Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

Молдаванов: Ни одного тела пропавших в Зоне не найдено. Непонятные явления, опасные. Спасатели гибнут. Один утонул посреди комнаты в доме на Волгоградской. Вскрыли – в лёгких речная вода. Меня доё… спрашивали по поводу бэтээра который сбил Ольгу Петрову, жену вашу, вот вы, подполковник Петров. Странное дело с этой машиной. Потом подойдёте ко мне, поясню, что знаю. Собак тоже ни одной не нашли, воют непонятно откуда. Короче, политработники! Жопы в горсти и поехали. Объяснить политику. И не п…

Лыжин: Иван Степанович, нужны срочно деньги, дома, водопровод. Сначала обеспечить нормальную жизнь, быт, отдых. Иначе будут недовольства. А третировать людей я не дам. Это вам не Чернобыль.

«Портрет»: Что вы себе…

Вмешивается комендант, оба как‑то сами замолкли.

Молдаванов: Товарищи офицеры! Вопросов много, но задавать их будете в рабочем пор‑рядке, по службе. Задача ясна? Разъяснять гражданам и подчинённым положение. Не допускать протестов и недовольства. У нас тут война получилась. Нельзя. Ясно? Срочникам выжившим объяснить, что берём их на военные контракты. Дискотеки будут им, а женщин в лагере в два раза больше, чем нас. Получается у нас с вами такая вот новая Десятка. Воинская часть. Знамя части 15420 (????) мы сохранили, вынесли, так что будем жить. Собрание окончено, приступить к несению службы.

Вот так, Вася.

Выделено помещение под редакцию. На второй улице полвагончика. «Ятрань», завались финской бумаги, удостоверение‑пропуск, два фотоаппарата. Расписался в получении. Жить буду здесь же: топчан, матрас. Фотоплёнки сдавать в штаб. Вечером митинг.

Митинг кончился поздно. Настроение подавленное, плач, ругань по всему Беженску.

Пришёл с бутылкой вина Толь Толич, ругался, рассказал, что шпана капустинская повадилась мародёрить в не пострадавшей части села и на хуторах у Ахтубы. Появилось оружие оттуда. «Порешат дол******в!»

В пятницу на Времвокзале выступала «Машина времени», в камере слушал. Градусов 10 тепла, солнышко. Молодцы они, часа два играли, отвечали на записки. На заседании решено ходатайствовать о награждении членов этой рок‑группы памятными знаками и грамотами. Очень отвлекли.

Маленький город над рекой, тишина и покой.

Плавно вода течёт.

Я бы вернулся туда зимой, как к себе домой

Прямо по Новый год.

Записал как услышал. До слёз, как про нас. Макаревич извинялся, что без света и танцев, камерный концерт. Пел под гитару много один, на вопросы отвечал. После концерта с клавишником поговорил, взял автограф. Ночью уехали обратно.

Очень странные слухи ползут про происходящее в городе. Никакого газа нет, но люди гибнут. Уходят, как минное поле разминировать. С ними ни с кем нельзя поговорить, Лыжин как в рот воды набрал. Уходят танки в город и степь, с разных сторон. Пламенная стена – тоже реальность. Говорят, офицерское общежитие разрушилось, но висит в воздухе. Что это значит?

Хоть собаки перестали выть.

Мистика какая‑то.

Много людей ежедневно выходят к забору и стоят, смотрят на город.

Какая‑то история случилась на царёвском КПП, на пункте свиданий. Дагестанца‑срочника пытались силой отбить родственники.

Сны дурные.

13 марта.  Лыжин ушёл в город в составе спасательной группы на танке. Говорят, в район улицы Толбухина, где невесомость. Отсюда всего три километра. Ни слуху не духу. (На полях: с наблюдательной вышки у Собачьего (к. т. называют село) видят танк группы, висящий в пятого этажа. Стволом в окно.

Март.

Работы навалилось. Цензура очень жестокая, ежедневные планёрки‑правилки в особом отделе. Расклеиваю машинопись, отдаю в секретную часть, там есть копировальная машина. Выхожу раз в три дня. Боевой листок, а не журналистика. Победим, продержимся, партия нас не оставит. Не вынести инфекцию.

