Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

26 августа 1994 года

ФЕНИМОР И ДР.

ГЛАВА 10

Последняя встреча в эту «пятницу»¹ у Фенимора была в «американской стекляшке № 8», совсем близко от дома. Встреча закончилась быстро. Уже в половине шестого он вышел на свежий воздух, сунул полученный пакет за пазуху, запахнул и застегнул «аляску», надвинул шапочку на самые брови и, всё-таки ёжась, пошёл домой. Августовское астраханское солнце било низко вдоль по Арканарской, Фенимору в спину. Он физически ощущал его толчки. Народу в это время вторника на улице не бывало никакого, военные и служащие ещё работали, а домохозяйцы и домохозяйки уже вечеряли. Фенимор свернул в безымянный переулок между балками прачечной и факторией номер 11, где ему пришлось разойтись с патрулём. Несмотря на строгий приказ Пини-Блинчука, в городские патрули не всегда назначали старшими опытных скурмачей – то графики не совпадали, то ещё что. Но сегодня и Фенимору и патрулю повезло – капитан был местный и, видимо, злой, явно выстроенные им «командировочные» лейтенанты с детскими калашами² покосились на по-зимнему одетого преступного типа, в рабочее время шляющегося по городу, как будто так и надо, да ещё без «гаврилки»³ на шее, покосились, дали пройти, и всё. Капитан не глядя козырнул, Фенимор ответил ему чем-то вроде поклона, и продолжил путешествие между пустующими, только что расселёнными общесемейными балками не оборачиваясь, но зная точно, что скурмачи, все трое, смотрят вослед, а капитан объясняет лейтенантам, что к чему уже на конкретном, его, Фенимора, примере. «Идёт себе явный преступник, и пусть себе идёт». Так себе преступник и шёл, и шёл, и скоро переулок вывел его на окраину, пока ещё окраину Беженска. Тут он свернул налево, по направлению на Волгоград и Москву, и к своей новенькой щитовой двухэтажечке, к общежитию своему синенькому, к хому милому свит хому, вышел, так сказать, с огородов. По безопасной дуге миновал угол дома и оказался во дворе, отгороженном от остального мира кустами сирени.

Во дворе сидел за железным столом отец этих кустов, добрый сосед, вечный Мурад Арсенгалиев, голый по пояс, поджарый, золотистый, совершенно сухой и прохладный, сверкая басмаческим оскалом сквозь басмаческую же каракулевую бороду, чистил пулемётные стволы, на столе перед ним было разложено их штук десять. Злой чечен. Он заметил Фенимора сразу, оскал превратился в улыбку, но с небольшим запаздыванием. Что-то было не то.

– Сосед, а? Вай, какой сосед! – сказал Мурад. – Жду тебя, слушай. Рыба свежая нужна, сосед?

– Не ем я рыбу, – сказал Фенимор, сворачивая к нему. Сейчас он опять предложит сесть покурить, но всё равно что-то не так.

– Э-э, просто так посиди, покури, давай, слушай, – сказал Мурад опять. – В доме лишний раз воздух чище будет.

– Не курю я, Мурад, – опять ответил Фенимор, присаживаясь на скамеечку напротив и поправляя пакет за пазухой. Всё равно ему было смешно. Акценты Мурад копировал гениально. И голос у него был баритон, сочный, бархатный, не визгливый. Дурное настроение чувствовалось, но не по адресу соседа, явно. Мурад был необычным горцем, не срывал зло на ком ни попадя.

– Ай, вот так, взял, бросил?! – поразился Мурад. – Вчера курил, сегодня нет?! Зачем бросил, э?

Фенимор засмеялся вслух.

– Басмач, а? Настоящий, а? Абдулла, верно? – спросил Мурад.

Мурад был из солдат-срочников, выживших в Зарнице, но навечно застрявших в карантине Предзонья. Призывался он из Москвы, с четвёртого курса МГУ, куда поступил не по квоте для нацменов, а по делу. До призыва у него уже было несколько реферируемых публикаций по «исследованию взаимовлияния территориальных разновидностей русского языка в советский период». В каких-то безумных иностранных журналах, на языках, с гонорарами. Почему он попал в армию, он не рассказывал. Была какая-то история. Он был женат, у него были дети, две девочки. Жена рвалась к нему, он ей запретил. Виделся с семьёй только на Кордоне несколько раз в год.

