Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц)

Мантяй кивнул.

– Ты куришь?

– У меня нету, – сказал Мантяй. – Сказали нельзя, надо терпеть.

Куда и когда делась сигарета, прикуренная в кабине, Алёшичев не помнил начисто. Он даже под ноги себе глянул. А сигарета была во рту. Да ещё и прилипла к губе. Отлепив её слишком резко, Алёшичев содрал с губы кожицу и выругался.

– Держи, угощаю, одну можно, – сказал он, зажёвывая ранку. Мантяй весь подался к протянутой капитаном разорванной пачке «астры». Капитан подставил ему свой окурок. Мантяй затянулся и начал кашлять.

Капитан вытащил карту.

– Газ этот по полигону слоями распределён, – сказал он доверительно. – Концентрация слабая. Вот ту, где мы сейчас, его почти нет, газоанализатор не определяет его. Но он космический, и на всех людей действует постоянно, пока мы в нём, но на всех по разному. Понимаешь?

Кашляя, давя кашель, и затягиваясь одновременно, Мантяй кивнул.

– Как тебя зовут?

– Кха… Кхе… Кхеша!

– Как Смоктуновского?

Мантяй закивал. Все другие поминали попугая из мультфильма.

– Наша с тобой разведка имеет задачей достигнуть района Старой Двойки, Кеша, – продолжал капитан, плюнул на свой окурок и сунул его в карман, взамен достал карту из-под отстёгнутой пазухи химкостюма. – Вот смотри. Мы сейчас вот тут. Через полкилометра будет поворот направо к первой «Десятке». Но газ на нас действует на всех, кроме тебя. Мы все, кроме тебя, всё сейчас видим как в тумане. Это не опасно, потом сразу пройдёт, но пока вот так. Понял?

– Как куриная слепота? У меня у бабушки есть.

– Да, примерно как куриная слепота, – терпеливо сказал Алёшичев. Прикладом выбью ему все зубы, думал он. Солдаты подержат, а я буду прицеливаться и аккуратно бить, не сильно, просто чтобы зубы ему все сломать. А потом, пока сыр да бор, найду этих уродов, кусков Башкалу и Камнева, куплю у них всю гонку, сколько только у них будет, и один её выжру. – Слепота куриная… Так вот, у тебя её нет. У тебя такой как бы организм. Вернёмся, я, пожалуй, подам рапорт об этом. Что ты феномен. Ну что ты крутой, организм у тебя уникальный.

– Я понял, феномен, – сказал Мантяй, разглядывая карту. Посмотрел влево. – А я вижу. Там цеха такие огромные, и вышка круглая, правильно?

Туман там был, куда он пялится. Сплошной туман. Не обычный, как дым, а похожий на комканную бумагу. Сухо было в глотке у капитана Алёшичева. Как там в этой книжке про дьявола? Что-то сосало сердце. Очень точно. Что-то сосёт мне сердце. Но что делать? Пуля в затылок за штабом за неисполнение приказа – это не шутки. Это реальность. И доказывай остервеневшему от повального дезертирства генералу с пистолетом, что незаконно он тебя шлёпнул. В день до тридцати человек в загазованной зоне гибнут, в список потерь тебя внести – только кнопкой авторучки щёлкнуть.

– Надо, Кеша, тебе, в общем, продолжать проводку машины, – сказал Алёшичев. – Тут полкилометра до поворота, а там до точки поставленной задачи четыре километра всего. Боевое задание. Ты как, сдюжишь? Спешить не надо, времени до вечера навалом, ещё и одиннадцати нет. У тебя часов нет?

– Нет.

Алёшичев снял и отдал Мантяю свои часы.

– Тут и компас есть, если что. В общем, рулишь нами. Твоя команда – закон. Если почувствуешь запах не такой, или туман увидишь, или что другое – что угодно, лужу, молнию, снег начнёт от земли так подниматься в воздух – руку вверх, мы стоп, а ты герой. Понимаешь?

– Сделаю, – глухо и торжественно сказал Мантяй. Капитан хлопнул его по плечу.

– Курить не оставляю, запрет в силе. Ну да в боевой обстановке это нормально, верно, Кеша?

– Верно, – глухо сказал Мантяй. – Сделаем, товарищ капитан.