Разведчики приносят что‑то странное. Обычные вещи вроде бы. Но их пакуют в контейнеры и увозят. Беженцы начали записываться в разведгруппы. Берут одного из десяти.

Все вокруг бредят книжкой А. и Б. Стругацких и каким‑то фильмом Тарковского. Фантастика дерьмо, особенно еврейская, но придётся, видимо, прочесть. Лида моя прямо все уши прожужжала, что там всё предсказано.

Нашли один женский труп на территории старой котельной (где две трубы).

История с вертолётом Антипова. Засекречено, но я узнал. Оказывается, ещё под Новый год с нового аэродрома. Он, оказывается, не пропал в Облаке, а до сих пор на связи. Я уже не удивляюсь ничему. Да и никто не удивляется. Вертолёт каким‑то образом продолжает полёт, лётчики докладывают, что всё в порядке, им кажется, что они недавно только взлетели. Им пытаются объяснить, что летят они уже две недели, а они не верят. Калечин, связист, бывший срочник, так сказал: как об стену горох с ними разговаривать. И жутко, и смешно уже.

Сны мучают. Не сны, а как будто кто‑то жилы тянет во сне.

Начал серию статей, буду искать способы переправлять на Землю. Все должны знать, что тут происходит.

26 мая.

«77‑я», две шт. – 170 руб. каждая.

Маленькая «радуга» ‑ 400.

Фотоплёнка из гаражного кооп. – 5.000.

Петрович, сапёр, старший прапорщик. Малютин, учёный. Недозвонников, майор.

Гена Генагульчин[83]. Везунчик.

Своими глазами видел возню «мехни» у автовокзала.

С почином. Сильно рвало.

С 1 июня всем членам разведывательных групп раздают оружие. Калибр не менее 7.62. Это загадка, почему 5 .45 не срабатывает. Загадка. Загадка. Загадка.

Зато выспался.

Очень много шпаны.

4 июня.

Отказался идти в разведку. Предчувствие. А они спокойно прошли до пождепо, сделали снимки и вернулись.

Женщины смотрят порно по видакам больше, чем мужики.

Амеры получили свободный проход в Беженск. Тут такое творится. Зато пляж почистили за Токаревым. Токарев полностью снесут за лето, строят парк культуры и отдыха.

6 июня.

Не могу больше этот боевой листок сочинять раз в три дня. На меня люди уже смотрят, как на придурка. Мне помогает с копировальным автоматом Женя Прудников, карлик.

В столовой вдруг умер в очереди разведчик майор Кмит. Фоминский осмотрел, признал смерть. Остановка сердца. Отнесли в вагон‑морозильник, а он, то есть Кмит, ночью стучать начал. Дежурный его выпустил, и он прямиком на продсклад, за винной порцией.

Русская смерть немца не принимает. Мы уже просто ржём над такими вещами.

Порвал с Лидой, застал её с девчонкой‑малолеткой. А потом (густо зачёркнуто).

Надоело писать дневник. Детский сад какой‑то. Вчера Туранчокс пришёл на смену, книжкой хвастается, утащил из библиотеки и подписал здесь, в Беженске, у автора. Автор работает в «шарашке», учёный. Книжка «Похитители сутей». Дал Туранчоксу прочесть первую статью про Зарницу. Критик из него… Нормальный журналистский стиль у меня. Сдуру сказал ему в споре, что я закончил Литературный. Потом пришлось объяснять, почему я уже четвёртый год не пишу стихи. Почему‑почему? По кочану!

Июль, 1 – 8

Надо писать дневник. Хотя бы для романа памятку. Кто, если не я? (Густо зачёркнуты две строчки.)

Очень серьёзные премии для разведчиков. В застройку проход найден только до пождепо, по следам групп Трофимова к Толбухина нельзя. Через Собачий (по всей «собачинской дуге») выходы есть, но короткие. Провешена окраина довольно хорошо, начали было взламывать сплошняком квартиры в поисках хотя бы трупов, бесполезно, погибших много. Статистика не набралась большая, но два выхода, много три – и разведчик уже считается отработавшим. Призывают сапёров много, много пограничников, платят, как за боевые.