– Чай пить будем, Вадик? – спросил Мурад без акцента и посмотрел на Фенимора через очередной ствол, как в подзорную трубу. – У меня торт вафельный есть. Купил в центре.

– Риторический вопрос? – спросил Фенимор.

– Ну конечно, – сказал Мурад, отложил ствол и подпёр бороду тыльной стороной ладони. – По тебе всё видно. Идёшь медитировать и спать.

– Это тебе видно, сосед, – возразил Фенимор. Спрашивать, что случилось, не хотелось.

Мурад вздохнул.

– Ну да, тут глаз нужен пристрелявши… Ну так а чего ты, Вадик, иди. Не надо сидеть со мной из ложно понимаемого соседского чувства. Да и холодно тебе.

– Как можно ложно понять соседское чувство? – спросил Фенимор, встав и поправляя пакет за пазухой.

– Так и можно. Если сосед на самом деле добрый, с ним не надо сидеть, когда тебе не хочется… Слушай, Вадим, я с вами совсем скоро на нормативном русском разучусь разговаривать! – сказал он вдруг. – Как язык у тебя поворачивается это произнести: «как можно ложно»? Чурка ты нерусская, вот ты кто.

Фенимор смеялся. Ему не хотелось уходить. Но идти было пора, иначе похерился бы весь «пятничный» график, который он сегодня с таким трудом выдержал. Он хотел уже сказать «пока», но спохватился и спросил:

– Да! Тебя утром не было, принесли квитанцию, ты нашёл?

– Да. Нашёл… – сказал Мурад, мгновенно мрачнея.

– Книжки твои пришли?.. – Фенимор остановился. Всё-таки попал точно в больное, чёрт. Неужели с семьёй что-то? – Мурад, что случилось?

Мурад с огромной досадой мотнул головой.

– Ай-й! В среду пойду разбираться в штаб… Задержали на Кордоне контейнер, Вадим. Не понимают, как это так. Пятьсот килограммов книг, и все до единой разные… А-ар! – Он хлопнул ладонью в кулак. – Томашевского первое издание распороли на предмет контрабанды, суки! – Мурад поднял голову, глаза у него были затоплены белой дикарской яростью. – Вадим, это даже не книжка, это брошюра, бумажная обложка. Как там можно было спрятать контрабанду? Какая контрабанда? По листику порвали, понимаешь? Коллекционной сохранности экземпляр. Да не в сохранности дело! – Он хотел потереть лицо руками, но успел сообразить, что испачкается, остановился.

– Мурад, дешевле и быстрей будет денег дать, – сказал Фенимор, помолчав.

– Я понимаю, – сказал Мурад спокойно. И принялся за следующий ствол. Руки только у него подрагивали. – Но только умом… Умом-то я Россию понимаю… А вот… Э! Ладно. Ты иди, Вадик, отдыхай, вернёшься с выхода, поговорим. Зря я сейчас. Весь день себя успокаивал.

– Я напомнил.

– Ты не знал… – Он вдруг улыбнулся. – Меняю тему. Соседи у нас новые, кстати. С той стороны дома.

– Опять альпинисты? – спросил Фенимор, принимая игру.

Мурад покивал, глядя в ствол на синее небо.

– Главное, чтобы костры в доме не палили, – сказал Фенимор с озабоченностью.

– Там хуже. Там гитара и девушка.

– Придётся убить! – сказали они хором, и Фенимор пошёл домой, на свой второй этаж.

