одном из них я оказался прав: после шока 2034 года, когда Зона выбралась за Периметр и Весь Мир Узнал, таиться смысла не было, а никаких претензий к нему предъявить никто не сможет – ведь он не садился 28 декабря 1988 года в поезд 605 дробь 38. Это он всё придумал, и, встретив симпатичного ему фантаста, автора «Зоны» и «Сюжета для небольшой эпопеи», отвёл душу. Поговорил. П‑побеседовал. (Он немного заикается.) Далее (тут я напрягся) ему было известно, что сибирский «Фобос» заказал мне роман о генерале Малоросликове. Я не стал выяснять, откуда была утечка. Миллиардер есть миллиардер. Они утечки вытягивают, как свежая печень яд из змеиного укуса.

Ну и, и этого он вслух не сказал, конечно, ему было позарез поделиться.

И это главное. И я его понимаю.

Вернувшись домой, я сделал наброски. Семён погиб в 34‑м, но когда‑то он дал мне пароль для связи с трекером Свержиным. Я решил его использовать. Мне и верить Генагульчину на слово хотелось, и одновременно очень хотелось поверить его слово математикой.

Без подробностей, но test был passed.

Теперь у меня имеется уникальное свидетельство очевидца, прошедшего Капустин насквозь под падающими «красными знаками».

Итак. 1993 год.

Позарез был нужен коменданту Блинчуку рабочий трек «Земля» – «Пять Углов» – «Командный центр». Второе тире здесь пребывало пунктирным, непровешенным, то есть хуже, чем проклятым. Никак не удавалось от «Пяти Углов» достигнуть бывшего командного центра бывшего полигона «для выяснения судьбы высшего командного состава». Ходили и возвращались ни с чем, ходили и терялись, ходили и гибли. Тропа меж россыпей мелких и средних «масконов»[87], «залап» и «планок» не вытанцовывалась, пряталась. Восемь человек легли на этом пунктире, семь военспецов и один трекер. Слишком близко располагался жилмассив, проецируя на пунктир беспокойные токи прямых углов, масса объектов и техники заставляла собой горизонты, токи усиливая и разгоняя; огромное количество индустриально сработанного мусора заполняла пространство, впитывающего, накапливающего, питающего, обращённого мусора, мусора с поведением и особенностями. Воздействующего мусора, обращающего.

Горячие головы, из тех, что поглупей, предлагали взорвать что‑нибудь мощное на Втором Углу, потому что, может быть, хотя бы здесь повезёт пробить пунктир, разметав реперные ништяки на злых гитиках, и сдохнут эти гитики.

Действительно, ставились такие эксперименты в отдалённых провинциях Зоны. Если быть точным, один. Ценой двух жизней уничтожили небольшую «прокрусту», «резиновым взрывом» необратимо загадив очень удобный, безопасный и глубокий трек «КПП‑28 – Бетонка‑75»[88].

Разумеется, горячие головы поумней порывы энтузиазмирующих на потребу начальству идиотов с динамитными идеями сокращали, и отныне каждый трек строился ножками, как заведено, в поту предсмертном пополам с потом праведным, – но никак и никто не мог дойти до КЦ. Начальник полигона генерал‑полковник Мазуркин Николай Васильевич продолжал и продолжал числиться пропавшим без вести и живым. (Хотя вот американцы свою комиссию, канувшую в Зарнице полным списочным составом, объявили погибшей ещё весной 91‑го, после знаменитого выхода группы Пенны‑Фенимора к «летучей хрущобе»[89]. Справедливости ради: из пропавших в Зарнице аборигенов умершим признан не был ни один[90] никогда, не только генерал‑полковник Мазуркин или первый секретарь горкома Рудин Тимур Анатольевич; этому унылому позору непризнания было какое‑то начальственно‑этическое объяснение, чуть ли не «исторически сложившаяся традиция», – но беженцы‑бедоване во все времена, прошедшие над ЗАТО[91] «КЗАИ», полагали простодушно и верно, что дело просто‑напросто‑таки в государственных пенсионах, то бишь в глубинном нежелании их платить. Зачем людишкам денежки, если они под святыми русскими небесами одной неумирающей надеждой всегда сыты от пуза? Выпьем же за терпеливость русского народа. А экономика – должна быть экономной.)

