Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

Поразительно, но капитан понял метания. Как прочитал. И объяснил:

– Прошу вас, Аркадий Натанович. Можете воспользоваться моим туалетом.

Вот это да. Капитан с личным туалетом! Горбачёв не у капитана ли этого на докладе был? И кто кому там докладывал? А вообще‑то похоже, что Горбачёв именно от него вышел. Вообще парень серьёзный, сразу видно. Этот бить по почкам не будет, это – интеллектуал. И не Штирлиц, не Мориарти. Что‑то новое. И сам бить не будет, и другим не даст. Просто застрелит. Здесь вообще по почкам не бьют, потому что бесполезная трата времени. Здесь – конечная.

Больше не рассусоливая, Стругацкий проследовал. За дверью собственно кабинета не было, там была прихожая. Дверь прямо (опять стальная), простая картонная дверь налево – санузел. (Как же дом чудно построен, ведь полное ощущение, что мы сейчас вышли за стену...) Вешалка‑пальма, капитанская приличная шинель на ней, шарф, на полочке – шапка. Хороший паркет. Корзина для мусора. Пустая. Чисто.

– Я вас не жду, товарищ Стругацкий, вы потом сразу проходите, дверь будет открыта, – сказал капитан. – Раздеться можете здесь, вот вешалка. Да позвольте вам помочь.

Стругацкий нахлобучил на вешалку свою шапку, пересовал из карманов куртки в карманы пиджака сигареты, портмоне и остальное, скинул куртку на руки капитану и бегом, в шарфе, скрылся в туалете, там сразу же уронил трость и заперся. Капитан аккуратно повесил куртку любимого писателя, проверил замок на входной, отпер кабинет, включил фиксатор нижнего замка, чтобы язычок не дал двери захлопнуться, прошёл внутрь и сел за свой стол, переживая момент. Первое впечатление от старшего брата, видимо, было общим для всех: впечатление огромности, в том числе физической. В документах этого не было, но росту писатель был едва ли не за два метра. Мало ли высоких людей? Нет, подумал капитан, тут дело в другом. Он как натопленная печка‑голландка. Большой и жаркий. Но и с трещиной какой‑то. Слишком тонкие ноги? Или болен не по возрасту? Надо было запросить всю его медицину. И надо будет. Капитан представил, чего стоил пожилому писателю путь от первого подъезда. Тут и добрый молодец запалится. А в предбаннике, там ведь даже стула нет. Собственно, весь последний час визита Горбачёва («Дохлых сусликов я вам ещё могу спустить! Но человек без головы! Что же это такое, товарищ Житкур?! Как же это так?! И с товарищем Язовым очень неудобно ведь вы... Что вы там ему наподсовывали, я не понимаю? Третий день человек то ли с давлением дома лежит, то ли пьёт без просыху! А у него парад!») капитан только об этом и думал: в предбаннике у шлюза нет ни единого стула, хоть кол им на голове теши, поставлю – утаскивают, а старик, написавший на бумаге половину всего о половине всего, только что хорошо пробежался по этажам, и сколько ему там стоять, пока Горбачёв обо всём расспросит – неизвестно. Но генсек есть генсек, его не выгонишь: ваше, мол, время вышло, товарищ Горбачёв, у меня другой посетитель. Вообще‑то капитан знал за собой, что выгнать‑то ему не слабо, но вот результат... И Андрей Витальевич сказал: «Горбачёва – береги!»

Обидно, что на идиотов в отделе пропусков, перепутавших подъезды, даже телегу смысла нет катить. Просто не поймут, о чём речь идёт.

Ладно, все живы, и живы будут.

Дверь кабинета распахнулась. Капитан тотчас встал. Стругацкий, щурясь под очками, оглядывался с порога, растирая мытые руки и покачивая влажным чубом. Шарф он снял, был в костюме, брюки были коротковаты, под пиджаком был пуловер поверх жёлтой рубашки. Из нагрудного кармана пиджака торчал колпачок авторучки.

– Прошу вас, проходите, присаживайтесь, товарищ Стругацкий.

– Так, – сказал Стругацкий, выдвинув челюсть.

