Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

Мавр и Гриня прошли Кирова почти всю по проезжей части, один раз лишь – на траверсе второй сторожевой вышки – свернули на газон к забору, что-то незначительное обойдя. Поравнялись с Набисом. И остановились, так, что Платонихин был Набису за косой бетонной плитой ещё виден, а Мавр уже нет. Соскочил с прицела. В осенней тишине пустого города за двадцать метров Набис услышал, не разобрав слов, как Мавр что-то тихо приказал Грине, и увидел Гринино ответное согласное пожатие плечами и подтверждающий кивок. Опять показался Мавр, что-то прячущий в рюкзак на животе. Предохранитель снят, ход спуска выбран. Но Набис не выстрелил.

Мавр и Гриня сошли с проезжей части на газон, перешли газон, Гриня вытащил из своего рюкзака свёрнутую простыню, бросил её на тротуар, тщательно вытер ноги, вытер ноги и Мавр, и Гриня поднял и перебросил тряпку за забор, через порванную колючку. Мавр мотнул головой, командуя ход вперёд, и они разом вошли в мёртвую от Набиса зону. На несколько миллиметров сдвинувшись, Набис успел заметить, что они не на бульвар Космонавтов они двинулись, а сразу же свернули за угол забора налево, на тротуар.

Но там ведь, кроме непроходимого «Сквозняка» только «трамплин» в одиннадцатом «подъёме переворотом», «трамплин», выбрасывающий на убийственную верхнюю часть Толбухина!

Вот почему я не выстрелил, понял Набис.

Он отпустил спуск, затворил предохранитель и вскочил, грюкнув стволом по бетону, и даже не выругался из-за этого. У него всё мешалось в голове. Если Мавр провесил невесомость Толбухина!.. Это госпиталь, пацаны. Это сокровищница. Это Индиана Джонс и храм судьбы, так его и эдак. Фенимор просто удавится. Да и кто бы не удавился? Сам Петрович бы удавился, Гена-Гений бы удавился. Но как же Мавр там страхуется? На чём? Не к чему же привязаться, там же невесомость на весь квартал! Я должен это увидеть, сказал Набис.

Быстро решаем. Быстро. Да что тут решать?! Нечего решать. Он длинным шагом пробежал палисадник и автостоянку к дороге, пересёк ещё тёплую Кирова и осторожно выглянул из-за забора.

Как он ни спешил, но они были уже примерно у южного угла, в ста пятидесяти метрах, переходили перекрёсток. Слева от них начинался двадцатый квартал: сквер с Р-1 на постаменте и музеем ГКЦП в глубине сквера. Ещё метров пятьдесят по курсу, и – «Сквозняк», плавно проваливающийся в «Заячью губу». Злая, непроходимая гитика. Тупик, если бампером не открыть. Разумеется, Мавр туда не целил. Ровно напротив ракеты, на перекрёстке 9-го мая и Ватутина, выпираясь дальним концом на бульвар аж до центральной аллеи, висела невысоко невидимая воздушная труба «подъёма переворотом». Два человеческих роста, примерно шагов десять длинной, а в конце этой трубы – «трамплин» с нестандартно узким горлом, высоким порогом. Сюда-то, к этой системе, в общем, самой по себе неопасной, Мавр с Гриней и торили.