– Анатолий Алексеевич мне говори. Дождись, пока заведёмся, и возобновляй движение. Про гайки не забудь. Кидай метров на десять-пятнадцать и смотри за ней.

Мантяй серьёзно кивнул. Ничего он про эти гайки так и не понимал, но всё равно кивнул. Дело есть дело. Он был преисполнен. С ним разговаривали, на него полагались. Он феномен. Наконец-то разглядели, твари.

Закончив мотивирующий митинг, капитан Алёшичев чуть было не допустил страшную ошибку: он повернулся к строительному воину спиной и даже сделал два шага по направлению к машине, то есть, чуть было не вернулся к ней, чуть было не вернулся назад. Он резко остановился, глубоко вздохнул, подумал и подался к обочине, махнув призывно рукой водиле. «Шестьдесят шестой» шагом тронулся, Алёшичев дождался его, забрался в кабину на ходу. Его так и подмывало сказать: «Чутьбылобляненазад!», но он сдержался. Он подышал из баллона кислородом, постучал пальцем по пульту выносной газосигнализации, приделанному к передней панели, затем включил микрофон и сказал в него: «Химики, замеры делайте непрерывно, не сачковать! Отбой связи».

Спина долбанного, за пять минут выжравшего все нервы рыбинского говнюка покачивалась в десяти шагах впереди в белой мгле. Надо же, тумана он не видит, думал Алёшичев, дыша кислородом. Сейчас об этом некогда, конечно, но это, конечно, очень интересно, если, конечно, не лезть внутрь, в суть, в поле, а сидеть, например, в штабе, как генерал или там Рыжков-плакальщик. Или тот лысый академик. Но какого же размера был этот айсберг? Артур Конан Дойл, сплошной, так точно. И ведь кому-то же надо лезть внутрь, понятное же дело… Но куда делись трупы? Вот вопрос вопросов. Где трупы? Тысячи же, десятки тысяч пропали! Погибли – ладно, бывает, природный катаклизм, но ведь полгорода пропавших, и все, кто был в степи! И где хоть один труп?! Машины брошенные – есть, посты брошенные – есть, целые штабеля брошенных вещей, оружия, – но ни одного трупа. И ни одного выжившего. Только те, кто успел выскочить из города между началом, красными этими кольцами над полигоном и концом, зарницей этой жуткой радужной на всё небо…

А с глазами эта херня – ну что это такое? У одного есть туман в глазах, у другого нет, одних рвёт всю дорогу, как на пароходе, а у других пневмония за день проходит, как у рядового этого, как его, пса… У рядового Пёсьева. Нет, нам недаром день за три идёт тут, и тройное жалованье. Сгниём же все потом за год… Так хоть бы родных разрешили отправить по родственникам, подальше отсюда! Нет, целый городок-госпиталь развернули, проверяют поголовно… «Химики, радиоконтроль», – сказал в микрофон Алёшичев. Динамик гавкнул, из него раздался искажённый мальчишеский голос: «Норма, товарищ капитан!» – «Вести журнал наблюдений! Отбой связи, продолжать контроль».

«Сто метров до поворота, вон будка на обочине, знаю её», – произнёс старший сержант. Алёшичев отложил маску, присунулся к лобовому стеклу, всматриваясь.

На правой обочине устроена была небольшая остановка, обозначенная маленькой полосатой будкой для регулировщика. Пустой. Выплыл такой объект цивилизации из тумана. Чёрт его знает, зачем они были натыканы по этой бетонке и, главное, почему через неравные промежутки. Рыбинский феномен у будки остановился, оглянулся. Будка, мол. Капитан задержал дыхание, открыл окошко и замахал рукой: вперёд, вперёд, дорогой ты наш товарищ Кеша, вперёд!

– Вообще о******т гуси! – подал голос старший сержант. Если бы он сейчас промолчал, то лопнул бы, а сказать было нечего, кроме как сотрясти вселенную какой-нибудь непререкаемо верной банальностью, лежащей поближе.

Товарищ Кеша зашагал. Машина следовала. Будка медленно проехала мимо, уехала за спину, и как только она скрылась, точка такая событий, «будка скрылась из поля зрения», вдруг – Что-то Из Книжки Про Дьявола перестало сердце капитана сосать. Образовалась этакая пустота вокруг сердца. Как умер кто-то близкий, первые минуты, когда ты узнал об этом. Гусь прошёл по моей могиле, подумал Алёшичев, и тут же поправился: гусь прошёл по моей открытой могиле. Это было озарение, совершенно точное. Но опоздавшее.