Кабинет у капитана был поразительный, подстать сортиру с ванной и заграничной стиральной машиной. Большой кабинет, метров под тридцать, во‑первых. Во‑вторых, не было окон, ни единой щёлочки к свету божию. Во‑третьих, интерьер. В углу налево находился натюрморт из громадного, метров полутора в поперечнике, глобуса Луны и – вокруг глобуса набора каких‑то штативов, наподобие фотографических, нескольких погашенных ламп на ножках и уж определённо фотографического белого зонтика, и на телевидении такие же Стругацкий видал. Стены не соответствовали очень хорошему паркету, простой блёкло‑зелёной краской крашенные до середины, как в подъездах, и краска была старая, неровная, с облуплинами. Рейка, однако присутствовала и тут: примерно погонных метра три стены слева почти до потолка были этой рейкой покрыты, но не для украшения, а в качестве доски для ростовой аппликации, здоровенного коллажа из неких фотографий и картин. (На фоне этой аппликации стоял чайный столик, обрамлённый двумя стульями.) Стругацкий пригляделся.

Фотографии и картины, составляющие коллаж‑аппликацию, изображали спирали, во всех известных их, спиралей, природных и рукотворных формах. Галактики, моллюски, живые и ископаемые, винты, шурупы, огромный цветной плакат с блестящим ножом от мясорубки, взрывные схемы буровых установок, машинные реконструкции спиралей ДНК, квадратные цветные фото антициклонов и циклонов «вид с орбиты», пружинки, пружины и пружинища, – под сотню картинок и фотографий на кнопках и клею, и тут Стругацкий понял, что где‑то про подобную выставку читал, а ещё точнее, писал её, выдумывая и вспоминая виды спиралей, и, сообразив это, он впервые почувствовал интерес к ситуации, почти молодой интерес, с молодой злостью пополам. Досада и раздражение резко усилили интерес. Что это за выставка такая из моего сценария? Специально устроили? Но некоторые фотографии очень старые, уголки загнулись... а когда там сценарий вышел? Прошлой весной? Как его, пса, этот журнал... Но и с какой стати, собственно? Что тут происходит?

Л‑ладно, разберёмся, сказал он. А капитан молодец, стоит, молчит, ждёт, пока я насмотрюсь, так сказать. Освещение, прямо скажем, у капитана не очень, но сама по себе люстра‑вентилятор очень хороша должна быть летом, хоть и всего один плафон горит. Стой. Да стой же! Книги!

Стругацкий увидел книги. Кабинет был завален книгами! Их было так много, что сразу и не сообразишь. Стол капитана, чайный столик под стенной аппликацией, стулья у столика, и вся стена по правую руку от пола до середины стены –покрывали стопки разноцветных книг. И это была сплошь фантастика, и ни одной, так сказать, книжки советской глазом не определялось. Иностранщина. Новенькие нечитанные покеты, в пачках и разрозненно, и новенькие нечитанные хардковеры в запаянных целлофановых упаковках, и небитые лакированные с тиснением золотом футляры для особенных изданий. Комплекты собраний сочинений. Серии.  Альбомы. С грудями и бластерами. Тысячи две книжек разом, ей‑богу. Подобное зрелище Стругацкий видел прошедшим летом, но то‑то была Англия, специальная выставка‑продажа, в огромном павильоне, а оглушающее впечатление смазывалось предшествующим ожиданием неизбежного книжного пиршества... Но здесь... после всех этих лестниц... ментов с прапорами... под унылейшими сводами средоточия...

– Присаживайтесь, Аркадий Натанович, – повторил капитан. А ведь он молод, этот капитан, лет от силы двадцати шести на вид. А седой. Седой парень. Надо было Гага сделать седым. Перед столом – обычным канцелярским столом, дешёвым, правда, очень большим – стояло кресло, из тех, что ставят в фойе кинотеатров и залах ожидания побогаче, красное, квадратное, две твёрдые подушки из кожзаменителя под зад и под спину на массивных никелированных трубках конструкции. Удобно – не удобно, но – надёжно. Ладно. Мало ли от чего люди седеют.

Стругацкий прошёл и, кряхтя, уселся. Кресло стояло чуть боком к хозяину кабинета. Когда тот тоже сел со своей стороны стола, оказалось, что глаза хозяина и посетителя точно на одном уровне. Так. Стругацкий расправил усы, пригладил волосы. Ну‑с, вот мы и тут. Посмотрим, что тебе от меня надобно, острый седой парень. К чему мне товарищ Великий Могучий Утёс призвал прислушаться. Стар я уже одними‑то книжками заграничными очаровываться.

– Палку я забыл у вас в ванной, – выпалил он неожиданно для себя. – Буду уходить – забуду, как пить дать.