Дома было тепло. Фенимор с порога послал воздушный поцелуй своим сияющим на окнографии девчонкам, проверил оба калорифера, потрогал розетки, не перегрелись ли, и только потом снял куртку, бросил пакет на топчан. Высунувшись в кухоньку, поставил кофейник на плитку, затем ритуально ударился задницей, с размаху сев на топчан рядом с пакетом, выругался, и в очередной раз пообещал себе истово и клятвенно купить нормальную кровать «сразу же». Дотянулся, открыл тумбочку, достал автомобильную аптечку, градусник, словно непоседливое домашнее животное, опять зарылся в упаковках с аспиринами и пирамидонами. Вот он. В рот его. Засёк по часам пять минут, посасывая градусник, открыл пакет. Ольга Петровна, старший сотрудник метеорологической станции «Беженск-НИИ» за сто-то долларов полагала себя обязанной снабжать клиента письменной информацией, с приложением ксерокопии карты погоды и великолепной спутниковой фотографии интересующего клиента региона. Мокроусов, например, просто говорил: «облачно», или там: «без осадков, купи пива, горит душа». Фенимор вертел фотографию, стараясь понять, где там на ней что, и какое облако там обозначает вывод: «малооблачно, до 39 градусов на границе Зоны, в юго-западном направлении предполагаются очаги усиленной влажности до 80 процентов на доступную глубину измерения».

Кофейник вскипел, на градуснике было 41. Фенимор налил в огромную чашку кипятка, сильно посолил, добавил щепотку сухого укропа, размешал, и в три глотка, как прохладную воду, вылакал ведьминское варево, смысла которого не понимал, но жить без которого последние два месяца, с тех пор как «заболел», не мог. Почему я не обжигаю рот, кипяток же! И, главное, почему я не боюсь, что обожгу? Чаю бы нормального попить, но тошнит ведь. Фенимор зажёг в кухоньке лампу – всё-таки по углам темнело уже – и стал рассматривать себя в зеркале над раковиной. Да, морщины на лбу разглаживались. Это явно, Ольга права. Он задрал рукав свитера, проверил шрам от глубокого пореза (стеклом в глубоком детстве) на предплечье. Шрам сильно расплылся, стал почти круглым, сильно чесался, и видны были проросшие волоски. Зона-Матушка, не убивай сразу, дай пожить лет сто.

Ладно, мыться и спать. Он проверил горячую воду. Она была. Он помылся, постоял просто так под прохладным, как ему казалось, душем, долго и суетно вытирался, и вдруг словно бы нутром услышал звон весёлых голосков во дворе, и тотчас – уже обычным слухом – деликатный щелчок керамзитового комочка в стекло окна. Надевши домашние длинные американские трусы с полосами, он подошёл и выглянул. Инопланетянки вышли на свою весёлую и единственную работу. Во дворе их было три особи. Короткие юбочки, бикини, фантастически взбитые волосы, сахарные улыбки, и ни грамма лишнего жиру. Свободное обслуживание населения. Будьте любезны, разделим с вами тридцать три удовольствия. На фоне криво сколоченного стола и каких-то советских облезлых сиреневых кустов дивы (одна совсем девчонка, причём самая из троих аппетитная в смысле округлостей, девушка постарше, босая, и босая же дама лет тридцати, которую Фенимор отлично знал: днём она работала в технической библиотеке городского управления) в настоящих дорогих тряпках, созданных не нивелировать, а украшать, выглядели действительно инопланетянками из кино. И не из старинного кино, вроде польских «Новых амазонок», а из фирменного. Из «Мальчишника», например. А больше во дворе никого не было, и Мурад ушёл, и, напружинив чуйку, Фенимор уловил, что он у себя дома возится со своими стволами, укладывает их в ящик для отправки в факторию. Преувеличенно тщательно укладывает, потому что инопланетянки точно знали, где в городе живут одинокие мужчины, и керамзитинкой в окошко кидали и ему.

«Облико морале» в Предзонье стремительно заменялось на некую странную новую (странную, потому что новую, или вообще странную?) норму сексуальных отношений, то есть, и об этом сто раз уже перетирали в разных компаниях, разнообразные проявления карантинной свободы, вплоть до поистине развратных, воспринимались удивительно спокойно бывшими советскими людьми. Суровые офицеры, коммунисты и комсомольцы, спокойно смотрели на общественную работу своих дочерей и жён, а сохранившиеся бабушки (тёщи и свекрови) на лавочках у «синеньких домиков» давно уже не поджимали губы при виде полупрозрачных маечек.