По‑моему, это тупиковый путь. Либо разведчик обладает чутьём, либо нет. Есть наблюдения, что беженцы (мы называем себя бедованами, а всю эту метеоритную атаку с последующими приключениями тела Бедой) намного более успешны в прохождении.

Предметы‑мутанты. В конце весны начале лета вдруг резко стали падать премиальные. Вроде бы предмет («хабар» у Стругацких в их странно провидческой книге), вынесенный из Зоны на Землю сразу же теряет свойства («поведение»). Сначала решили, что это враньё, просто чтобы не платить много. Стали проверять. Да, большинство находок или сразу не работает за границей, либо быстро или медленно теряет свойства.

Самое главное, ничего явно инопланетного никто так и не нашёл. Чашки, оконное стекло, части приборов.

Ну да, «мехня». Пылесос, превратившийся в живое сердце это что‑то с чем‑то. Или автомобили на привокзальной площади. Или грибы эти бетонные на домах.

Я отказался от многотиражки, подал заявление в разведчики.

Надо всё увидеть собственными глазами. Я выходил уже дважды, можно там жить. И сны с шёпотом исчезли, сплю спокойно. Особенно в группе с Сан Санычем, или Негуляевым, или Димой Шухиным по прозвищу Шухарт. Ну а выйти с Геной‑Гением просто очередь. (На полях: «Гена единственный спасшийся с 605, кстати.)

1. Военспецы.

2. Гражданские проводилы официальные.

3. Смаглеры, бракуши.

Вот так сейчас у нас позиции разведчиков. Чаще всего все они перемешаны.

Военспецы разве что наособицу.

Жаль, что (густо зачёркнуто).

Антипов всё летит. Это уже расхожая фраза.

Июль – август

Работаю директором клуба. В разведку не взяли. Что‑то весь город в апатии какой‑то.

Ужесточение охраны страшное. С вышек по периметру Беды стреляют по смаглерам. Погибли пока трое. Комендант построил тюрьму. Его все ненавидят. Передвигается только с охраной.

Очень много оружия. И все поголовно гражданские из села‑то – шпана. Браконьеры. Все военные у нас нынче – скурмачи.

Библиотека постоянно забита. Все читают.

Всех интересует, почему никто не доводит до населения результатов научных исследований, и почему вообще здесь так мало учёных. Кто был в Чернобыле рассказывают, что там от яйцеголовых не протолкнуться было. А тут какая‑то «шарашка», построили трёхэтажный корпус, а он пустой. Приедет какой‑нибудь Велихов на два дня, в бинокль посмотрит и уедет.

Первое время же было человек сорок сразу. Половина погибла. Приборы в Беде показывают что хотят.

И как отрезало.

Видать, в степях Капустина (густо зачёркнуто) наука не работает.

В чём тут причина – непонятно. Чудеса есть? Есть. Но их не изучают. Где энтузиасты? Неужто все погибли?

Разговаривал как‑то с Фоминским, он говорит: не ломай мозги, Василий. Всё засекречено. Заражённая территория. Какая тут может быть наука? А я ему: а американцы? Ну, он только плюнул.

Я про другое же думаю. Обороноспособность. Тут же весь цвет разработчиков сгинул. Как их ни было. Со всеми испытательными площадками, со всеми моделями, со всеми исследованиями…

Ладно.

Вдова полковника Киреева открыла публичный дом. Из комендатуры хоть бы слово кто сказал. Девчонки лет пятнадцати‑шестнадцати организовали «летучий патруль».

Политинформаций нет уже месяц. А кому охота (густо зачёркнуто).

Что в стране происходит никого из нас не интересует.

8 августа

За неделю откуда‑то (понятно откуда) в городе взялось гигантское количество американских тряпок. Женщины загляденье. Пляж постоянно забит.

В месяц выплачивают среднее жалованье 180 руб. на человека. Килограмм апельсинов 60 копеек, буханка хлеба 6 копеек. 30 патронов 7.62 сто рублей. Джинсы бесплатно.

С жильём туго, но завозят стройматериалы массировано, как говорит Туранчокс Женя. У него любимое слово сейчас «массировано». Массировано покакал.

1 сентября

Школу открыли. Детей от полугода до шестнадцати примерно три тысячи. Учителя‑контрактники, вербуются на год. Три смены. Нравы свободные. Насмотрелись.