Не совершив одну ошибку, капитан Алёшичев был внутренне готов совершить другую. Ведь он не в первый раз был в разведке, он выжил уже четырежды, и само по себе наблюдение, что все странные места с молниями, глушащими на выбор любого невезучего в цепи, увеличенной силой тяжести, размазывающей переднего в кашу, воздушными вихрями, разрывающими людей на части, все эти невидимые места обязательно обозначены какими-нибудь продуктами земной цивилизации. Ящиком с консервами. Кучей битого кирпича. Обвалившимся сто лет назад капониром. Ржавым остовом тракторного мотора. Или вот такой полосатой пустой будочкой, велением устава созданной для утончения издевательства над озверелым, – от майской асфиксии жары, от мокрой простыни осеннего ветерка, от стальной зимней пурги, от африканской пытки летней мошкарой – всеми забытым солдатом-регулировщиком.

Капитан Алёшичев, в прошлой жизни – командир группы подвоза и заправки горючего «правого старта» 9-й площадки не хуже любого сапёра знал, что такое боевая ошибка и сколько она стоит. Знал, что перейдя черту ошибки (щелчок механизма поджига детонатора, хлопок сорванного вентиля на горловине клапана дренажной магистрали), ты можешь, конечно, рыпнуться, и даже обязательно рыпнешься, ибо надежда есть главный человеческий безусловный рефлекс, но лучше потратить эти полсекунды по их назначению: сказать «Бля, всё, п****ц!»

Алёшичев рыпнулся.

– Атаев… – сказал он. Поздно. Что-то Из Книжки Про Дьявола больше не церемонилось, с размаху впилось в сердце зубами. Алёшичев почему-то ждал (надеялся?) чудовищного хлопка гигантской чугунной сковородой усиленной гравитации по кабине, убивающей мгновенно, и успел удивиться, что передние колёса нависли над замаскированной бездной, и успел ужаснуться, а потом мысль о какой-то реке почему-то пришла в голову, мешая отдать безнадёжные команды «стоп» и «полный назад», мешая даже выругаться. Потому что – глубоко. Наверное реки бывают очень глубокими, потому и река, а моря Алёшичев никогда не видел, так сложилась его жизнь. Не повезло ему увидеть море. Но повезло в другом – Беда-Зона бесконечной своей, хотя ещё и незрелой, властью дала не полсекунды после щелчка, а две.

– Э? – переспросил Атаев, гордый горский водитель. «У меня дом свой, видеомагнитофон и тринадцать кассет к нему, товарищ капитан, мне всё по жизни пох!»

– Всё, Атаев, п****ц, – сказал Алёшичев вместо остального, бесполезного, сказал правду, и на лобовое стекло прыгнул со скоростью смерти бетон, а Атаев, человек с очень быстрой реакцией, ещё кричал, топая по педалям, дёргая рычаг скоростей, но ничего уже было не нужно, ни рычаги искать, ни педали беспокоить, ни кричать: кричи, не кричи, попались. Но я тоже буду кричать, потому что необходимо же выразить как-то своё отношение… Свой протест. Бетон (с огромным количеством трещинок, забитых изморозью, и вот следы подошв рыбинского феномена прямо в лицо летят, это мы на них летим, в бетоне невидимая яма, хотя это вполне целый бетон, трещинки поверхностные, а мусора много, даже на самом чистом полу если лежишь, всегда замечаешь много мусора) ворвался в кабину, не разбив стекла, и Алёшичев и Атаев сжались на сиденьях в ожидании удара, обрыв ведь был как в пропасть, аж невесомость прыснула холодом в пах, и вот всё, чернота, яма, нет, ещё падаем; вода?! Не вода, но дышать нечем, тонем, тонем, тонем в земле, заживо хоронят, нас всех заживо хоронят, мама, мама, мама-а-а!

За спиной Мантяя грянул многоголосый страшный визг.

Мантяй подпрыгнул на месте, ноги подвернулись, и он упал. Грыканье мотора «шестьдесят шестого» оборвалось, но визг, вой и выкрики в несколько (в пять?) глоток усиливались, усиливались ещё и ещё, набирая мощь и ужас, и откуда-то – дыхание. Как так долго можно кричать?