Да, Мавр провесил госпиталь через одиннадцатый «подъём» по Толбухина…

«Подъём переворотом номер одиннадцать» открыла и нарисовала тысячу лет назад, то есть аж прошлым летом, спасательная группа капитана Негуляева. А «трамплин» в ней активировал некий гражданский спец, пожилой дяхан, приданный негуляевской группе по штату в качестве учёного. Дяхан и был, собственно, учёный, был он то ли климатолог, то ли метеоролог он был, а то ли вообще физик был он, профессор, – одним словом, короче, спец. Имеет значение, что у спеца с собой имелся, кроме естественных, положенных каждому гражданскому участнику по выходной ведомости ракетницы с ракетами, мегафон. (Так что в прозвище «Матюгальник», присвоенному дяхану посмертно, не вложено было людьми ни грана и ни моли неуважения – только констатация благодарным человечеством факта). Ладно; хорошо: шли по заданию. Почуяли мощность впереди, ощутили токи, остановились. Не знаю, кто у них был бампером. Постояли, подумали, рассмотрелись, не торопясь, веером «порисковали», подтвердили гитику. Провесили её окрест, отождествили. «Подъём переворотом», живущий, видимо, на трёх мощнейших «семьдесят седьмых», превратившихся в таковые из цилиндрических урн, случайно скопившихся в этом месте в группу. (Эти железные урны наставили на бульваре незадолго до Зарницы, переворачивающиеся на железных рамках обрезки труб миллиметров трёхсот-четырёхсот в диаметре; до них город украшали чудовищные сооружения из железобетона, похожие на облупленные с тупых концов и выеденные яйца в подставках.) Ладно, хорошо. Нанесли гитику (буквой Гамма с предстоящей двойкой (двойная система) трижды подчёркнутыми (на трёх артефактах) со знаком вопроса (требует подтверждения)) на маршрутную «генштабку», расставили со стороны прихода вешки. Тут дяхан по собственному почину вызвался подойти и обозначить жерло. Подошёл, посыпал в воздухе толчёным мелом из пакетика. Мел прилип, вращение внешнего вихря окрасило жерло во всей красе. Труба оказалась знатной, здоровенной, под осевым стволом в ней можно было стоять не пригибаясь, макушкой не достать. Висела труба «подъёма» очень низко, пара дециметров от почв и асфальта. Ладно, хорошо, можно было обходить гитику и продолжать маршрут («Сквозняк» был ещё не открыт). Но тут дяхан вдруг просто шагнул в трубу, не слушая негуляевские вопли диким шёпотом вослед. Приступочкой пройдя её (с почти стовосьмидесятиградусным по вектору гравитации у противоположного края переворотом), дяхан обсыпал мелом и порог, замыкающий «подъёмы» с противоположной стороны, крикнул, что «трамплин» рабочий, и, и «прощайте» не сказав, нырнул учёной своей головушкой вперёд в никуда. Только зад его и видели. Никто и не дёрнулся, только хором блякнули. Налицо было самоубийство, но устав и человеческий понт требовали ждать. Ожидание, разумеется, было безнадёжным. Негуляев дал ожиданию час настояться, потом велел своим табанить, какой уж теперь маршрут, с похоронкой в составе. Обозначили «трамплин» ещё и именной вешкой, и отступили – примерно так, как пришёл сюда сегодня Набис, мимо пожарки и по срезке к Простоквашино. И только уже в комендатуре, сдавая отчёты, узнали, что, оказывается, пройдя «трамплин» Матюгальник мало что не погиб сразу, а успел ещё и дать о себе знать. Посредством голосового одностороннего контакта в матюгальник. Время сверяли специально – другая группа, по совершено другому заданию шедшая по Первомайской к городской поликлинике (там примерно, где гулял нынче утром под телекамерами Блинчука Папаша) на границе Комсомольского парка услышала усиленный мегафоном голос именно в минуту прыжка самоубийцы в «трамплин». По прямой, через парк и госпиталь, от Первомайской до Толбухина семьсот двадцать метров, но так сложились обстоятельства и воздушные зеркала в тот день, что слышно дяхана было отлично. «Я над улицей Толбухина! – чётко и спокойно говорил в мегафон он. – Вижу таблички на домах, ближайший адрес Толбухина два! Нахожусь в состоянии невесомости! Я примерно на уровне четвёртого этажа над дорогой! Опереться не на что! Вижу полностью территорию госпиталя! Сообщите командованию и капитану Негуляеву! «Трамплин» с перекрёстка Ватутина – 9-го мая выбрасывает в точку на уровне четвёртых этажей над улицей Толбухина! Наблюдаю под собой сухие места, наблюдаю признаки тяжёлых мест, наблюдаю танк бортовой номер 302, застрявший дулом в окне пятого этажа дома номер четыре! Наблюдаю на танке флажок спасательной службы!.. Меня поднимает над крышами! Отбрасываю снаряжение, пытаюсь спуститься! Повторяю, «трамплин» с перекрёстка Ватутина выбрасывает на Толбухина, на уровне четвёртых этажей! А-а-а-а-а!» Выплыл дяхан из невесомости и сверзился, и гадать нечего. Может с земным ускорением сверзился, может с ускорением неизвестной природы, в сухую тень разбившись… Ладно, хорошо. Дали ему какую-то настоящую боевую медаль, между прочим. С большой научной пенсией жене купно. И правильно, решило общество. Хотя и самоубийство это было, конечно. Учёные срывались гораздо чаще, чем нормальные люди.