Совсем, кстати, недавно был такой разговор. Это как раз доктор-профессор Горски, американский замдиректора Международного Института по изучению КЗАИ, вернулся из своей Америки, из отпуска, с кучей подарков, и пили они своей компанией у Петровича в честь доктор-профессора⁴. (Горски привёз специально для Ольги гигантского тропического мороженного краба, которого они сообща угробили, не сумев приготовить; Ольга горестно сказала, стоя над обгорелыми руинами: «Но он же был, свинья, глубокозамороженный!», а Весёлой почему-то поправил её: «Не свинья, а подлец!») И вот, слово за слово, под третью бутылочку⁵ Весёлой рассказал уморительную историю, как давеча отдыхал это он в «Чипке»⁶, в номерах, с дамой, и вдруг в комнату стук, впирается мадам Позднякова, и с ней мужик в форме, подполковник. Мадам извиняется, мужик тоже извиняется, дама, сидящая на Весёлом, хоть и прикрывается, чем попало, но спокойно так говорит мужику: пап, говорит, ну что это такое, ну что опять, говорит, случилось? А мужик так же спокойно ей: доча, говорит, да опять я ключ от дома оставил в сейфе! уж ты меня, говорит, прости! И вы, товарищ, говорит, простите. Это он мне, значит. А Татьяна Викторовна, значит, предлагает бутылку шампанского за свой счёт. Отдала дочка папе ключ, он ушёл, а мы дальше… пить шампанское на халяву. Вот такая случилась история.

После поцарившего минутку молчания Петрович сказал задумчиво: «Кто же это мог быть? Подполковник, такой раскрепощённый?»

Весёлой очень серьёзно ответил, что никто никогда этого не узнает, потому что тогда можно скомпрометировать даму. А этого он не допустит ни в жисть. Как честный человек. Тут, разумеется, настал момент поржать и выпить, но и поржали и выпили как-то очень быстро, и затеялось обсуждение. Высказались все, потому что наболело.

Сначала Фенимор спросил Весёлого, чего это мадам шампанским тебя бесплатно поить взялась, бандюга?

Ольга-Хозяя сказала Фенимору нетерпеливо: «Как маленький, Вадим! За беспокойство. Молодец Танька, быстро учится!» Фенимор заткнулся, Весёлой бросил в него пробкой от «кока-колы», Фенимор поймал её, и Ольга взяла слово.

Она полагала главным фактором образовавшейся в Беженске свободы отношений свободное ношение оружия. Попробуй, мол, такая бабушка или там папа-замполит что-то вякнуть. «А вы заметили, что в жилых кварталах после десяти вечера мир и тишина? Ни пьянок, ни скандалов? То-то! Идиоты кончились, а подонки поумнели. А вы как думаете, Роджер?»

Профессор Горски, воспламенённый к этому моменту трёмястами граммами спирта, благосклонно Ольге покивал своей огромной головой с великолепной причёской, поднялся, встал над Волшебным столом, заставленным сковородками и стаканами, в римскую позу и говорил долго и тщательно, причём всё по-русски. Он выдвинул теорию. В качестве аргумента к ней переводя с листа по памяти какие-то лунные бредни какого-то своего знаменитого и любимого американского фантаста. В теории говорилось, что отмеченный, you know, товарисчем Весёлым феномен, you know, установившегося в Предзонье, а шире трактуя, you know, в Ка-ран-ти-не, положения вещей есть, you know, во-первых, конечно, неоспоримый факт, и, во-вторых, результат осознания юным социумом Беженска своей навечной отрешённости от остального мира Земли, you know, нашей голубой планеты. «Более-менее цивилизованные люди, отрезанные от нравов и условностей, организуют свои отношения не так, как было принято в метрополии, а как им самим, здесь и сейчас, лучше! You know?» Так считал доктор-профессор.

Фенимор, на которого в этот момент все посмотрели, потому что он сидел следующим, полагал, что весь этот ваш секс от возникшего у выживших беженцев (у всех и каждого, от последнего срочника до заместителя начальника Полигона) в первые же месяцы после Зарницы отвращения к телевидению – и полной заменой оного западным видеокино. Причём, «отвращение» – сказано очень слабо. «Ненависть», «враждебность», «гадливость» – как-то ближе к действительности. You, значит, know?