Так вот, преступные мысли преступными мыслями, а перед военным комендантом КЗАИ полковником Блинчуком, гаттаух‑окамбомоном[92] двенадцати тысяч семидесяти девяти километров квадратных общей площади ЗАТО с пятитысячешестисотдвадцативосьмикилометровой Бедой внутри[93], приказ начальника генерального штаба об, так точно, немедленном обследовании командного центра и об, так точно, установлении судьбы начальника ГЦМП‑4 «Капустин» маячил непрерывно. Выжжен калёными иглами на веках Блинчука был приказ «обследовать и доложить», и призовой бюджет комендант тратил на исполнение (или на попытки) хотя бы некоторых регулярно и прилежно, не жиля и не воруя.

Кампания по скупке или, на худой конец, найму рейтинговых трекеров‑бедован велась кадровой канцелярией комендатуры постоянно – и всегда была условно‑успешной, потому что и деньги были хорошие, настоящие, и на смаглерские штучки в «скурмачовских» выходах хорошо подобранная блинчуковская вохра на кордонах смотрела сквозь пальцы. Что имело глубокое философское, а также и практическое обоснование.

Ну притаранил нанятый трекер в казённом рюкзаке ништяк‑другой, ну не хочет он ништяк учитывать и сдавать бесплатно. Что ж, шмонать его, ходилу, когда своих военспецов‑то, из той же группы не шмонаешь на выходе с выхода? Вернулись‑то вместе, вместе жили, пот ели, шли и ползали, Матушке кланялись, лбами пороги гнули, «мехнёй» рваные, «тяжестями» мятые, «ты ходила, я ходила, вот и выходит, что пришли». Да нет, конечно, даже рюкзак развязать не попросят на кордоне. Не по‑человечески будет это. Вернулся с выхода – проходи мимо, иди с богом. Даже зарплатные прапора‑магацитлы понимали, кто не понимал сразу, в первый год‑два пропали куда‑то... Ну не может ходила не сбраконьерить, не вынести и пронести! Тоже понятно. Это философская часть. Практика же заключалась в том, что оружие у бедован было либо арендованное, то есть законное, либо своё, то есть попробуй, отними, и было оно всегда, и стрелять они уже привыкли. И деткам своим уже заказывали.

Имеет также значение, что и вышестоящие, вплоть до самого коменданта, эту философию и эту практику понимали верно, не давили на подчинённых, не требовали палок и арестов, а всем нам известно: «пока цека не цыкнет – чека не чикнет», это у нас в генах.

Однако – скупались легко только средней руки ходилы. Суперы, «арнольды» да «сильвестры» вроде Димы Шухарта или братьев Малиновых на контакты и контракты шли тяжело. Им хватало независимых денег и приключений, да и часов в сутках видным деятельным бедованам не доставало отчаянно: общая апатия 89 года ушла в вечность, на полным ходу тикало время первичного накопления капитала, – артельные дела, установление близких неофициальных контактов с Землёй, толкание локтями между собой… спали по три часа люди, не могли и минуты урвать почитать новую книжку[94], и в Зону выходили как отдыхать, серьёзно.

Но трек к КЦ нужен был отчаянно.

Поэтому Гену‑Гения Блинчук покупал лично. Как немногих. Домой к нему приезжал с лакомствами, в «Чипке» поил и кормил, в качестве контрольного выстрела и апофеоза очередным «Геркулесом» вывез Гену купать на Гавайи – в 93‑м это ещё немногим доступно было, ещё нужна была особая виза и особая процедура согласований с американской канцелярией КЗАИ.

Словом, Блинчук Гения окучивал массированно и напоказ, без никаких интриг и тайн мадридского двора. Тут была ситуация. Припёрло. Прямо тотчас нужно было обследовать командный центр, снимало это какие‑то, возникшие, политические напряжения, какие‑то забившиеся военно‑чиновничьим жиром каналы коммуникационно‑иерархические долженствовало мощно прочистить донесение типа «Ваше приказание от такого‑то такое‑то выполнено. Территория «Командный центр» в Зоне аномальных интенсивностей (неизвестной природы) достигнута и обследована. Выживших не обнаружено. Погибших не обнаружено. Документы из сейфа начальника полигона генерал‑полковника Мазуркина изъяты и доставлены».