Короче, никто и никогда ближе этого дяхана-учёного не приближался к госпиталю живым. Но на стеклянных врачебных ёмкостях, в которых кто-то таинственный приносил «кактусы», были госпитальные номера. (Что было точно известно.) И вот, значит, это Мавр провесил трек в госпиталь, и именно по верхам Толбухина!

Ещё и живой воды ему, гаду, не хватает. Эмираты ему с гаремом.

Но отважный трек, ничего не скажешь. Скольких же бамперов Мавр подложил под него? И как же он, мать его так, страхуется? Гриня ведь давно жив, больше двух месяцев шестерит у Мавра… Двести пятьдесят метров до них, деревья голые, ограды бульвара трубчатые, видно хорошо, хотя и мелко. Вон она, Матюгальникова вешка. Нет, далековато. Не разгляжу детали… Набис, пригнувшись, сорвался с места и почти побежал по тротуару вдоль кирпичного забора, чтобы не глядеть под ноги – высоко поднимая носки. Перед гитикой они не медлили, Мавр сразу же вошёл в «подъём». Как будто в кино, шёл, взбираясь по стенке круглого прозрачного коридора. Вот уже он подошвами к Набису. Если бы Набис был ещё ближе, мог бы узнать размер обуви Мавра, и, словно бы именно для этого, он уже, можно сказать, мчался к гитике, семеня на полусогнутых и не сознавая, что двигается, не отрывая прямого, открытого, голого взгляда от жадного старшака с Собачьего и его злого Санчопансы – двух опытных трекеров, идущих по Зоне на личную нычку за ништяком.

Но только так всё можно было разглядеть и запомнить.

Перевернувшись в трубе вниз головой, Мавр остановился перед порогом «трамплина» и выпустил, как будто из живота, тросик с карабинчиком. Поднял его (объективно по отношению к себе) и сунул карабинчик в невидимый ствол трубы. Карабинчик зашёл, трос дёрнуло, потянуло – и Платонихин очень ловко поймал карабинчик, выскочивший на срезе жерла и свесившийся. Набис споткнулся от восторга. Вот они как делают страховку! С этой стороны привязываются к твёрдому воздуху, петлёй! Крепко держа карабинчик, Гриня шагнул в «подъём», и Мавр тут же выпустил большой запас троса… Стоп. Набис опомнился, остановился, присел и лёг. Забор остался позади, за спиной Набиса был сквер музея, торчал над завешенными седой жирной «паутиной» кронами мёртвых деревьев сизый нос Р-1. До жерла «подъёма переворотом» было всего семь-восемь метров. Следопыт, мастер маскировки, самый осторожный белый ниндзя в мире. Как на ладошке весь. Дальнейшие полминуты Набис проживал лёжа, целясь с локтей, по-над прицельной рамкой в лире мушки наблюдая за преследуемыми, одним пальцем на спуске и вторым на предохранителе. Момент входа Мавра в «трамплин» и момент прохода Гриней к порогу, за время внутренней суматохи и изготавливания к ведению огня Набис пропустил. И вот Мавра больше не было, стоял в мушке вниз головой одинокий Гриня Платонихин. Придерживал обёрнутый вокруг самого твёрдого в мире «ничто» тросик и палил Набиса печальным острым взором. Качал головой. Труба висела низко, перевёрнутые взгляды Набиса и Грини были примерно на одном уровне от земли. Гриня и узнал Набиса, и был в ситуации королём, потому что стрелять внутрь гитики Набис, будучи кретином, но не будучи идиотом, не мог. Себе дороже, а у Грини были все права наказать замеченного выслеживателя и, следовательно, скурмача, смертным боем. По всем понятиям Гриня был прав. И желание у Грини тоже было, потому что он, вдобавок, узнал своего школьного мучителя. И был он, всё-таки, идиотом. Потому что «подъём переворотом» неизвестная природа создала хоть и твёрдым, но очень хрупким.