Опытный Петрович глядел на проблему проще: да это вообще не проблема, Оль. Оль, это просто выжившие капустинские семи-десятиклассницы подросли, созрели, учиться негде, работы нет, уехать некуда, – плюс много вдов в соку, – плюс соотношение: четыре женщины на мужика, Оль… Ну и вот! Тут Петрович поспешно подстраховался: ну и, конечно, оружие свободно, Оль, ты правильно заметила… Потом заметил, как надувается для обрушения на компанию критической молнии доктор-профессор, и добавил ещё поспешней: ну и, стало быть, как ты там сказал, профессор? «осознание отрешённости»? И оно тоже, конечно, мы you know, профессор, базара нет… Дальше Весёлой с дальнего конца стола пробурчал: «Про Вадима забыл, Николаич! Голливуд же! Голливуд это нас растлил проклятый через видеосалоны!» – и все начали лошадино ржать, и даже Горски сдул свой принстонский зоб и присоединил к окружающему его русскому конству своё индейское совиное уханье…

Босая девушка помахала Фенимору рукой и изобразила лицом и позой вопрос: не хотиньте ли пронтиньтесь, товарищ? Будем рады стараться. Фенимор отрицательно улыбнулся ей, помахал рукой, прощаясь, и закрыл жалюзи. И рухнул на топчан, опять забыв про его бетонные свойства и отбив себе весь бок. Постанывая, поворочался, растирая отбитое, нашёл глазами своих светлых девчонок, и затих, глядя на них.

У него не было ни одной общей оригинальной фотографии Катёнка и Маечки; так получилось. Когда Серёга Весёлой (Чесдвуд, как его прозвала и упорно называла Ольга-Хозяя, то есть «человек с двумя ударениями») притащил в бар этот кусок волшебной ДСП, и Петрович (мертвец-золотые руки) врезал его в столешницу своего и без того чудо-стола, и стол стал Волшебным, – их компания полмесяца с волшебством игралась; игрался и Фенимор. И вот однажды вдруг у него выскочило из памяти на сверкающую туманную поверхность небывалое воспоминание: Майка с Катёнком на руках, и обе, глядя прямо в душу, божественным дуэтом улыбались. Рука Фенимора сама собой хлопнула по столу, фиксируя изображение. Он запомнил, что вокруг стало удивительно тихо, а потом запомнил, что услышал, на заднем плане восприятия, как Петрович свистящим матом гонит всех, включая супругу, из конторы. «Как это сохранить, Николаич?» – «Не знаю, Вадик… Это твои?» – «Да». – «Слушай, а может, на стекло?! У меня есть кусков десять!» Довольно долго пришлось возиться, чтобы подобрать осколок оконного стекла из 26 квартала приличного размера. Первый же отпечаток с экрана получился, хотя и «косой» – из-за непрямого угла при экспозиции, Петрович поднатужился, наклонил стол, Фенимор примерился, крепко держа чистый осколок на вытянутых руках между лицом и экраном на столе, – и получил великолепный немеркнущий привет от своих девчонок. Фиксированное столом воспоминание было дневным, солнечным, и «окнография» сохранила и внутреннее свечение «экрана». Теперь она, размером двадцать на тридцать примерно, с толсто обклеенными изолентой краями, освещало мир с тумбочки у топчана.

Любопытно, что ни одной улыбки Катёнка Фенимор никогда не видел. Она просто не успела научиться, не успела научиться узнавать его, как узнавала маму. Но, то ли где-то, в каком-то закоулке подсознания, одна из младенческих милых гримас Катёнка отметилась как улыбка, то ли воображение в отчаяньи создало эту улыбку… Нет, я бы не смог её придумать, подумал Фенимор в который раз, это не фальшивка. Он протянул руку и коснулся пухлой щёчки с явно обозначенной ямочкой, и ему тут же показалось, что его самая любимая, «серьёзная» улыбка жены изменилась, стала глубже, и вдруг стремительно и неостановимо превратилась в головокружительный омут, куда было так бесконечно, так всеобъемлюще сладко, и так единственно правильно – падать… лететь…

Он опомнился и понял, что у него всё стоит, и что он весь потный, и ему жарко. Он сел на топчане. Прислушался. Бубнилда молчал. Давно я его что-то не слышал, подумал Фенимор, и позвал осторожно: эй, Бубнилда, ты тут? Бубнилда засопел недовольно, не отвечая, сдерживаясь, терпя, но потом всё же сказал: да тут я, тут. Но разговаривать не буду. Сам теперь. И замолчал, таким молчаньем, что было ясно, что замолчал накрепко, и плевал он на провокации.