Вот Блинчук и расстарался[95], рассыпался перед самым удачливым и чутьистым трекером Беженска (семьдесят один удачный выход, близко ни у кого не было такого, новорусски выражаясь, резюмэ[96]), рассыпался перед смаглером, как продуктовый прапорщик перед проверяющим.

Гений капризничал до последнего, до Гаваев.

Сначала общество решило, что мастак Генагульчин разводит Блинчука на череду «полян»: задача‑то ставилась неподъёмная, вроде прогулки в заколдованный район «семнадцатой», или посещения обиталища Фаланги в гаражном кооперативе «Ахтуба» под «Бёрнволлом»[97], или и вовсе вроде рывка к смертельной «двадцать девятой площадке» у Эльтона. Гений, старожил с историей и понятием, общество держал и в ироническом тонусе и сытым, для̀ череду замечательных застолий: собутыльником Блинчук был фантастическим, ни одна пьянка с ним не проходила скучно, и собственных денег на стол он бросал пойлом и закусью не экономя, добивая при потребности казёнными, наливая каждому приглашённому Гением всяку. Только на Гавайях Гений позволил себе сломаться: до них ведь нужно было Блинчука ещё довести, чтобы дозрел, но не лопнул. Гению это удалось. Он слетал в спецсанаторий, скупнулся, загорел, привёз каких‑то раковин целый чемодан[98]. Беженск и мысленно аплодировал ему, и просто аплодировал, и вдруг стало известно, что Гений провесить КЦ подписался.

В Зону по приказу не выходят, но уж раз вышел, значит, вышел. Общество поморщилось, но было оно сыто, и рейтинг у Гения был гениальный, и трек был статусный, общество юмористическое настроение изменило знак на «интересно, посмотрим», и только. Ну ещё «жаль, если это последний выход». Он и был таковым, но только Гений знал это.

Он взял у комендатуры стопроцентную предоплату, отправил деньги родителям и начал подготовку.

Ведомым‑обсервантом на последний свой выход он пригласил набирающего хороший рейтинг[99] трекера Джаляпа из артели Шухарта (дав Толику пять тысяч долларов за беспокойство). В бампера из шеренги блинчуковских добровольцев вышли военспецы Полуяров и Манухин, ходилы не блестящие, но и не без опыта.

Снарядились и выехали из Беженска тремя казёнными хаммерами душным вечером 21 июля 1993 года.

Разбили базок, переночевали у костра. Гений спал хорошо, остальные трепались у костра, внутренне готовясь. Разбудил Гения звук собственного имени: перед рассветом разговор у костра зашёл о нём.

Вышли. Неторопливо потянули совершенно оригинальный трек. Тремя днями раньше Блинчук объявил общий запрет на выход. Со всем уважением, человечно по городскому матюгальнику попросил бедован не хамить. Раз речь шла о Гении, то решено было уважить главного скурмача, поспособствовать, остаться по домам. И, нелишне повторить, всем было интересно, возьмёт ли Гений КЦ, или всё. Недоступность прямого хода вглубь Зоны с юга, через прилично изученный жилмассив, всех давно бесила, обходные восточные и северные пути были и объективно и субъективно длинны, и опасны.

Трек Гению нужно было тянуть по ерику Ближнему, бывшей Терновой балке, по правому берегу этого, обвалившегося от старости, длиннющего оврага. Начиная от самой от Волгоградской области. Нет, серьёзно, выходной базок Гена оборудовал аж в Волгоградской области, в километре от «нейтралки», у расселённого села Тунина (прозванного бедованами «Татуином»), у запруды.

Провожающие (от Блинчука поехал сам Коростылёв, от бедован сам Шухарт, и за компанию начальник казахской канцелярии комендатуры Жетес Уразаев, подполковник) и выходные ходилы, узнав, откуда и как Гений намерен идти, обалдели. Двадцать один километр объективный в одну сторону только по карте трек! До Пяти Углов, элементарно достижимых с других точек выхода, провешенных‑прохоженных, восемнадцать с половиной! Зачем? Почему? Что за чушь?