Идиот Гриня достал из-под рюкзака на животе гранату, выдернул кольцо и катнул её по невидимой стенке «подъёма» в сторону жерла. И ушёл в «трамплин», тросик натянулся за ним следом. (Ну правильно, а там – «кошками»… Провода, столбы… Да, вдвоём это возможно. Космонавты херовы… Но как остроумно – привязаться на этой стороне!.. А там, закрепившись, просто отпусти карабинчик, потяни, трос всосётся следом – и никаких следов, никто не догадается… Нужен бампер, нужен, конечно. Зря я, наверное, Леню шпыняю, надо было его пришестерить, сам ведь сколько уж лет ко мне липнет, как будто я ему мёдом намазан…) Граната, ускоряясь, весело проскакала по трубе, вылетела на божий свет и, шипя, застряла в щели между двумя облезло-белёными кирпичами тротуарного бордюра перед самым носом Набиса. Если бы он оставался лежать.

Он не остался. Всё пошло не так, сам виноват, но один вариант выжить ещё был. Гриня Платонихин и не скрылся ещё в «трамплине» полностью, торчали ещё его ботинки, и граната ещё докручивала последнюю спираль в трубе, а Набис уже прыгал по асфальту к «подъёму», почище Боба Бимона тройным прыжком – внутри гитики было это единственное спасительное место в пятидесятиметровой окружности.

И он успел до взрыва, он даже удержал равновесие, пробегая трубу, и упал нарочно, уже у порога «трамплина», ощутив, как что-то раздавилось под ним в рюкзаке.

Он перевернулся на спину, увидел стоящую перед ним стеной землю, кусок бульварного тротуара, кусок крышки канализационного люка в прелой листве. Граната очень отдалённо хлопнула. По внешним стенкам горизонтального прозрачного торнадо густо свистнули и щёлкнули, снизу и сбоку, осколки. Белые царапины обернулись вокруг Набиса раз, другой… очень быстро и всё быстрее и быстрее, словно десятки стеклорезов приставили снаружи к внешним стенкам, невидимое вращение трубы «подъёма» враз стало видимым, Набиса тряхнуло, он увидел под собой небо, а не асфальт, потом увидел асфальт, а не небо, и он понял, что вертится вместе с тоннелем. Взрыв повредил гитику, понял Набис. Здесь всё хрупко, вот именно хрупко, процитировал себе Набис из какого-то кино с папой Карло. Сорвалась, сообразил Набис, гитика со станины. Через несколько секунд, осознал Набис, меня просто размажет, как в бетономешалке. Если не убьёт моим же оружием, я его когда-то выронил, это он, мой пулемёт, опасно грохочет поблизости, как подшипник в картофелерезке, отметил Набис. А потом, представил Набис, «подъём» разорвётся на мелкие осколки, и каждый божий осколочек будет покрашен мной в красненькое и липкое…

Надо дёргать отсюда, сказал себе Набис. Лучше уж Толбухина, невесомость без опоры и безоружные разговоры с Мавром.

Головой он оставался к порогу «трамплина». Он весил уже тонн сто, но отчаянным рывком он сумел перевернуться обратно на живот, и сумел проползти, окончательно подавив всё в рюкзаке, долгий, километровый метр до порога, через три слоя разных тканей ощущая спиной, как бешено бьющийся тросик Грини Платонихина, вырванный из нуль-пространства, взбивает воздух внутри «подъёма» в сметану, и как летает, реет где-то рядом смертельный на этих скоростях РПК… Ещё он сумел, у самого порога уже, но всё-таки заранее сообразить, а не сходу бездумно рвануться, что рюкзак на животе помешает, зацепится за порог обязательно, и тогда уж точно не успеть, – и он снова перевернулся на спину и, отчаянно толкаясь каблуками, как связанный, лежащий на земле человек, к которому приближается с ножом убийца, доотбил себя к порогу, и затыльником каски ударился об порог… Но тут царапины от осколков «Ф-1», исчертив внешнюю поверхность гитики до состояния полной непрозрачности, прорезались внутрь. Скорость аварийного вращения внутренних стенок тоннеля рывком увеличилась, – и «подъём переворотом» сорвало с горловины «трамплина». Система двух гитик, модель развиртуализации определённого процесса, построенная силами неизвестной природы с использованием подручных средств на заданной случайно местности, разорвалась.