Мантяй вскочил на карачки, и на карачках же развернулся налево кругом. Видимость оставалась прекрасной, как есть всё было видно. Но с машиной что-то одновременно и происходило – и произошло, хотя понять происходяще-произошедшее Мантяй до конца не смог, ни сразу сейчас, и никогда потом.

Из бетона (там, где должна была стоять – ехать – машина) торчала как бы пирамида с метр высотой. Это первое. Но это была не пирамида, а кусок борта, крыши и задней стенки кунга. Как будто машина провалилась (в бетон) в воду (в бетон), оставив на поверхности только маленькую свою часть, треугольничек себя. Это раз.

Одновременно, если, скажем, моргнуть или протереть глаза, или хотя бы чихнуть, – пирамидка оставалась, но возникала и машина целиком над ней, и эта машина ехала, стоя на месте, как по соответствующей уставной команде «на месте ехай марш!», и нормально горели фары… А потом если чуть повернуть голову – опять машины нет, провалилась, и только кусок от неё на поверхности из бетона, прозрачно побеленного изморозью, торчит. Это два.

А снова моргнуть – и опять машина целая едет на месте. А потом опять только задний кусок, пирамидка. И – раз, и – два. И раз, и два. Раз-два, раз-два.

– Ма-ма-мам-ма-ня.

Как под лёд ушли… Как пальцем в стрептококковую эктиму попали… (Слов таких Мантяй не знал, но стрептодермии накушался на всю жизнь, протыкал на целую фалангу себе в шее дыру.) Как ночью ногой в открытый люк канализации…

Почему они так кричат, почему они всё ещё кричат, ведь их же засыпало… завалило… Провалились…

– Мамочка, – повторил Мантяй. Видение Тамары в ночной рубашке, сонной, горячей, душистой, открывающей ему дверь ранним утром, возникло перед ним, он отогнал его, помахав однопалой рукавицей перед лицом. Я же один, я не смогу их вытащить. Задний борт же глухой, они уже под землёй, если они провалились, там же жижа должна быть, на яму непохоже, как под лёд провалилась машина, и края сразу затянулись… Как они кричат. Почему? А я жив.

А как я не заметил этой ямы, я же прямо по ней прошёл?! Я феномен потому что.

Приближаться к машине он не собирался, не-ет. Ему на ноги-то было страшно встать. Когда ты на тонком льду, надо обязательно ползком… Каждый рыбинец знает это. Интересно, где мои коньки? Сколько я про них не вспоминал, сто лет, лет пять. От Кораблестроителей до Волги три минуты, прямо в коньках из дома бегали. Если влетел на тонкое, то надо сразу лечь, всё. Блин, опять машина на виду вся, и колёса крутятся на месте. Раз-два, раз-два… В глазах двоится, может? А-а-а, это же газ! Если газ тяжёлый, он по земле тянется, я лёг и надышался. Вот и мерещится. Ни фига себе, как я феноменально просёк это! Как они кричат… Я им не смогу помочь, меня уже мутит от газа. Противогаз.

Мантяй сорвал с шеи и отбросил мешающий, путающий руки автомат, и начал рвать на боку клапан противогазной сумки. Встал на колени, рукавицы, сорвал их, попытался натянуть шлем-маску прямо на шапку, сбросил шапку, ободрал нос, но натянул, лоб весь свезло, сжало, и он задышал, чтобы провентилироваться, выгнать из груди и головы космический угарный газ. В общем, защищал себя. И вроде бы, действительно, в голове прояснилось, машина больше не выпрыгивала, не тонула больше и одновременно на месте не ехала.

Утонула. Пирамидка. Надгробье.

Но люди кричали. Мантяй даже выделил голос капитана, так хорошо, так человечно с ним только что, пятнадцать минут назад, поговорившего. Нерусский старший сержант визжал, как резаный, нечеловечески. А капитан кричал, протяжно, не словами, но это был голос, а не визг. Человечно кричал утонувший в сырой земле на бетонной дороге добрый капитан. Из-под надгробья-пирамиды.

Эти два голоса были как бы подальше. А добровольцы и химики кричали в кунге, поближе, но не так громко, а как бы глухо из-под земли плакали. В кабине кричали очень остро, резко, а в кунге как бы им фоном служили.