Джаляп чуть было не обиделся, вообразив, что Гена всего‑навсего продолжает дурить Блинчука. Но Гена объяснил им всем, что свою чуйку знает досконально, держит под хвостом и в сухости, хоть и треплетесь вы все, что дело не в чуйке, а что у Гены какие‑то то ли с Дуновением, то ли не с Дуновением духовные контакты третьей степени, а то ли вообще Папаша ему, Гене, карты тайного знания рисует радугами на воздухе; в общем, кто ответит, тот и объяснит... Ребятам из «Двух труб» Гений что‑то вроде бы говорил накануне мельком, что‑то про воду толковал, что по воде ходить надо, заранее, с Земли зайдя, а Ближний по‑над городом единый такой вариант и есть... На «едином варианте», согласно легенде, Гений опомнился, оборвал себя, залил откровение пивом, и мертвец Петрович, заслушавшийся, крякнул с досады, а спаситель Петровича Вадик‑Фенимор пожал плечами, да и отвернулся безразлично‑лояльно, уставился в телевизор, где «кинопанорамного» Высоцкого прилюдно пытал абстинентный синдром[100]... Не делятся трекеры картами или планами, грех смертный перед Матушкой и мошной, и нельзя настаивать...

В общем, Гена лишь глянул в душу Джаляпу сквозь костёр, и поверил ему Джаляп, а военспецам деваться некуда было, а провожающие и должны были помалкивать, и они помалкивали.

Вышли с солнышком, протянули до «нейтралки», на «нейтралке» пересидели «приветствие», одинаковое у всех четверых, так уж сложилось. Очухались, прополоскали рты, пересекли «нейтралку» (всё это – не удаляясь от ерика, от воды, вода – это очень важно, ведомые, сказал Гений на входе выхода) – и вошли в Беду.

Трек по Ближнему – единственный известный тогда трек в командный центр, в прилегающие окрестности и к траверсу на Второй Эпицентр – известен теперь именно как «трек гения», но никто не помнит и не знает, кто был тот гений. Большая часть дороги проходит буквально в шагах от всем известных треков «Калоша» и «Д‑3», но перейти с них на него нельзя. Взять трек возможно лишь от самого начала, от Татуина, от превратившегося в рабочую достопримечательность базка[101]. «Трек гения» – первый в истории «ритуал», а применить его в следующий раз на другом маршруте смогли только через семь лет. И вот здесь следует открыть, что трек свой гениальный последний, сам Геннадий «Гений» не завершил, протянув по нему 13 километров 51 метр до своей гибели в 27 часов 10 минут по московскому времени 30 декабря 1988 года. В гении был записан Джаляп.

Шли нормальным гуськом по правому берегу. Нейтралку и первые километры по степи на юго‑восток, к городу выпали между заброшенной ещё в семидесятых микроточкой забытого назначения и улицей Нильского, выдающейся из города строго вертикально и ведущей в дачное товарищество «Родник». Вместе с ериком свернули на восток. Кромкой жилмассива пошли параллельно и в виду Бродвея.

Ерик постепенно мелел и сох. После старого военного кладбища даже луж не осталось, камыши да грязь, но воздух над канаво‑овражком оставался влажный, хорошо ощущаемый, шли, как в тоннеле, упруго, зряче, даже бамперы довольно уверенно себя двигали, работая в авангарде. И вообще участники уже оценили надёжность ведущего, манеру прохождения трека, о чём Джаляп не преминул шепнуть ему во время какого‑то перекура: «Идём такие, джаляп‑джаляп, как в цирке, сверхфайно делаешь, Гена!»