Мы, бедоване, конечно, тоже мутанты. Все. Все, кто видел красные знаки над полигоном.

3 сентября

Задружился с Сан Санычем и Пашей Алексой. Их комендатура нанимает в проводилы. Я с Сан Санычем выходил оба раза, он меня сейчас старается подписать в группу. Глянулся я ему. Стихи ему читаю. Гумилёв ему нравится. И Куняев. А он же был мой мастер в институте. Сан Саныч любит слушать рассказы про писателей, про Москву.

Цикл статей получается хороший. Сейчас написано уже 7, на полосу каждая.

–

Ручка не пишет[84]. Не проверил перед выходом. Да и не собирался я тут ничего писать. Шли на одной верёвке. Задание провесить от точки входа «Урочище Пётрино» трек к лиману Могулёвка, площадка Одиннадцать. (Там до бетонки к Охрёмкину рукой подать через узкоколейку.) Сан Саныч ведущий, на конце верёвки, потом я, потом Паша, бампером военспец Крюк, фамилии не знаю. Шли нормально. Вышли, кажется, 10 сентября, я уже не помню даже. Вдруг что‑то случилось. Туман. Туман такой, что перчатку на вытянутой руке не вижу. Остановился, стал гукать. Сзади Сан Саныч откликается. Подходит ко мне. А впереди никого. Верёвка на земле лежит, тянем её она не двигается. Пошли по ней. У Сан Саныча шагомер. Прошли сорок километров по верёвке. Понятно, что не тянется, сколько весит сорок километров верёвки. Есть не хочется. Спать не хочется. Сколько прошло не знаю. Саныч ушёл по верёвке обратно.

Ушёл в сторону. Какая‑то руина, угол дома, белёный. Ящик. По моим часам уже 96 год. Сколько работает батарейка в «Сейко»? Прощайте, не могу больше. Статьи дурак дома не ос (кончились чернила, можно при желании проследить выдавленные на бумаге пустым шариком последние слова) тавил. 7.62 работает.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Особый отдел»

Аудиозапись, отрывок

(Начало записи)

– Первое января. Начало записи номер два. Назовите фамилию, имя, звание.

– Майор Антонов Владимир Андреевич.

– И должность...

– Начальник особой метеослужбы вч 23965. Прошу внести в протокол, что моя служебная инструкция прямо запрещает мне отвечать на ваши вопросы.

– Вы знаете, кто я?

– Так точно.

– Вы будете отвечать на все мои вопросы, майор. Вы видите, что творится? Будете мне тут ваньку валять. Кто ваш начальник? Он жив? Здесь?

– Я подчинён напрямую командиру вч 23965 капитану Пантелееву. Все вопросы – к нему. Где он сейчас конкретно – не могу знать.

– Я заместитель председателя Совета министров СССР, майор. Я таких умников, как вы, в Чернобыле на крышу четвёртого блока сразу посылал, без разговоров. Отвечать на вопрос!

– Я не имею права. Вы принуждаете меня совершить служебное преступление.

Пауза.

– Слушайте, майор, давайте по‑хорошему. Я не собираюсь лезть в секретные дела. По ним будете разбираться с другими людьми и в другом месте. Пусть он решает, что с вами делать. Я хочу поговорить о самом явлении. Вы наблюдали его от начала и до... и до сего момента, прав я?

– Так точно. Я буду отвечать на вопросы, не касающиеся исполнения моих непосредственных обязанностей.

– Что, даже не скажете, зачем и почему на всех этих ваших метеостанциях сразу включили прожектора и ревуны?

– Я действовал согласно служебной инструкции. Обсуждать её я не имею права.

– Хорошо, мне некогда с этим... возиться. Я тут всего час, ни с кем не успел поговорить из свидетелей. Просто, по‑человечески, майор, опишите, что было.

– Я заступил на суточное дежурство в восемнадцать ноль‑ноль тридцатого декабря. Занял пост наблюдения.

– Я вижу у вас тут и чай, и газеты, журналы. Телевизор!

– Так точно. Мы имеем право читать, смотреть телевизор, оправляться по надобности.

– Устроились, стало быть... Чтобы глаз не замыливался?

Пауза.