Потеряв одновременно ось и жёсткость, изогнувшись посередине, «подъём» ударился срединным изгибом в асфальт раз, другой, и после третьего удара лопнул, сразу весь, как ракопаук от выстрела из скорчера. Жерло сплющилось, а обрамлённый порогом диск «трамплина», размером почти точно с крышку канализационного люка, замеченного недавно Набисом, вбился ребром в почву. И взорвался под землёй.

В этот момент Набис был в воздухе, был уже и покалечен и ободран, но ещё жив и дееспособен, и ещё работало его чутьё, да ещё как работало! Мощно работало, на самых больших оборотах. Набис видел и событие, и себя внутри события, и он управлял этим видением абсолютно свободно. Он мог по желанию – или по капризу – замедлить ситуацию, рассмотреть её повнимательней, перевернуть, рассмотреть с другой стороны, как угодно изменяя масштаб и детализацию, и мог определить довольно точно, где у ситуации верх, а где низ, стороны света внутри ситуации обозначить стрелками, и прочувствовать вектор направления гравитации, и после этого, уже сообразуясь с понятым, определённым, обозначенным и прочувствованным, успеть, столь же неспешно, поразмыслить над обретённым знанием, рассудить, какое бы действие возможно предпринять для выживания.

Но внешнее повреждение «подъёма» инициировало рецепцию системы корпоративной защиты модели, а взрыв «трамплина» определил адаптивный ответ по самому высокому приоритету: уничтожить выжившую информацию, уничтожить агрессоров и свидетелей, установить в районе атаки зону недоступности. Набис вдруг оказался в воде, захлебнулся внутри надувшегося над тротуаром и газоном бульвара Космонавтов здоровенного воздушного водяного шара, величественно опускающегося наземь. Набис и тут не растерялся, сразу же начал действовать верно, поплыл в правильном направлении, объективно вниз, загребая левой, не сломанной рукой. И он доплыл, и вывалился из шара, падать оказалось метра три, и он полетел вниз, к асфальту парковой дорожки, к люку канализации. Группируясь перед падением, он подумал, что шанс есть, лететь всего три метра, головой бы не стукнуться, а переломы – тьфу, выползу, не в степи… и ещё он подумал, что ну какого хрена мне нужно было хрена сюда прямо сегодня… я же вообще читать не умею, простонал медведь…

Его предположения не учитывались. Набис падал, высыхая на лету. Падал посреди абсолютно сухого мира, ибо сопутствующий процедуре уничтожения информации спецэффект удалял всю влагу из местности на пятьсот кубических метров кругом, высасывая её: из Набиса, из воздуха, из асфальта проезжей части и тротуаров, из почвы газонов, из парковых деревьев и кустов, из лавочек и канализационного люка, из мёртвых и живых семян растений в земле, из растений, живых, мёртвых и мутировавших, посеявших эти семена, из содержимого канализационных труб и из скверного металла этих труб, – и Набис успел увидеть сквозь острую резь в глазах, как споро и плавно побежали прямо под ним от центра в стороны ещё пока тоненькие, хищно дрожащие жилки изломистых сухих глубоких трещин.

На эти трещины и падал, падал, падал высыхающий Набис, и вот он упал, и трещины прорезали и его, и он стал бешено и слепо вертеться на земле, – совсем как тот безымянный мужик на мёрзлом песке декабрьского пляжа Ахтубы, которому пятнадцатилетний Серёга Матвеев, уже после всех братанов, последним, ставя в избиении точку, на бис проломил висок пенальным ударом ноги… или как тот котёнок, случайно раздавленный дядей маленького Серёжи Матвеева Петей дверью летней кухни?.. Это было тоже похоже.

Потом агония кончилась, мумия Набиса, сушке которой позавидовали бы лунные пустыни, навсегда затихла. Она лежала и лежит там и сегодня, нетленная, в центре гитики «мамины трещины № 1». Ни цветом, ни консистенцией, ни даже формой мумия не нарушает гармонию сетки кракелюр, наброшенной поверх объёмного городского пейзажа «Бульвар Космонавтов у музея ГКЦП».

(Что случилось с концентрированной в шар водой неизвестно. Скорей всего, шар улетел и разбился где-то неподалёку. Или, может быть, испарился естественным путём. Но, скорей всего, всё-таки водяной воздушный шар отнесло ветерком, и он разбился оземь за границей сухого пятна, потому что РПК Набиса лежит и ржавеет, никем не найденный, в двухстах одиннадцати метрах от локали «маминых трещин», – в палисаднике у дома 25 по улице 9-го Мая.)