За насыпью мостика в третий раз за утро поменялись местами: бампером вышел Джаляп с марлевой осьминожкой «рисок» на отставленной левой руке, за ним топтал военспец лейтенант Полуяров Леонид с РПК наизготовку (до кладбища мелкой злой «мехни» с пустыря огрызалось на группу довольно много, и даже стеклянной «мехни» было замечено несколько пригоршней в траве), за Полуяровым шагал на пятках, часто поглядывая в «генштабку» в целлофане, сам Гений, и закрывал пока группу старший лейтенант Баталов Андрей. У всех ведомых были колёсные «Golf Bags» с вешками, почти двумя сотнями общим числом (разумеется, «кенгурящий» в авангарде ведомый передавал свою сумку Гению). Снаряжены в остальном все были одинаково, хорошие каски, прочные летние оранжевые робы, прыжковые ботинки. Противогазы с двадцатиминутным кислородом, «реморализаторы» – РПК, два «сорок седьмых», у всех ТТ. Воды по три литра, еда «сникерсами» и козинаками. Чистые по локоть руки, открытые уши. Никакой оптики, никакого золота. Негорючие блокноты, карандаши. Маркеры для вешек. Мелочёвка. Стропорезы. Гайки разновесные, достат.кол. Марля, шёлк, ситец в полосках. Шагомеры «Заря».

Никаких часов.

Погода над Зоной на Земле стояла третью неделю одинаковая, ни единого дождичка, жара – 35 в тени, так что метеолокали снивелировались, резких движений не ожидалось. По всему пройденному впервые в истории треку в степи ни единой «времянки» не встретилось им также. Были «тяжести», был метановый карман, была довольно сложная «королева дорог», «двадцатый номер» и вроде бы был «троллейбус», но то ли разряженный, то ли недоразвитый[102]. Ништяков было по новому треку немного, что и понятно, степь есть степь. Да и не искала группа ништяков.

Бродвей тянулся, как сказано, параллельно ходу в двухстах метрах справа через бугристый пустырь. Заметили вдруг, что по Бродвею кто‑то из непримиримых одиноких отважно тащится, горбясь, в обратную сторону, к «Двум Трубам». Джаляп, поборник правил, попытался зорко разглядеть негодяя[103], кто он там, чтобы, если Матушка позволит с выхода живым вернуться, предъявить гаду, но за двести метров, да без запрещённой оптики, – сами понимаете, и в коня сеном не попасть, так что Беда с ним, с путешественником. Пренебрегли. Не кричать же через весь пустырь, через тяжёлое место, как раз посерёд пустыря, развалившееся.

Сорока метрами позже прошли известную обвешенную «залапу» со старыми трупами Невельского и Побратима внутри. Здесь почти соприкоснулись со знакомыми местами. Приостанавливаясь на траверзе павших, крестились прилично[104]. На Побратиме, узнаваемом по жёлтой хоккейной каске, сверху, на спине, сидела, вцепившись корнями в закостеневшие складки брезентовой накидки, крупная стеклянная бессмысленная слепая тварь – мешанина бутылочного стекла и обрывков сетки‑рабицы, беспорядочно простреленная живыми цветущими побегами терескена. «Нет!» – сказал Гений, и Джаляп, уже прицелившийся из «сорок седьмого», и Полуяров из ТТ, одновременно расслабились и включили предохранители обратно.

Невельской и Побратим когда‑то шли куда‑то в степь, почти прямым углом от Бродвея, успев провесить через пустырь безопасный отнорок в четыре вешки (из пластмассовых половых щёток). Шли в связке, потому и погибли оба, и Побратим наверняка успел понять, что всё.

Могильная «залапа» на карте Гения отмечалась крупной птичкой, десятью метрами далее он был намерен спускаться в ерик, и там уже по ходу дела соображать, куда[105]. Правый берег перекрывала известная всем «прокруста‑63», сворачивать к городу Гений не хотел. Нужно было «рискнуть»[106].

Гений, остановив группу и оставив сумку с вешками хранить место, прошёл мимо Полуярова и встал за спиной Джаляпа, шумно нюхающего воздух. Джаляп вопросительно повернул ухо, Гений сказал «давай», Джаляп выбрал лёгкую свежую шёлковую «риску» и, «джаляпнув» сквозь зубы, очень хорошо пустил её навесом в овраг. От берега до берега было метров двенадцать, три метра глубина, крутые откосы, камыш с проплешинами. «Риска» прошла хорошо, канула в камыше, стукнув о сухое в середине оврага.

Ждали. Ни ветерка, ни ветерочка, льёт потоком патоку солнце. Около одиннадцати по внутреннему чувству и по плотности городской розоватой дымки, неопределяемым никакими приборами аномальным летним испарением от асфальта. Ждали. «Ещё одну», – приказал Гений. Вторая «риска» ушла точно за первой, даже звонкий щелчок от попадания гайки в гайку все услышали. Ждали. «Долго стоим!» – хотелось сказать всем.