– Хорошо, ладно, некогда. Что, и киносъёмку вели?

– Так точно. И сейчас она ведётся. Я продолжаю исполнять свои обязанности. Вас, товарищ председатель государственной комиссии, на пост допустил из уважения к вашей должности и исходя из собственного понимания ситуации. Имею право на применение силы. Прошу не педалировать, не превращать в допрос.

Пауза.

– Докладывайте, майор.

– Закончилась телепрограмма. Я выключил телевизор, сел на это рабочее кресло. Свет в дежурной комнате был потушен. В двадцать три часа пятьдесят четыре минуты с какими‑то секундами на улице как будто включили свет. Я немедленно включил видеокамеру, но в окно видел сам только свет. Стекло дало засветку, яркие блики, как будто дальний свет на дороге, понимаете? В комнате светло, а что снаружи не видно. Я набросил шинель и выскочил наружу. Пропустил, может быть, полминуты явления.

Пауза.

– Город был полностью освещён. Как днём. Или, вернее, как при вспышке молнии ночью. И все окна во всех домах светились, и все фонари. А на высоте... Не могу знать. Туч не было, чистое небо. Тысячи красных светящихся колец. От города и в степь, в район полигона. Кольца разные по размеру, все примерно одного цвета. Красные... Дальние кольца уменьшаясь согласно законам перспективы. И они опускались на землю. Некоторые, меньшая часть, опускались очень быстро. На моих глазах одно кольцо упало, буквально упало в район госпиталя. Как люстру обрезали. Отсюда, от моего поста тут рукой подать. И там сразу вспыхнули пожары. Странные пожары. Пламя у каждого разного цвета, разной формы и разного... направления.

Пауза.

– Примерно через минуту я опомнился. Начал действовать по инструкции. Включил прожектор, включил сирену и... совершил другие положенные действия. Затем я... Виноват, не могу это обсуждать с вами.

– А люди?

– Первых беженцев я заметил почти сразу.

– А что это за бред, что некоторые говорят, что по десять, по двадцать часов выбирались? Шли говорят по одной улице больше суток?

– Не могу знать. Я ни с кем не разговаривал, находясь на посту. Указывал, куда идти, охранял помещение станции. Знаю только, что когда кольца... когда все кольца опустились и из них появился этот самый туман... никто уже не вышел. Мимо моего поста, я имею в виду. Надеюсь, вышли в других местах. При себе я держал журнал, записывал каждого. Фамилия, имя, адрес. Проявлял настойчивость, если человек не мог сразу ответить.

– Туман. Во сколько это произошло?

– Туман образовался? В ноль часов тринадцать минут. Тридцать первого декабря. Кольца падали девятнадцать минут, плюс‑минус десять секунд. И возник этот... волдырь. Туман. Только что его не было и сразу он есть. После этого людей мимо меня... не было.

Пауза.

– Эти кольца. Это были летательные аппараты?

– Н‑нет. Думаю, что нет. Это были... Как дымные кольца, как от сигареты, только светящиеся. Иногда от выхлопа окислителя при старте ракеты бывает что‑то подобное... Но это не то. Да! Разные люди видели разное. Я видел кольца. Одна женщина видела диски, кувыркающиеся красные диски. Юноша по фамилии Баранов видел красные звёздочки. Как он выразился: как формочки для печенья.

– Они упали сверху, с высоты?

– Не наблюдал никаких следов, об этом говорящих. По‑моему, они просто возникли и стали падать. На город. И туда, дальше, в степь.

– Вы сами живёте в городе?

– Хорошо. Вопрос по отчётности. Узнаёте?

– Так точно. Это журнал с моего поста.

– Смотрите. Вот это что такое. Последние двенадцать строк. Это что такое? Чем это сделано? Кислотой? Кого вы вымарывали?

Пауза.

– Последняя запись… Кибирова Зинаида Львовна, проспект 9 мая, 45… Но последним вышел… За ней вышел только один человек… Там был ещё только один! Я не помню… Я помню, что последний был… И я его записал сразу после неё. И поставил зигзаг, сдавая смену!

– Тут двенадцать строк после этой Кибировой, майор. И только потом зигаг. И что это за химикат? Зачем и чем вы удалили записи?