– Минутку, – просто сказал капитан. Легко поднялся, сходил и принёс трость, щёлкнув попутно замками на двери. Двигался он совершенно бесшумно. Как негр на охоте, почему‑то подумал Стругацкий, принимая трость и благодаря кивком. Сложил на рукояти руки и стал ждать начала. Стараясь не пялиться на корешки книг перед ним на столе. Тут был невиданный Лем, «Fiasko», издательства Suhrkamp, известный «двойник» Муркока, у Миши Ковальчука есть такой, целая стопа Ле Гуин («City of Illusions» сверху), и почему‑то на самом свободном пространстве – «Стажёры»‑перевёртыш... в очень хорошем состоянии, кстати, давно такого экземпляра не видел, острые уголки, золотая краска на переплёте даже не потускнела. (Опять часы, и тут часы.) Аг‑га, это у меня будут автограф брать потом, после предложения, от которого мне не отказаться. Надо кассету с «Отцом» обратно потребовать, две недели уже, сколько можно.

– Чем могу быть полезен, товарищ капитан? – сказал Стругацкий, позабыв, что слово себе дал молчать, если не спрашивают, ещё дома, ещё вчера, честное и благородное.

– Уважаемый Аркадий Натанович, – сказал капитан, глядя прямо. Помедлил. А потом проговорил буквально следующее: – Я почти год к встрече с вами готовился, ума не мог приложить, как вам представиться, как изложить суть дела так, чтобы не заставлять вас подписывать бумажки о сохранении государственной и военной тайны высшей категории секретности.

– Ничего не собираюсь я подписывать, – сказал Стругацкий тотчас, реагируя на главное, наизначительнейше наисамейше важное, ахлэллан. – Не нужны мне ваши тайны! Лучше уж сразу меня отпустите. Или там... Так. Я хочу быть совершенно однозначно понят, в общем.

Капитан кивнул.

– Понимаю вас. Но дела сложились так, что необходима ваша помощь. Остро необходима. Срочно необходима, Аркадий Натанович. Причём, говоря «ваша», я имею в виду не только лично вас, а «братьев Стругацких». Обоих. Профессиональная помощь.

– Борис Натанович тоже ничего не будет подписывать.

– Я это понимаю, понимаю... Хотите пить, Аркадий Натанович? Есть «Тархун», «Байкал», можно чаю заварить. Со слонами ещё.

– Спасибо, товарищ капитан! – сказал Стругацкий непоколебимо.

– Только скажите, в общем... Так вот, Аркадий Натанович, я, как мне кажется, всё‑таки нашёл способ объясниться с вами более‑менее полно, но не ставя вас в неудобное и ненужное вам положение. Тут есть другой риск, в том смысле, что вы можете воспринять происходящее как розыгрыш, идиотскую шутку, но у меня остаются хотя бы варианты... убедить вас. Вы согласны меня выслушать? Без никаких предварительных условий? Ничего не подписывая?

– А у меня есть, так сказать, выбор? – спросил Стругацкий злобно.

– У меня выбора нет, вот в чём дело. Я обязан вас заинтересовать и получить от вас – от вас, братьев Стругацких, – абсолютно необходимую мне – и не только мне – консультацию. Это служебная необходимость.

Тирада была очень веско произнесена, проклятое любопытство ворочалось, но надо было сразу всё расставлять на места и прихлопывать точками.

– Так вы даже не представляетесь сидите, молодой человек, а вам от нас, Стругацких, уже что‑то нужно! Поздно нас уже вербовать, капитан. Мы с вами в одном звании, между прочим. И никаких подписей и обязательств.

– Это не вербовка, Аркадий Натанович. И я, конечно, все возможные материалы и по вам, и по Борису Натановичу изучил, товарищ капитан запаса.

Возьми такого за рупь за двадцать. И ведь сам виноват, напросился. А то было непонятно, что дело он проштудировал.

– Что – вам – нужно? – спросил Стругацкий. – Прямо говорите.

– Мне нужна консультация, Аркадий Натанович. Точней, мне нужно нанять вас на работу. Ведомству, начальником которого я являюсь, необходима полноценная модель образования и существования на территории СССР «Зоны Посещения» из вашего «Пикника на обочине». Как это было бы в реальности. Вот в этой, в нашей реальности. Здесь, у нас, сейчас, в СССР, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. И мне нужно, чтобы вы – братья Стругацкие – эту модель создали. Как Бромберг свой «Меморандум» для Каммерера.

Стругацкий откинулся на спинку кресла и задрал подбородок так, будто пытался рассмотреть капитана из‑под очков.

– Вы сейчас серьёзно? – осведомился он.

Капитан не смутился ничуточки.