Можно, можно было не рисковать, пройти между Невельско‑Побратимовским «залапом» и «прокрустой», там было провешено в обе стороны, когда пытались трупы неудачливых ходил из ловушки вынуть. Метра три там было в самой узости, целый бульвар. «Оригинальничаешь, Гена!» – вертелось на языке у Джаляпа. Было, было что‑то, на том берегу ерика, метрах в пятнадцати, было. Джаляп не хотел «рисковать» через ерик на ту сторону и сам, и Гений его не заставлял, тоже чуял что‑то непонятно‑явное, что даже «риской» издали беспокоить не стоит... А в сухом овраге, ниже горизонта, между неудобных откосов выше головы в камыше идти было ну просто откровенно страшно. Сворачивать направо надо было, к городу.

– Там сидит что‑то, Гена, – сказал Джаляп с чувством.

– Да, – сказал Гений. – Сидит. Не вижу опорных, но что‑то там сидит, и прямо на берегу. Широкое.

– Ну, может быть и не злое. Орёл – решка, – сказал Джаляп. – Давай кенгурнём, чего. Я и кенгурну. Хотя бы на склон выйду. Матушка милостива.

Гений молчал.

– Вправо же можно, – сказал издалека Баталов. Гений мельком оглянулся: лейтенант стоял спиной, прилежно закрывал группу, держа на прицеле побратимовского наездничка.

– Можно лейтенантскую лейтенантиху, – громко сказал Джаляп. (Всякое скурмачьё будет тут ещё.)

Вот с этого момента начиная трое свидетелей помнили и не помнили совершенно разное.

– Не хотелось бы попасть на станцию, – вроде бы сказал Гений. Он говорил тихо, слышал его лишь Джаляп. – А если свернём сейчас на отнорок – придётся.

– А что станция, станция она и есть станция. Ну да, четыреста мэ до вагондепо, шестьсот до станции, и снова по «тридцать второму» треку к ерику обратно, мимо «Бетонки». Хожено‑перехожено, только что не езжено. Минус полтора часа, зато джаляпных. Нет?

– Я там никогда не хожу, Артур, – соврал Гений.

– Почему? А как же ты – «Пять Углов», «85‑й километр», и вообще? Ты же оттуда не вылезаешь.

– Кривой дорогой ближе. Это я со старых кварталов хожу.

– А что так несуразно‑то, извини? Личное что‑то, что ли? – спросил Джаляп, обернувшись и глядя на Гения в упор.

– Личное? Да, личное... Неважно... Да нет, смысла нет. Нельзя удаляться от ерика, во влажном коридоре надо идти... Короче, перебираемся на тот берег здесь. Ничего там страшного нет, Джаляп. Запомни это.

Дальше Гений поступил ровно наоборот. Он хлопнул Джаляпа дружески по плечу, развернул его, легонько направляя, лицом к городу, показал ладонью направление «прямо» в проход между «прокрустой» и «залапой», и ещё подтолкнул в спину. Без малейшего удивления Джаляп зашагал прочь от ерика к первой виднеющейся в буграх и мусорных травах пустыря вешке спасателей, уже почти современной. С этого момента ничего про Гения он не помнил, а предельно точно сказать – никогда не знал его.

Гений дважды цыкнул зубом, отдавая следующему ведомому приказ «пшёл», и Полуяров подчинился. Миновав Гения, он тоже перестал о нём знать. Джаляп вёл группу, а Полуяров удивлялся энтузиазму этого рейтингового смаглера, кенгурящего всё утро, как простой турист.

Гений вернулся на шесть шагов назад и занял своё место в веренице. Сумка с вешками была лёгкой, катилась легко, легко бралась и на вес, когда мешали ей катиться бурьян с чертополохом. Ему уже хотелось её оставить, бросить, но он сдерживался, потому что живым она была нужна.