Мантяй понял, что никто, даже генерал, не заставит его их вытаскивать. Вокруг машины и под машиной (раз-два, всё же, не помогает противогаз, опять раз-два, раз-два) была смерть, провал, ловушка, незасыхающая язва. Никакие приказы, никакой личный героизм, никакие верёвки не помогли бы, тем более, что верёвок никаких и нету.

Вот. Верёвки нет, подойти нельзя. Надо тикать, то есть, доложить. Вернуться и доложить. Рассказать. Приказано выжить. Принести важные сведения. Предупредить. Что вот такая вот херня. Как там говорил вчера на собрании генерал? Неизвестная природа явления. Такая вот херня неизвестной природы явления случилась с группой химической разведки. Один только феномен военный строитель доброволец Мантяев выжил и вернулся с важными сведениями. Накормить и отпустить Мантяева домой, такое предложение вносит командование. Предложение принять.

Главное, из автомата не стрелял, значит, не виноват.

Более-менее Мантяй пришёл в себя, чуть было не упав на повороте к цехам и строениям «двойки». Обочины тут были здорово разбиты, пришлось спотыкаться. И вот когда он споткнулся очень сильно и удержался от падения чудом, он остановился и очень ясно подумал: надо поточить. А то начинаю мёрзнуть, и вообще, бегу, куда глаза глядят, а мне же надо как-то назад идти, к людям, а не от них.

Он сточил сразу полвещмешка, за несколько минут. Рвал пластик, фольгу и целлофан зубами, сломал зуб, не обратив внимания, стройбат его болевой порог задрал до Плеяд. Жрал все эти мягкие сочные галеты, грыз куски макаронных плит с вплетённым между макаронами мясом, выдавливал в рот ореховое масло из пакетика, высасывал из тюбика повидло, сверху всего этого жуя сразу пять разных жвачек. Фляги у него не было, фляги почему-то были запрещены. Хотелось пить. Мантяй наскрёб снежка, слепил снежок, поел его. И успокоился. И успокоился.

Криков он не слышал, точнее, отфильтровал их. Нет их, никто не кричит. Тишина. После боя всегда тишина, как в песне. Все погибли, он выжил. Чудом выжил, не надо выделываться. Бог спас, как причитала однажды над ним бабушка. Хрен с ней, с феноменальностью. Просто повезло. А сейчас он набирается сил для возвращения с донесением. Одет тепло, обут тепло, день ясный, и не Арктика какая вокруг, а Астраханская область, к вечеру куда-нибудь дойдём. Горбик на дороге мы не видим, криков не слышим, как зовут капитана ещё помним, а как остальных – уже нет. И хорошо, всё.

Ему вспомнилась карта. Он здорово намусорил вокруг себя, и на фоне мусора под ногами ему вспомнилась карта, которой вертел перед ним покойный капитан Алёшичев. Она как будто плыла над мусором, ясно была видна на ней выделенная красным карандашом капитана бетонка, прямая, как кишка, и вмятину от ногтя, обозначающую вот этот поворот, Мантяй видел, как живую, ещё тёплую. Вкупе с обрывками воспоминаний от вчерашнего выступления генерала, вкупе с сегодняшними смутными личными ощущениями от езды в кунге, и, вместе с тем, не маная себе мозги азимутами, сторонами света и прочей географией для пятого класса, Мантяй нутром удивительно правильно определил направление «домой»: напрямки по степи ровно пополам между прямой линией бетонки и строениями Старой Двойки. (Группа капитана Алёшичева въезжала в Зону с астраханской стороны.) Там, за горизонтом, в двадцати-тридцати километрах и располагалась застава на краю села Отлогое Займище, граница Беды, где всех тошнит или пучит, а невезучих шарашит сразу кондратием.

На капитанских дарёных часах обе больших стрелки торчали из римской цифры XII наверху, и часа четыре светлого времени у Мантяя было только в путь.

Только в путь он и пустился. Сбежал с насыпи в степь и очень споро зашагал по ней. Идти было легко. У него было отличное настроение, и он ни о чём не думал ни о чём отвлечённом. Он был сыт и ему было тепло.