Ну и ладно, сказал Фенимор. Жив, и хорошо. А что молчишь, так тоже хорошо, подколов мне сейчас не хватало. Тяжело мне, Бубнилда!

Всё это он сказал зря. Причём, он заранее знал, что говорит зря. Точнее, он специально всё это сказал.

«Я тебе сколько раз говорил, идиотина, – взорвался Бубнилда, – вторая комната тебе нужна! В одной у тебя будут Майка с Катёнком, а в другой и будешь жить половой жизнью, потому что ты уже большой! И Майки уже очень, очень давно нет! Это вредно! И секс без дивчины ты сам знаешь, чего признак!»

Разумеется, Фенимор взбеленился, чего он, собственно, и добивался, но заткнуть Бубнилду не успел: в дверь незнакомо и очень неопасно постучали. Сразу всё встало на свои места. Бубнилда отъехал, Фенимор отъехал за ним следом, выпустив вместо себя трекера.

Трекер плавно и бесшумно снялся с топчана, по пути к двери вооружась, присел у косяка и негромко спросил в ладонь⁷:

– Кто там?

– Курьер, – откликнулся мальчишеский голос. – Окраинная, восемь, квартира три. Свержину Вадиму. Карточка. Ответ не требуется.

Противник не фальшивил, был один, стоял прямо у двери спокойно, прямо. Трекер встал, держа пистолет у бедра, открыл замок, резко, но плавно потянул дверь на себя.

Неоднократно виденный в городе мальчишка. Со школьной сумкой через плечо, в обрезанных джинсах, кедах и хоккейной каске.

Наверняка ведь он звонил в велосипедный звоночек, въехав во двор, и наверняка девчонки с ним болтали.

А ты тут психоанализировал свой одиноко торчащий член, анализатор, и не слышал вокруг себя ни хера, турист ты. Бери тебя голыми руками.

Мальчишка ждал, вытянув перед собой голые руки. Трекер включил предохранитель, положил пистолет на полочку между зимними шапками и уступил место Фенимору.

– Извини, парень, – сказал Фенимор. – Не ждал никого.

– Да ничего, – ответил мальчишка. – Главное, не делать резких движений. Известное дело. Вы – Свержин.

Не вопрос.

– Были знакомы? – спросил Фенимор.

– Видел раньше. Карточка вам. Ответа со мной не ждут.

– Ну давай.

Мальчишка протянул ему солдатский незапечатанный конверт с визитной карточкой внутри, безошибочно найдя послание в своей сумке. Полгода назад в Институт привезли какую-то безумную электронную типографскую машину – печатать цветные карты, научные труды в обложках, а также городскую газету. Это было событие, и, естественно, весь город на этой машине первое время, ездил (как раз через продажных газетчиков), пока не наигрался со всеми этими семейными и несемейными плакатами. Но визитки прочно вошли в привычку и обиход. Теперь считалось хорошим тоном общаться через курьерские артели именно при помощи визиток. Даже военные писали друг другу приказы на визитках. Стояла очередь на единственный в Предзонье сборник упражнений по каллиграфии.

Фенимор заплатил мальчишке не сходя с места, благо куртку повесил на вешалку, а не бросил, как обычно, в комнате. Мальчишка отдал ему честь американским манером и бесшумно посыпался вниз по лестнице.

Фенимор вернулся в комнату и сразу услышал, что пацан разговаривает с путанами. Оттянув пальцем ламель, Фенимор досмотрел, как закончился торг, и как пацан, ведя свой велик с одной стороны себя, гордо уводит матерински улыбающуюся тридцатилетку с другой, усмехнулся и достал из конверта карточку.

Коростылёв, суперскурмач. Так. Дроля-Дролечка. Рейтинг восемь набок.

Оборотная сторона была заполнена мельчайшими растопыренными вкривь и вкось, но чётко читаемыми буковками. «Уважаемый Вадим, настоятельно прошу о встрече в ближайшее воскресенье. Насчёт официальной работы. НЕ ИНТИМ! Прошу также ответить отказом казахам, когда они на вас выйдут».

Твою бога душу мать со всеми присными и государственной думой впридачу.