Четыре локали «маминых трещин» – по числу оснащённых «трамплинами» «подъёмов переворотом» – образовались в тот день в Зоне. Любопытно, что набисовскую локаль, самую близкую к цивилизации и первую по факту, обнаружили гораздо позже второй, «мильчуковской», расположившейся в двенадцати километрах от Капустина. Впрочем, это любопытно, но не удивительно: в тупик между музеем ГКЦП и «Сквозняком» ходилы не заглядывали десятками месяцев. Просто было незачем.

Даже Мавру тут было больше нечего делать. И чего тогда лазить зря?..

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Любимов-3»

Отрывок, диктофонная запись

– …бездоказательно. Ведь всё это было выдумано из головы. Ну, как правила поведения при контакте у Стругацких, или три закона роботехники… В Институте, кстати, определённо говорили очень серьёзные люди, сам Мельников, например, что чуть ли не Лема со Стругацкими привлекали консультировать, а с американской стороны, по-моему, Кларка… Но недовольство в Беженске росло, и, самое главное, само руководство Предзонья на месте тоже не особо карантин поддерживало. Во всяком случае, эмоционально. Они же ежедневно с людьми общались. Жалко же было их неимоверно. Плюс ведь слухи, что командировка в Предзонье – командировка навсегда, – ползали постоянно, даже среди высшего командного. Любая случайность могла взорвать ситуацию… Была, скажем, такая история. Поехал один учёный в отпуск, и не вернулся, утонул на Чёрном море… Так ведь не могли убедить никого, что это не мы его уничтожили! Блинчук меня лично вызывал и выпытывал. Сам Блинчук, понимаете?! Умнейший человек… А люди-то, бедованы, вооружены уже поголовно! Психические расстройства на каждом шагу… Психическая контузия, так называли в обиходе… Тут ещё попёрли энтузиасты. Всякие контактёры, туристы. Магацитлы, одним словом. Вот вроде вас… Бедлам. А снаружи, на Земле, тоже творится чёрт-те что, Союз шатается, жрать скоро нечего… бандиты начинались всерьёз… И в Беженске свои уже начинали заводиться… Заезжал даже какой-то авторитет, да запропал как-то, в тот же день как заехал… В общем, слава богу: первое же, что сделал Блинчук, вступив в должность, это отвернул он башку вохре на Первом Периметре. Прекратилась стрельба по смаглерам.

Он прямо сказал: если начнутся перестрелки – преследовать буду обе стороны… Далее, он с американцами договорился, и штук десять эшелонов с бытовой техникой пригнали в Беженск, под какой-то чудовищной охраной. Сейчас смешно, а тогда действительно снялось напряжение… Видео, аудио. Машинки стиральные удивительные. Потом жратва настоящая пошла… сосиски такие, что ты её, подлюгу, не доешь, потому что половина одной брюхо набивала до отказа. Что ещё людям надо для спокойной жизни? Разрядка напряжённости, в общем.

И начался у Земли с бедованами честный бартер… Ну и строительство началось, причём, строили сначала город, а не стену вокруг Зоны. Тогда ведь даже границы Зоны ещё не провесили толком… Но всё равно – полумеры. Нечего было людям предъявить в перспективе, и не на чем показать, что нельзя им на Землю, опасно для всех остальных! А просто под пулемётами они уже не стояли смирно, после Зарницы-то, да после Первого Периметра… И земляне как-то даже стали склоняться к переговорам. Хотя бы в отпуска людей пускать… И тут в Зоне открыли «мамины трещины».

«Неумолимая» гитика. И самая жестокая. И не сразу мы сообразили, что она дальнобойная. Уже потом, после дела Аскатурова Руслана, после единовременной смерти его родственников, всех до единого, по всей стране, мы начали разбираться, и всем строем обгадились от ужаса, разобравшись… даже определили первых погибших на «трещинах» в Зоне и за Зоной…

– Вы про Чикашина и Матвеева?