Не думал ни о чём отвлечённом, только о ходьбе, о кочках, о сугробиках, о заснеженных рытвинах, о проникающем под слишком короткие рукавицы морозце, о проволоке, торчащей из-под снега вон там, об куске какой-то электроники, торчащей из снега здесь. Он не думал о погибших и не думал об опасностях, не помышлял о локалях аномальных интенсивностей, отважно встававших у него на пути. Он их просто обходил, как будто видел, как видел ту же проволоку, те же кочки, те же куски электроники. Он бездумно обошёл: три «прокрусты», одну «кудыргу», одну «стиралку» и два «облома». Он прошёл насквозь: «китай», «чересполосицу», «мать-и-тёщу», «№ 20», непроходимый «кубик Рубика» и «приссыху», известную также под именем «королева дорожная». Про гайки и болты, выданные в количестве тридцати штук под расписку, не вспоминая вообще. Хочется написать «ваще».

И ни разу не отклонился он от намеченного нутром курса. К пяти вечера, когда уже смеркалось, он сделал по заснеженной степи почти двенадцать километров, пройдя больше половины пути.

Он миновал, не обращая внимания, и земные объекты: три военные «точки», две «точки» гражданские – кошары, одну заброшенную и одну вполне целую, прошёл, не заметив этого, по валу какого-то старинного стрельбища.

В шестнадцать сорок пять он спустился в древнее урочище Муськино, где сразу же и уткнулся, прорвав висящее здесь «зеркало», в прозрачную сияющую изнутри летним солнцем и вечной любовью стенку «рапидшара». Самого впоследствии знаменитого – из известных человечеству семи. (А всего их одиннадцать.)

Что случилось с ним тут, неизвестно. Хотя предположить и нетрудно. Он провёл рядом с «рапидшаром» несколько часов. Он пытался прорваться в него, кричал, умолял пустить. Он стучал по тёплой мягкой оболочке «рапидшара» прикладом автомата, он пытался вскрыть её консервным ножом. Пытался ввинтить в оболочку шомпол, процарапать им хоть дырочку. Если бы у него была лопатка, он попытался бы подрыть «рапидшар», попытался бы вырубить окно, хотя бы с кошачью голову, хоть и не было у него ни лопаты, ни волшебных пузырьков с надписями.

У него ничего не вышло. Автомат отскакивал, консервный нож был глупостью, шомпол проникал в «рапидшар» на всю длину, но выдавливался обратно, стоило ослабить давление. Он обошёл «рапидшар» сотню раз, вытоптав в мерзлой земле почти слякотную круглую тропку. Лучше бы он сразу, не обращая внимания на содержимое, минул гитику, словно раньше заброшенную кошару. Есть вполне осязаемое убеждение, что он сумел бы выйти живым со своего первого выхода, и есть довольно большая вероятность, что его отпустили бы домой, потому что специальный приказ Язова не был легендой, несколько десятков добровольцев срочной службы действительно были досрочно уволены в запас в тот, первый год Беды… Мантяй, Кеша Мантяев, восемнадцати лет и трёх месяцев от роду, восьми классов образования, недоученный монтёр пути в депо подвижного состава местного ЖБИ, так и не научившийся ни с двух ударов вбивать костыль в шпалу, ни с десяти, никчёмный человечек из заводского района Рыбинска обладал не просто хорошим или отличным чутьём для Зоны. Он был феноменом, уникумом, капитан Алёшичев никогда в жизни не был так прав, как угадал с Мантяем. Девяносто процентов таинственных механизмов неизвестной природы Зоны, Беды-Матушки, ещё диких, нестабильных механизмов, Кешу Мантяева опознавали как своего, пропуская сквозь себя, подталкивая, обихаживая и даже подлечивая. Оставшиеся десять, непроходимые, смертельные, себя специально для него обозначали, чётко, показывали границы, пугали издали, не давали пересечь последнюю черту.

На планете жили в разные времена Зоны всего шесть человек с подобной психофизикой, но пятеро из них никогда в Зону не попадали, проживали себе вдали, а трое из пяти о Зоне и вовсе слыхом не слыхали.

Никто о гении не узнал, даже он сам.

Уже вечером, когда началась позёмка, а пронзительное звёздное небо первого настоящего советского космодрома затянуло ледяной хмарью, Мантяй, тщательно прицелившись, выстрелил из автомата в самое сердце сияющего мира «рапидшара», наощупь обошёл его с севера, выбрел, прикрываясь от снега голыми руками, из урочища, и, с размаха ступив в глубокую колею от прошедшей здесь несколько лет назад по распутице пусковой установки, вдребезги сломал пятку и лодыжку на левой ноге.