Впрочем, он понимал, что и сам он жив, просто жив по‑другому, и попить он был не прочь, но пить группе было ещё рано, а вот шоколадку сжевать вполне можно и хочется. Никаких сюрпризов на «спасательном» отнорке не было, Джаляп рулил уверенно, уверенно шёл Полуяров, кантуя свою ношу без малейших усилий, здоровый парень, Баталов позади тоже никаких беспокойств у Гения не вызывал.

Вагондепо быстро приближалось. На стоянке перед ним стояли на широком языке поза‑поза‑позапрошлогоднего грязного снега пять автомашин, выровненных по росту гитикой «сажень с косой», у стоящей на правом фланге почти целой «буханки», с чуть примятой крышей всё так же горели фары, водительская дверца была распахнута, а в затвердевшем снегу под ней оставались последние следы валенок того голого до пояса человека, обернувшегося в 88 году на оклик Гены Генагульчина и тут же испарившегося. Вот тут я выскочил из‑за угла, увидел этого парня в ватных штанах и узких валенках, ковыряющего в замке водительской дверцы ключом, я крикнул «Эй, что происходит?!», а он рванул дверцу, обернулся ко мне и исчез. Дверца ещё качнулась, когда он её выпустил, исчезнув... И тут же включилась «сажень», саданула по машинам наискось, сминая железо, так что дальний от меня «пирожок» защитного цвета превратился в лепёшку, весело подскочили освободившиеся левые колёса и покатились, и одно застряло в снегу, мы только что мимо него прошли.

Последний мой круг, думал Гений, обходя след‑в‑след за Джаляпом и Полуяровым небольшую «двадцатку» и маяча свободной левой рукой Баталову, чтобы и тот след‑в‑след здесь делал. Тринадцатый. Красиво придумала Матушка. А ведь уже прозрачней я, чем обычно, заметил Гений, рассматривая окружающее сквозь левую руку, стираюсь потихоньку, верно я когда‑то понял, где выход, где в круге, в кольце этом поганом, прореха, трещина, где меня ждёт Дуновение и Земля.

Не выпустить бы вешки, дотащить бы; впрочем, что это я, спохватился он, им же возвращаться прямо тут же, подберут! Но Баталов шёл сзади, и Гений всё‑таки дотащил «Golf Bags» до места.

Он уже видел свою старую рыжую куртку под стенкой канатного сарая, дневной свет начинал меркнуть.

Джаляп перешагнул куртку, проходом активировав гитику, Полуяров её открыл. Первые разы я тормозил, вспомнил Гений, без остановки шагая в ночь Зарницы.

Баталов свернул за угол сарая вслед за остальными. Его ждали. Он тоже остановился.

– Так, – сказал Джаляп. – Что не то?

– Что‑то не то, – сказал Полуяров и его вдруг вырвало.

– Кого ждём‑то? – спросил Баталов весело. – Смотрите, вышли же из застройки! Ну ты, гражданин, даёшь! – сказал он Джаляпу, и Джаляп, сообразив, что они, кажется, провесили КЦ, не полез в бутылку глубоко.

– Не груби, военный, – вежливо сказал он. – Но ты и прав ведь!

– Мужчина ты, ведущий, – сказал Полуяров, вытираясь рукавами. – Ну, что, теперь давай я кенгурну?

– Это тебе по жизни предстоит, – незлобиво ответил Джаляп. – Эй, Баталер! Вешку на углу‑то поставь!

И они поставили вешку, и пошли к КЦ, торя остаток последнего трека Гения.

Гений в это время поднимался с карачек в уже опустевшем Капустине‑88. Каждый раз он при переходе падал, горизонт здесь не совпадал с горизонтом там градусов на восемьдесят. Как ступеньку не замечаешь.

И как каждый раз, когда он приходил сюда сам, а не погибал в неправильный день в неправильном месте Зоны, из‑за угла сарая выглядывала Дуновение[107].

– Здравствуй, – прохрипел Гений. – Это тринадцатый.

Она ждала.

– Я провесил весь восток. Я нашёл второй проходной вагон в составе мотовоза.

Она заулыбалась, выставила длиннющую сияющую ногу из‑за стены и коснулась пальчиками грязного асфальта. Как будто награждая.

– Я могу теперь уйти?