– Я не удалял. Что это такое?

– Это тюрьма, майор Антонов. Чьё имя вы удалили? Почему, чёрт бы вас побрал, глаза у всех болят, кто пытается разобрать эти смазанные строки?

– Я ничего не удалял, товарищ Рыжков.

Пауза.

– У вас, я гляжу, кольцо... Женаты? Семья где ваша?

Пауза.

Конец записи

ГЛАВА 7

ВЫШЕДШИЙ ВЧИСТУЮ

Эту главу придётся сделать авторизованной.

Иначе не получается. Описать Зарницу очень сложно. (Впрочем, всё, связанное с КЗАИ описать сложно, и сегодня, в тридцать пятом сложно, и десять, и двадцать лет назад, и всегда было сложно. И пребудет сложно.) Сложно избежать не соблазна даже рассказать сразу всё за пятьдесят лет, сложно а неукротимой и непрерывной потребности, описывая внешне видимые события (город смотрел «Взгляд» или спал, войска несли службу, ехал опоздавший поезд; возникли в ясном морозном небе и начали падать «красные знаки» и вспыхнуло всё стеклянное; завыли сирены, проснулись люди, началась паника; по улицам промчался телепортировавшийся из Сибири БТР; люди метались, солдаты строились; начались пожары (и настоящие, и странные); сирены смолкли, хотя их никто не выключал, расползлась, словно газ, по городу тишина, люди боялись кричать, шли молча, бежали молча, исчезали молча, только двери тихо хлопали в подъездах по всему городу; полковник Саманов, собиравший людей в пожарке, вдруг пропал на ровном месте на глазах сотни испуганных людей сгрудившихся посреди плаца пождепо; кто‑то прятался в бомбоубежищах, кто‑то запирался в квартирах; вдруг, словно кто‑то сделал объявление, основная масса горожан бросилась прочь из города, в степь, в разные стороны, кому было куда ближе; перебираясь через забор с проволокой, пробивали забор, тараня забор «жигулями» и автобусами; бежали и шли молча, волоча молчаливых серьёзных детей по присыпанным снегом тротуарам и пустырям; пропадали на бегу, в квартирах, в казармах, во сне, в толпе; все «кольца», наконец, упали – и принялось неторопливо‑быстро вспухать, проявляясь изнутри себя самого, гигантское облако, заволакивая собой и гася и город и степь, и больше десяти тысяч квадратных километров оказались под комковатым куполом сгущённого до полной непрозрачности воздуха, и из этого купола уже никто не вышел), объяснять каждое событие сразу, тут же, тотчас, потому что иначе можно сойти с ума.

Что это был за БТР «ноль‑ноль третий»? Не было в Капустине, в гарнизоне, никаких БТР‑ов, откуда он тут взялся? Кто его вёл, кто протаранил, обрушил две секции забора у Волгоградского КПП, позволив почти аккуратной колонной выйти из Зарницы жителям юго‑восточный части города? Очень хочется сразу рассказать, что ехал этот БТР в колонне, с учений, по таёжной дороге в районе города Новоникольска Красноярского края, и вдруг оказался на углу улиц Королёва и Ленина города Капустина. Спятил мехвод, и помчался, сбил женщину и врезался в забор. И подписал себе вечный карантин в Беженске. Имя его неизвестно. Лишь Шугпшуйц знает его.

Столько вопросов. И столько ответов!

Почему молчали люди, паникующие, смертельно испуганные люди, почему они молчали, кого они боялись привлечь криками?

Почему вырубились сирены системы оповещения ГО?

Что произошло в пожарке?

Кто приказал построить почти точно по периметру будущей Зоны эти загадочные пятьдесят метеостанций с мощными зенитными прожекторами и дизель‑генераторами на каждой? С круглосуточным дежурством, кинокамерами и точными инструкциями?

Почему жители посёлка Токарев, в трёх всего километрах от Капустина и от Капустино расположенном, не видели «красных знаков», не слышали сирен, и поняли, что что‑то не так, лишь когда в их двери начали стучаться беженцы?