Около полуночи, ни разу не придя в сознание, он замёрз в этой колее насмерть.

Через какое-то время Матушка обнаружила его автомат, пометила его и установила на его базе гитику «колесо». «Колесо» хорошо обнаруживаемая визуально гитика, и трекеры, поднимающиеся к центрам Зоны с астраханской или (позже) спускающиеся к ним с казахской стороны, торили тропы сильно обходя «мантяевское колесо». Впрочем, разумеется, «мантяевским» его никто не называл, за незнанием обстоятельств.

А вот «рапидшар» и, главное, выстрел Мантяя, в Зоне звучал очень долго. Собственно, всегда.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Любимов-1»

Отрывок, диктофонная запись

– «Шекспировский рапидшар»! Конечно. Он же для трекеров вроде алтаря. И долго был общедоступен. И от Астрахани, и от Беженска. Вы видели окнографии?

– Нет, к сожалению.

– И понятно, почему. Трекеры не любят их показывать. Хотя их довольно много, я лично видел три очень хороших. Тут нужны особые отношения.

– Расскажите, пожалуйста.

– Пожалуйста. В общем, есть такое место в тридцати земных километрах от Капустина, в сторону Казашского угла.

– Казахского.

– Казашского. Не путайте, Симеон, морду не набьют, но уважать не станут. Этот район сейчас подрастянуло, там с девяносто четвёртого развалились несколько западен на несколько сотен кэмэ в каждой, но пройти к «Шекспиру» можно и сейчас при желании. Значит, «рапидшар». Представьте, вы презерватив водой налили и на землю его положили. Получилась у вас такая здоровенная круглая лепёшка, как голова сыру. Размером… Ну, с цирковую арену, чуть больше, чуть меньше. К созревшему «рапидшару» непременно лепятся со всех сторон гитики, так что подойти вплотную можно только с одной стороны. Мы на сегодняшний день знаем четыре «рапидшара», это правило для всех общее, кроме «Шекспира»… «Шекспир» – отвязанная гитика. Есть «Чёрный рапидшар», прямо на плацу Старой Двойки, есть «Пустой» немного не доходя Ахрёмино, и у самого Эльтона есть «Эльбрус». Очень красивый.

– Но мы про «Шекспира».

– Но мы про «Шекспира». Я не зря сравниваю с презервативом. Оболочка мягкая, пальцем продавливается, но палец отпустишь – ни следа не остаётся. И внутри «Шекспира» – кусок рая. Серьёзно. Кусок рая. Объёмный кусок некоего водоёма, то ли пруд, то ли озерцо маленькое, а может быть, речная заводь, за деревьями непонятно. И пляж к водоёму приложен. А на нём два человека.

– Живые люди?

– Вы слушайте. Юноша и девушка. Лет шестнадцати. Вот, ей-богу, Семён, не могу про них сказать иначе: именно юноша и именно девушка. Чистые, незамутнённые, свежие, прекрасные, влюблённые, вот только такие слова, и самый тупой ходила иначе не скажет про них, пока в словаре не посмотрит. Через «Шекспира» сейчас проходят два общих трека, «Отлогое – Бетонка» и «Угол – Старая Двойка – Аэродром», остальные отвалились. И по отношению к обоим «рапидшар» расположен так, что ребята эти, внутри, видны только с одной точки. Как бы чуть с пригорка вид, пляж как бы ниже тебя, и ребята видны со спин, с дуги всего метра в метра в четыре. И они неподвижны, как объёмная фотография. Беда всегда умеет выбрать момент, когда спустить курок, знаете ли. Ну а тут, если продолжать аналогию, тут затвор спущен, фотоаппарата. Простите мне капельку поэзии, хорошо? И глупую улыбку простите, я ведь тоже человек. Но это очень красиво. Понимаете, там, в этом презервативе, всё таким светом, такой любовью, таким раем наполнено… Там царство, благоденствие, сияние жаркого, ослепительного, безмятежного… полудня. Под сенью древ. Этот, значит, юноша сидит на пушистой, мягкой изумрудной травке перед песчаной полосой пляжика… Разоблачается. У него майка на голове с какой-то надписью и номером, он её, стало быть, стягивает. Красные плавки. Рядом надувной матрасик ненадутый, просто расстеленный, и… чёрт, даже какая-то медовая, а не просто жёлтая, плетёная такая корзинка рядом. А из корзины, из-под крышки, торчит горлышко бутылки. Очень трогательно. Корзинка квадратная, не наша. И маленький красный швейцарский ножик с раскрытым штопором на матрасике. Там всё видно, от стенки «рапидшара» до всего парня пять-шесть метров…

– А девушка?