Она кусала губку, сдерживая улыбку. Теперь ждал он, упираясь ладонями в стену, на трясущихся ногах. Даже призрак бабы не упустит счастья помурыжить мужика, промелькнуло у него в голове. Но она тут же заулыбалась, кивнула ему, высунулась из‑за угла по пояс, послала воздушный поцелуй и тут же скрылась, но он успел разглядеть её, неприкрытую ничем, грудь.

– Первый в мире! – сказал он.

Он огляделся. Он знал куда ему бежать, он точно знал, что все ловушки, все воздействия, все обманки сегодня будут видеть в нём своего и пропустят его беспрепятственно. Он поднял заскорузлую грязную куртку и отлепился от стены. У здания вокзала ноги обрели уверенность. Город в Зарнице отличался от привычного города Зоны. Этот город был очень стар, в нём не было снега, в нём было очень мало воздуха, но это было единственное неудобство. Древние фонари светили нездоровым оранжевым светом, окна не горели, а тлели.

Он наискосок через территорию автобата, где бодались «буханка» на двух многосуставчатых ногах  и тупой многощупальцевый уазик, не обратившие на Гения ни малейшего внимания, пробежал девятнадцатый и двадцатый кварталы, пересёк аллею Космонавтов, проламываясь через трухлявые гибриды городских яблонь с рядовым кизильником, побежал по Мира. Справа шёл забор госпиталя, где горел сейчас Папаша Калитин, и где в том же огне росла дочь его Яна. Слева, из зарослей Комсомольского парка смотрели на него отображения пропавших без вести горожан. Этого он не ожидал, честно сказать, ему пришлось бороться с паникой[108]. Но он справился, выскочил к забору, отдышался, постояв на колене, пролез под шлагбаумом.

Никаких больше приколов с длиннотами, временными и пространственными, никаких обходных путей и воздушных тупиков. Город пропустил его мимо себя за нормальные, довоенные полчаса.

Автостоянка с командирской «волгой» и «запорожцем» определяла внешнюю границу будущей «нейтралки».

Он сделал шаг и очнулся на скамейке в кармане слева от входа в метро на Павелецком. Он сидел здесь два десятка лет назад, борясь с желанием выбросить билет и уйти домой. Он не хотел ехать в Махачкалу, да ещё кружными путями, да ещё с двумя тысячами долларов. Не нужен был ему этот «Жигуль». Он плохо водил машину, он не любил водить машину. В поезд тогда он запрыгнул уже на ходу.

Он сидел, приходя в себя. Старая грязная куртка, инкарнация той, что была на его плечах сейчас, лежала на коленях. Люди, садящиеся сейчас в поезд до Астрахани. И те, что подсядут по пути, будут в прицепных вагонах в Волжском… Не они ли сейчас смотрели на меня в парке голодными глазами?

Но он ничего не мог сделать.

Он поднялся, кинул грязную, двадцать (или сколько?) лет пролежавшую в Зоне, куртку на скамейку, но всё же остановился и проверил внутренний вшитый мамой карман. Пакет с деньгами был там! Он проверил карман на новой. И тут он был! Он размышлял меньше секунды. Это могла быть последняя ловушка, как в сказках. Но скорей всего ловушки не было. Обычный дубль, как часто бывает в обычной Зоне. Которая завтра захватит огромный кусок земной территории…

Он оставил старую куртку с деньгами на скамейке, вошёл в метро и купил свежий жетончик, хотя в кармане у него было ещё штук шесть.

А через четыре года, в новой России, он сядет в самолёт и полетит на Гаваи. Где его помнят тем Геной, но не знают, что он Гений.

…Нам уже принесли чеки, когда я спросил:

– Кто же эта девушка, Геннадий Микаэлевич?

Он поиграл кожей на лбу. Пожал плечами.

– Дуновение, – сказал он. – Вы ведь спрашиваете не про девушку, вы спрашиваете «что такое Зона». Б‑беда‑Матушка… Я не знаю. Но вот что я знаю, Сергей. Зона жестка, но не злонамерена. Иначе – зачем бы она меня использовала? Ведь я был отмычкой. Я был просто отмычкой. Ей‑же‑ей, не хотела Зона нам навредить… Но так получилось, так вышло, не было у неё иного выбора.