Почему все пятьдесят дежурных «паслёновской» метеослужбы (все – капустинцы, между прочим) промежуток времени между появлением в ночном ясном небе «красных знаков» и установлением «облачного купола» оценили – сверяясь с нормально идущими личными часами – в шестнадцать‑восемнадцать минут? В 23.54 – «кольца», сразу пошли беженцы, и «облачный купол» затвердел не позже 00.12. И поток беженцев сразу оборвался. Восемнадцать минут максимум. Так как за восемнадцать минут больше одиннадцати тысяч человек успело выйти из‑под «красных колец»? В журнале майора Антонова 1.262 имени, исключая стёртое двенадцать раз подряд воздействием аномальной интенсивности неизвестной природы имя Генагульчина Геннадия, Москва, Хамовники? Сам майор этого объяснить не мог. Даже себе не мог. Он даже придумать, высосать из пальца объяснение не мог. Никто из них не мог ничего объяснить даже себе. Из пятидесяти дежурных треть покончила с собой в первые полгода после Зарницы.

На исправных электронных часах Толика Хейфеца, с мамой Тамарой Хейфец официально первых вышедших к метеостанции номер 4 (у Волгоградского КПП) в 23.56, было 00.45 тридцать первого декабря. Генагульчин, единственный спасшийся пассажир «шестьсот пять дробь тридцать восьмого», утверждает, что шёл от станции «58 разъезд» к тому же Волгоградскому КПП через совершенно пустой город почти двое суток.

Очень трудно рассказывать о фантастических событиях, происходящих в реальности, на самом деле, не объясняя их тут же, немедленно. Очень трудно. Приходится изобретать способы, заходить из будущего.

Геннадия Генагульчина в КЗАИ никогда не было – известно как из архивов официальных, так и из несравненно более правдивых архивов Семёна Шугпшуйца, главного и единственного настоящего историка Капустинской Зоны Аномальных Интенсивностей Неизвестной Природы.  Геннадий Генагульчин купил билет, но не сел в поезд 605, он не был самым знаменитым трекером в истории, провесившим все основные треки в застройке и на востоке степной части Зоны, он не прожил в Предзонье тринадцать раз по четыре года подряд.

Поэтому сразу хочется рассказать, что модели модулей психофизической идентификации запустили самотестирование в момент соприкосновения с Землёй первого опустившегося «быстрого красного знака» (23.54.21 – 29.12.1988), то есть сразу после старта второго этапа работы некоей системы аварийного спасения. (Этап этот с нашей стороны известен как «Зарница», и ошибочно определяется нами как «момент образования КЗАИ (НП)».) То есть некоторые гитики, злые, как «Рубики» и «прокрусты», и нейтральные, вроде оконных стёкол или «бельведеров», и странные, как модули ПФИ, об одном из которых и пойдёт речь, были готовы и к обороне, и к трудам – сразу, с 23.54.21 – 29.12.1988. Мгновенно. Быстрый старт, безусловный рефлекс, система охраны. Как кот проснулся.

Зона образует гитики разных типов. Мы смотрим на них и тужимся их описать и систематизировать. Так как и было, и остаётся[85] быть совершенно неизвестным предназначение гитик, природа их, попытки систематизации бессмысленны. И были бессмысленны, и сейчас бессмысленны, и пребудут таковыми ещё долго. А вот каталогизация гитик по формальным (видимым) признакам и смысл имеет, и практическое значение, вроде как в книжном магазине расставляют книжки по секциям, чтобы уважаемому покупателю было легко и приятно искать «Братьев Карамазовых» рядом с «Бермудским треугольником чёрной вдовы». Удобно и практично, несите ваши денежки. Ясно‑понятно: «тяжёлое место» – на страничку «гравитационные аномалии», и туда же «лесенку», и туда же «батут», туда же и «гриву», и, разумеется, «прокрусту», и прочее, подобное. Учёт и контроль. А то, что одно это (например) компонент топлива, второе «информационный кластер слэш раздел часть скелета слэш бугристость локтевой кости», третье часть бытового устройства, четвёртое ещё знамо, что, и пятое то же самое – нам счастливо неведомо. Да и не нужно. Какая разница, чем тебя по голове ударили, Достоевским или Донцовой.

Это всё понятно.

Но некоторые гитики не могут попасть даже в каталог «жёлтые страницы». За их невидимостью и неощутимостью для восприятия.