Фенимор уронил карточку на пол и, падая на топчан, успел вспомнить, что сейчас снова себе что-нибудь ушибёт об него, успел подставить руки, взбил подушку, вытащил из-под себя одеяло, поцеловал своих девчонок, повозился, устраиваясь, укрылся с головой и намертво уснул.

Когда он проснулся, было так же светло.

Из дома он вышел около пяти, налегке, выпив два яйца с перцем, в перед тем аккуратно исполнив «житкуровский» древний ритуал со спичкой и ваткой. На Угловом КПП (в забор изначально не установили одну секцию, затянули прореху колючкой с калиткой на деревянных брусках и поставили полосатую будочку для часового-стрелочника) очереди на выход почему-то не было. Стоял, прислонясь частями тел к бетонной части забора, клюющий носами патруль из трёх командировочных омоновцев, у будочки курил местный скурмач, инопланетянин, прапорщик Мелентьев.

– Нарушать, бля, бедованин? – спросил он Фенимору приветливо. – А чего, бля, припозднился? Все уже, бля, прошли проходную.

– Прямо все? – спросил Фенимор и прокашлялся. – Ну так пожелаем им удачи в труде и обороне.

– Проходи уже, бля, – сказал Мелентьев, хохотнув. – Не тормози, раз ходила. Видишь, прикомандированные уже и думать что не знают… А ты, видать, не слыхал ещё?

– Про что?

– Да вообще. Да сам узнаешь. Давай, проходи.

От города к Зоне по степи вела хорошо протоптанная дорожка длинной девять километров. Весной и осенью тут была, конечно, слякоть, а благоустраивать её, засыпав хотя бы гравием, начальству, конечно, было ну никак, потому что ну как объяснишь, если кто приедет из Кремля. Гражданам с пропусками полагалось пользоваться прекрасными дорогами от Центрального КПП и от Институтского. Там ходили автобусы и кипела официальная жизнь. Но жизни, если она есть, не важно, официальная она или неофициальная, и, достигнув неторопливо небольшой природной ложбинки в полукилометре от Углового, кипение не хуже можно было обнаружить и здесь. Здесь была стоянка бомбил. Бомбил в Беженске было три артели, в том числе и от Петровича, и каждая на Угловом КПП имела по месту, то есть, по одной «бомбе», два ЛИАЗа, и у Петровича был красно-белый пафосный «Икарус-256», который он купил в Волжском, у пьяницы-начальника городского автохозяйства. Чтобы обходилось без конфликтов, дежурные бомбилы выезжали со стоянки одновременно, в пять пятнадцать утра, поделив скопившихся ходил и прочих пассажиров поровну, а опоздавших получасом позже подбирала четвёртая «бомба», общая на три артели.

Уже сверху Фенимор понял, что почему-то опоздал. Он проверил время: да нет, десять минут шестого. Резервная «бомба», знаменитый «выживший» КаВЗик без крыши, стоял с работающим мотором, в нём сидели четверо. Водитель, «киреевский» бомбила, пил чай из термоса под пластиковым навесом. Фенимор подошёл к автобусу, поднялся на борт. Пассажиры были знакомые, целая артель ходил «от Сохатого», упакованная на дальний выход, сидела в открытом салоне. Андрей Малинов, Гоша Хлопс, старичок из собачинских пенсионеров по прозвищу «Проделки Фикса» и правая рука Сохатого, очень рейтинговый трекер Гриня Платонихин. Фенимора вразнобой поприветствовали взмахами и гомоном все, кроме Грини, который из-под прикрытых век мазнул взглядом фениморовы майку под тёплой курткой, джинсы и кроссовки на шерстяных носках и отвернулся. Проделки Фикса тут же спросил:

– Фенимор, а где все-то? Пришли, а все уже укатили? Кто дал такую команду расписание менять?

– Сам в шоке, дедуль, – ответил Фенимор, садясь.

– И ведь правда, никаких объяв по нашим, – сказал Хлопс. – Странно. Старшой, может, всё-таки отобьёмся сегодня? В непонятку выходить. Не по-божески это.

– Сиди, – сказал Платонихин безразлично, не оборачиваясь. – Задача тебе такая – сидеть.