– Какой у вас, однако, огонь охотничий в очках, господин Шугпшуйц. Ну да, и история бразильская была, просто Мария какая-то. Два брата, один не знал, что он брат… В общем, неважно. Важно, что Зона может стрелять по Земле на любые расстояния… Ну, что вы?

– А вы так смотрите на меня, Олег Фомич?..

– А как?

– Да неприятно как-то.

– Но вы так обрадовались. Так потешно подпрыгнули.

– Э-э… В общем, извините. Я перебил вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Да это уже конец беседы, Семён… Ну, после Аскатурова мы и поняли, предметно, и на живых людях увидели, и бедованам внятно и доказательно объяснили, почему они в карантине и почему карантин такой жестокий. Почему нельзя их выпускать на Землю даже в отпуск, и даже почему мы до сих пор не признаём пропавших без вести в Зарнице погибшими… И люди поняли, и поверили, и приняли это, и начали как-то уже этак всерьёз, надолго, без оглядки обустраиваться. Безработица резко уменьшилась, потом Ельцин объявил Беженск и Капустин ЗАТО… Н-да. Между прочим, всех кавказцев-контрактников, людей родовых, – как корова языком слизнула из Предзонья после гибели Аскатуровых. Правдами и неправдами вырывались. И навсегда. Их было очень трудно искать… Тяжёлая история, Семён. Они же пытались и тех своих, кто попал под Зарницу, вывезти… Тяжело договаривались с ними. И карантинные чеченцы никогда больше в Зону не выходили. Спились большей частью в Беженске. Полностью были деморализованы. Чеченцы, осетины, ингуши, один был карачаровец… Человек тридцать-сорок. Мы опасались, что они в банду собьются, помню, но, очень странно, но нет. Перестали между собой даже общаться… Грузины, кстати, не испугались, чёрт знает, почему. Сами не знают.

– Вы всё сразу в одну кучу, Олег Фомич.

– Это я болтовнёй подавляю рефлекс подавить угрозу утечки сверхсекретной информации. Предохранитель прям чешется у меня в «лопатнике».

– Ха-ха-ха! Но я и хотел бы поподробней поговорить именно про кавказцев… У меня тут пара конкретных вопросов… Итак, Олег Фомич, – ОРП.

– Н-ну… Ясно. В общем, я-то как раз хотел вас предупредить… затем и согласился встретиться. К вам очень тут все расположены, Семён, многие добрые бедованы просили меня вас одёрнуть, наконец. Не будет никогда никаких подробностей, Семён. «Мамины трещины» – смертельная, неумолимая никаким количеством бамперов гитика. Обе известных локали «трещин» обозначены и изолированы. Точка.

– Изолированы… Заминированы! Олег Фомич, в ещё девяносто втором появились слухи об ОРП…

– Не понимаете намёков, Шугпшуйц. Значит, просили меня не зря. Если вы ещё раз сейчас произнесёте эту аббревиатуру вслух, вы, при всём моём расположении, прямо сейчас умрёте, Шугпшуйц.

– Э-э-э-э… Мы же просто разговариваем, Олег Фомич! Вы же сами начали, не я! Мы же просто разговариваем.

– Верно. И вы – просто – умрёте, если не перестанете трепать языком и смущать людей. Видите, какой у меня есть пистолет? Для того я и упомянул про кавказцев, Семён. Дорогой мой. Вы и купились, летописец… Я же вижу, что у вас там, в вашем блокнотике написано. Вы славный парень, чёрт возьми, живите вы долго! Не заставляйте меня выполнять инструкцию. Не лезьте сюда. Не надо корчить из себя Боба Вудворда… или, тем более, Щекочихина… Сюда – не лезьте. И других своими вопросами не подставляйте. Вы меня поняли?

– Я вас понял.

– Вот славно. Если – с этого момента начиная – хоть слово на эту тему выползет на Землю… предупреждений больше не будет. Ну столько же интересного в Зоне и без «маминых трещин» этих вонючих, ей-богу! Что вас ещё интересует?.. Я весь в вашем распоряжении. Хотите расскажу про фалангу?

– Нет. Спасибо за беседу.

– Тогда всего доброго. Рад был поболтать с интеллигентным человеком.

– У меня профессия есть. Всего вам доброго.

– Да-да-да… Что-то ещё?

– А кто это такие? Ну… Боб Вудворд, Щекочихин? Это трекеры?

– Вы серьёзно?