– Что? А девушка, трекеры прозвали её Джульеттой, входит в воду.

– И что?

– И всё, Шугпшуйц! Попросите своего Бармена показать вам окнографию.

– Но пуля-то здесь…

– Не перебивайте тогда. Видите же, слова ищу, без мата трудно. Понимаете, Матушка схватила её так, что поза поразительно… изящна. Фу. Пребывает в веках как… Как сама, блядь, чистота и непорочность! Особенно наше мужичьё её ручки умиляют. Они так запястьями прижаты к бёдрам, с отставленными ладошками. И ещё и пальчики отдельно отставлены. На левом мизинчике у неё колечко, должно быть серебряное. В воду она буквально на два шага вошла, но там, видимо, глубоко, и ей уже выше коленей. Тут ещё и щёлкнуло… Русые шёлковые волосы, блестящие, до самой попы, а на попе такие трогательные, не купальные, а кружевные розовые трусики с надписью, арочкой такой. «Lucky Friday», мама моя!

– Ох.

– И больше ничего, ничего, совсем ничего нет. И такое… такое доверие в ней, такая… эх! Лет ей четырнадцать, и мальчишка не старше. Солнце над пляжем в зените, ни единой тени, всё сверкает, и Джульетта, и вода, и трава, и песок, и проволока на горлышке бутылки, и нет ощущения давящей, нашей этой жары… и комаров нет, прямо чувствуется! Как будто надо всем этим райские арфы играют. «What A Wonderful World», блин. И сияющие синие с золотом стрекозы тут и там. И ни облачка на небе, понял, но одно облачко всё-таки есть. Там небольшой такой, с цветами, экзотический какой-то кустик рядом с парнем, с другой стороны, такой тоже райский, изумрудный, вот на нём и облачко. Белое, белоснежное платьице. Ситцевое, по-моему.

– Ох.

– Знаете, Семён, трекеры, бывает, у «Шекспира» часами сидят. Понимаете? Не пялятся. Не зырят. Не пасут. Не сеанс выхватывают. Внимают, понимаете? Иногда специально выходят к нему. Туда и обратно. Понимаете?

– Ох, похоже, уже понимаю. Серьёзно… А пуля?

– Не просто пуля. У неё имя есть. Пуля Пидораса. Её первым заметил, говорят, Гриня Платонихин. Трекеры на него сначала грешили, что это он выстрелил, с него станется, но он как-то… как-то доказал, что ли, что это не он, что даже он не смог бы такой пакости совершить… Да и по глубине выстрела, знаете, похоже, вряд ли он «Шекспира» обнаружил и два-три года скрывал. Он же один никогда не выходит… Да, скорей всего, так он и обосновал, мне только что пришло в голову.

– По глубине выстрела?

– Ну да, как ещё сказать-то. Какая-то сволочь выстрелила Джульетте в голову. Это несложно определить, место, откуда стреляли, только так определяется. Там же всего несколько шагов сектор обзора туда-сюда вплотную к оболочке, как ни ходи вокруг, говорю же. «Шекспир» как бы с тобой вместе поворачивается, а если несколько человек сразу ходят – инсульт некоторые получали от головокружения… Пуля, в общем, вошла в «рапидшар», и всё ещё летит. Как лётчик Антипов. И пуля нестандартная для Зоны, «пятёрочка», пять сорок пять. Старинная пуля, не позже восемьдесят девятого года… Искали ублюдка всем обществом, и всегда искать будут. Сразу, знаете, никто не похвастался, ни спьяну, ни по глупости, ну а потом, позже, никто бы и не признался бы уже, когда молва пошла. Скорее всего, самое вероятное, паскуду сама Матушка прибрала невдолге после его шутки стрельнуть в голову нашей Джульетте… Прибрала его Матушка, как мы тут, бедованы говорим, и даже сама смерть забыла его имя. А вот пуля, пуля имя получила.