– А у бомбилы интересовались? – спросил Фенимор у Проделок.

– Он сказал, уехали без пяти пять полупустые, – охотно сказал Проделки.

– Странно, – сказал Фенимор. – Ну, ладно.

Он уселся поудобней и притворился дремлющим⁸.

Выехали по расписанию, протряслись по степи, облагороженной мусором и камышовыми ирокезами в микроериках. По пути Фенимор (и остальные) отметили, что пешеходов, идущих к Зоне, нет совсем, а вот от Зоны народец к Беженску двигался, то тут, то там виднелся, и даже кучно. Достигли конечной по расписанию же, в двадцать пять минут седьмого. Автобус остановился. Его старшие братья и венгерский кузен стояли рылами к Беженску, и в них лезло прямо вот много людей, человек тридцать. И человек двадцать вразброс встретили по пути сюда. То есть практически все действующие трекеры нынче утром решили протабанить, оказывается.

– Григорий Николаич, – сказал Проделки Фикса. – Не будет нам пути сегодня.

– Встали, взяли снарягу, вышли за мной, – сказал Платонихин.

Фенимор продолжал сидеть, пока «сохатые», ворча, выбирались с тюками из салона, сходили наземь. Гриня Платонихин никогда не выходил в Зону через бар, и сейчас его группа резко дала налево, к «сотым» вышкам, где, вероятно, у них была машина. То, что сегодня у Платонихина был выходной, следовало иметь в виду, ни на секунду не забывать. Не было доказательств, но очень было похоже, сильно чувствовалось, что не только ништячничают «сохатые» с земли, что в Зоне грабят и убивают они.

Бомбила вопросительно обернулся. Фенимор вышел.

Спрашивать никого ни о чём по пути он не собирался. Никаких стоп-сигналов чуйка его не подавала, предполагаемая облава (а чем ещё объяснить сегодняшний исход?) не смущала в принципе, вчерашняя визитка от Дроли Коростылёва с событиями не ассоциировалась также. (С другой стороны – не намекнул ли бы Коростылёв нужному человеку об облаве накануне её? Нет, не облава это… Да и с чего вдруг облава, кто мог приказать?) Фенимор замедлил шаг. Он был уже рядом с автобусами, уже пару раз кивнул в ответ на приветствия знакомых. На него смотрели как-то необычно, это было явно. А некоторые прятали глаза. Но под ложечкой решительно ничего не подсасывало. Не предчувствие, а неприятное чувство было, земное, неопасное, просто от вида происходящей непонятки.

– Вадим! – окликнули его.

Это был Костя Малинов. Сидел Костя на корточках поодаль, свесив огромные руки с колен, сцепив коротенькие пальцы задом наперёд. Между ног у него была образована целая лужица от плевков, окурки топи не хочу. Фенимор свернул к нему.

– Фенимор, это там «сохатые» в степь по*****и? – спросил Костя. – Братец мой, козлина, с ними?

Братья насмерть поссорились на прошлый Новый год. Фенимор знал причину, и она была настолько, с его точки зрения, смехотворна, что он всерьёз ожидал настоящего братоубийства. Помириться, поссорившись из-за разночтения в какой-то там книжке братьев Стругацких, невозможно. Нет оснований для примирения.

Не отвечать или врать оснований не было.

– Да.

Костя длинно сплюнул в свою лужицу.

– Нельзя же сегодня в Зону, куда этот козёл попёрся, видит же, что творится… – пробормотал он.

– А что тут творится, Костя? – спросил Фенимор.

Костя замялся.

– Что ты мнёшься, ходила? – спросил Фенимор.

– Да вот конкретно тебе трудно сказать, понимаешь, – сказал Костя, плавно поднимаясь с корточек в рост. – Там, понимаешь, Вадим, дело такое, друг твой умер. Короче, сочувствую.

Кто? Меликс? Фенимор ждал. Кто? Весёлой? Магаданчик? Туранчокс? Никого из наших на выходе не было, а Весёлой сторожит Барбоса у кладбища, не мог он уйти оттуда, не по плану… Не Ольга же… Или опять убийство?!

– Ну, в общем, Николаич умер ночью назад, – сказал Костя с искренней неловкостью, оборвав то чёрте что, Фенимору представившееся после слова «убийство».