– Абсолютно серьёзно. Никаких провокаций. Я бы хотел, чуть перефразируя Каммерера, внушить вам тревогу по поводу нашей неподготовленности в вопросе образования на территории СССР зон, тождественных описанной вами в «Пикнике на обочине». Неподготовленности государственных служб и организаций. Внушить настоящую тревогу.

– Вы серьёзно? – повторил Стругацкий. – Целое секретное ведомство ЦеКа вот этим вот занимается?

– Очень плотно занимается. И зверски секретное ведомство, Аркадий Натанович. Я ведь даже фамилии вам своей не могу сказать, представьте себе. Зовут меня Кирилл.

Стругацкий снял очки и закусил дёснами дужку.

– Вы ведь понимаете, что это, так сказать, только на розыгрыш и тянет? – Он посадил очки обратно на нос и обвёл рукой круг себя: – На дорогостоящий розыгрыш, это я признаю. ЦеКа Кэпээсэс, Михал Сергеич собственной персоной прямиком от вас выходит... рекомендует вас... книжки такие замечательные у вас повсюду навалом, всё ГэБэ работало, наверное, скупало за золотые рубли. Луна в углу какая у вас замечательная, а уж декорация из нашего сценария на стене – так это просто высший сорт, чистая работа. Прекрасно сделано! Но вы серьёзно полагаете...

– Какая декорация из сценария? – спросил капитан удивлённо, и именно тут, из‑за этого неподделанного удивления, Стругацкий разом вдруг ему поверил.

– Вот эта, со спиралями, – сказал он, по инерции обличающе, и показал рукоятью трости.

С полминуты капитан смотрел на аппликацию. Было видно, что он и взял бы в толк, но информации недостаточно.

– Я не понимаю, о каком вашем сценарии идёт речь, Аркадий Натанович. Это было сделано до меня, не мной. Давно, несколько лет назад, я не знаю точно. Тот человек погиб.

– А как была его фамилия? – бухнул Стругацкий, потому что не знал, что тут можно сказать.

Капитан почесал бровь ногтем большого пальца. Брови у него были тёмно‑русые, без седины. Да, он походил немного на портреты Булгакова, складки от крыльев носа вниз, форма лица, всё это, конечно, Стругацкий давно проассоциировал, и даже какой‑то план действий наметил, как, значить, дать шутникам по заду, мнэ‑э, мешалкой… но вот это его, капитана, удивление про сценарий и спирали... Учат же их специально, вот что... Не терять бдительности! Да не может ему быть двадцать шесть. Что я – не видал нынешних молодых? Два слова не свяжут...

– У него была та же фамилия, что и у меня сейчас, Аркадий Натанович, – непонятно ответил наконец таинственный капитан на странный вопрос. – И она секретна. Нет, ужасно это сложно. Даже Бромберг ваш не помогает... Как же быть‑то? – спросил он у себя.

– Секундочку, товарищ капитан! – сказал Стругацкий, которому пришла в голову спасительная, как ему показалось, идейка. – Давайте‑ка проясним. Так. – Он построил в голове вступление и вступил: – Я, в общем, охотно верю, что любое правительство любой цивилизованной страны имеет военные и дипломатические планы на случай, так сказать, прилёта иного разума. Возможно, для составления таких планов привлекаются и писатели‑фантасты. Но вы очень конкретно называете наш «Пикник», нашу Зону. Хорошо. Вот я вам вот что предлагаю, товарищ капитан, в этой связи. У нас в этой повестушке был один абзац про Зону в Сибири, его отовсюду выкидывали. Один абзац, всё, что мы придумали про советскую Зону, больше ничего не было, даже в разговорах. Могу выдать вам без отдачи экземплярчик машинописи, где этот абзац есть, или даже просто листочек оттуда. Можно прямо сейчас и поехать. И вам хорошо, и мне. А? И расстанемся, довольные друг другом.

В этот момент на столе под книгами зазвонил телефон. Стругацкий замер. Капитан, удивлённо вздёрнув брови, вытащил из книг белую трубку, сказал: «Слушаю вас» – и, действительно, стал слушать. Дослушав, он сказал в трубку «Ожидайте», прижал трубку к груди и сказал:

– Это вас, вообще‑то, Аркадий Натанович. В приёмной скандалит ваш врач. Он вас сопровождает, как я понимаю.

– Так, ну да! – сказал Стругацкий, выпрямляясь. (Юра может, это он молодец.)