Вы скажете – как так? А воздействия? По ним и систематизировать нужно. См., напр., речь Пильмана из бедованской библии, «Пикника на обочине».

Казалось бы, да, верно. Но – нет. Написанный, но сожжённый роман. Ещё глубже – задуманный, но не написанный. Для Вселенной это да, важно. Юпитер, столкнувшись с полукилограммовым камнем невообразимо малую толику скорости теряет в обязательном порядке, и в божьи книги это записывается неукоснительно, и непременно производятся все положенные в небесах поправки.

Но в человеческие «жёлтые страницы» – подобное не попадает. Ибо: дал о себе знать – милости просим, пей‑гуляй, не дал о себе знать – не обессудь[86]. Пенсии не будет. Такие дела. Нуивот. И так далее.

Однако речь в данной части романа‑сериала идёт о Зарнице, о пяти предполуночных минутах тридцатого декабря восемьдесят восьмого года растянувшихся для некоторых на сорок часов. Их, минуты эти, очень трудно описать, приходится даже стараться. И в качестве «точки наблюдателя», будет использован уважаемый трекер Геннадий Генагульчин, Гена‑Гений, 1965 года рождения, легенда Беженска, задуманный, но ненаписанный роман, потеря скорости Юпитера при столкновении с земным исследовательским зондом. Самый последний человек, выбежавший из застилаемого сгущённым воздухом Капустина, последний спасшийся из Зарницы. И единственный спасшийся от Зоны.

В десятых годах я работал над сериалом «Зона». Тема была интересная, это было за несколько лет до крымских санкций, до капустинского Меморандума Путина, так что и деньги были хорошие, и сериал снялся довольно быстро. Тут мне хочется передать привет художнику Андрееву, работать было одно удовольствие с ним, и что‑то мы давно не виделись.

С действительностью сериал почти не соотносился. Газовый метеорит, да, газ особого типа, мутации, попытка мутантов захватить мир, охотничья боёвка. Ведь действительно на Земле никто ничего толком не знал про происходящее. Мы сделали что‑то настолько далёкое, что даже никого из бедован не оскорбили. (Тогда, сейчас уже плохо помнят люди, было модно оскорбляться чувствами. По произвольному поводу.) Шугпшуйц, нашедший меня в двухтысячных ещё в ЖЖ, писал, что Беженск ржёт над каждой серией и пари заключает.

(С другой стороны, в свою пользу замечу, что совсем уж не в курсе я не был: я был знаком с юности со многими т.н. фэнами, профессиональными любителями фантастики, что‑то вроде кээспэшников и туристов, только добрее, так вот, эти фэны в Предзонье в девяностые очень стремились (Зона Стругацких материализовалась, а от нас скрывают) и некоторые таки за забор проникали. А потом возвращались. В девяностые и в самом начале двухтысячных это было вполне осуществимо. Кроме того, на заметной должности в беженском Институте почти два года работал Владимир Иванович Савченко, писатель‑фантаст высокого класса, это было совершенно достоверно известно.

В общем, что‑то до меня доходило, и я старался никого не задеть. Не из боязни иска или мордобоя, а просто потому что – зачем? Фантастика не может быть ядовита.)

Прошли годы, десятилетия, и вот в прошлом 2035 году ко мне подошёл в одном ресторанчике очень просто одетый дядя, поздоровался по‑русски, и я вдруг его узнал. Очень известный в девяностых и двухтысячных «новый русский», предприниматель, свернувший в России бизнес после первых громких посадок в процессе «равноудаления», и благополучно сваливший в Большой Мир. Благотворитель, бонвиван, учредитель ряда весьма значительных научных премий. Генагульчин Геннадий Микаэлович, группа компаний «Релиз».

Он, оказывается, узнал меня тоже. И подошёл, «подчиняясь порыву», как он выразился.

Время у меня было, у него его было ещё больше, и мы поговорили. Если быть точным, говорил, в основном, он, а я, отвесивши челюсть, слушал, не пропуская ни малейшего слова. Похожее состояние у меня было в глубокой юности, когда в 1983 году молодой Александр Бушков мне два часа рассказывал наизусть так и не написанный им роман «Как А.Бушков редактировал газету «Кузькина мать» в Древней Руси».