– У меня к вам нижайшая просьба, Аркадий Натанович, – сказал капитан. – Вас приглашал сегодня сюда некто капитан Лебедин Дмитрий Фомич, инструктор ЦК по общей культуре. Порасспросить о ваших впечатлениях от поездки на симпозиум фантастов в Брайтон. Не завербовали ли вас там ненароком любители зарубежной фантастики. Ну и вообще. Хорошо?

– Капитан по общей культуре? Да с удовольствием, я же не сумасшедший анекдоты про ловцов пришельцев из ЦеКа по Москве разносить, – произнёс Стругацкий. – Но что мне Юре‑то конкретно сказать по времени? Когда вы меня отпустите? – Стругацкий вспомнил. – Ему на дежурство к двум часам дня вернуться надо, а он меня привёз.

– Скажите, что пока неясно. В любом случае я вас лично доставлю домой на автомашине.

– А который сейчас час? – спросил Стругацкий, вертя головой. – У вас как‑то часов тут не висит... Странно.

– Сейчас шесть минут первого, – ответил капитан как будто наизусть. – Сейчас с ним поговорят, подзовите его, – сказал он в трубку и протянул её через стол Стругацкому. У трубки был заграничной длины витой шнур, оказывается, не натянулся, а свободно лёг на книги, и ещё вольготно сидеть, разговаривая, хватило.

– Юра! Алё! – сказал Стругацкий.

– Аркадий Натаныч, что там у вас, где вы? Я…

– Ты погоди, ты меня послушай... Тут у меня, значит, про Брайтон беседа, а ты меня не жди, а прямо езжай на своё дежурство. Меня обещают доставить на машине. Да и вообще, день на дворе, деньги есть, доеду, если что. Тут нормально всё, никто меня не пытает. Деловой разговор.

– Я дождусь.

– Ну, сам смотри. Просто я не знаю, сколько ещё. Ты ехал бы спокойно. Я из дому позвоню тебе.

– Как самочувствие?

Стругацкий, как привык при этом вопросе Юры, послушно прислушался к себе и вдруг запнулся. Он чувствовал себя прекрасно. Нет, на самом деле прекрасно. Прекрасно и странно. Он потрогал колено. Или просто странно... Или странно, потому что прекрасно?

– Отлично моё самочувствие, – упавшим голосом сказал он, думая одновременно, что надо было сейчас соврать.

– Сэнсей!

– Да нет, я правда... Серьёзно, отлично чувствую. Ей‑богу. (Он вспомнил, где он находится и что тут творится, и заторопился.) Всё, Юра, давай, отбой, неудобно. Ах да, адидас, адидас!

– Я дождусь!

– Ты лучше езжай. Всё, отбой.

Стругацкий отдал трубку и замолчал, сложив губы трубочкой. Потом встал и прошёлся до двери, вернулся, сел снова. Потрогал колено.

– Странно, – сказал он.

– Нет, – ответил капитан, зачем‑то приложив трубку к уху и слушая гудки.

– Что значит – «нет»? – спросил Стругацкий.

– Не странно, Аркадий Натанович. – Капитан спрятал трубку обратно в книжки. – И это всё не шутка, не провокация. Но что‑то объяснять... я и правда не могу. Продолжим?

Стругацкий долго молчал, думая чёрте‑что. Потом попросил:

– Водички простой можно? Что‑то в глотке сухо.

По левую руку от капитана, там, где у нормальных чекистов стоит крашенный сейф с делами, наганом и тухлой водкой, стоял невысокий холодильник. Сверху на холодильнике (заметил Стругацкий, сосредоточившись) красовался некий агрегат с прозрачной колбой посередине. Кофейник? Капитан копался в холодильнике. Стругацкий взял «Стажёров», повертел книжку в руке, положил обратно. Нечитаная.

– У меня тут вторые экземпляры, нечитаные, я даже пачки не вскрываю, – сказал капитан, обходя стол с запотевшей бутылкой боржоми. – Запас карман не тянет. Давайте переместимся сюда, за столик, Аркадий Натанович.

– Темновато тут у вас, – сказал Стругацкий, следуя приглашению. Ноги шли, как будто в сапогах‑скороходах. Трость он оставил прислонённой к креслу. Капитан убирал со столика книги, обращаясь с ними привычно‑умело, как опытная повитуха с младенцами. С нижней полки столика достал бокалы, чистые, недавно сполоснутые.

– Я редко здесь бываю, – сказал он. – Книжки накрываю газетами, а лампочки поменять уже руки не доходят. Да и убираться самому приходится. Сюды почти никому нельзя. Вы – пятый посетитель этой комнаты.

– За сегодня пятый? – спросил Стругацкий юмористически.

– Вообще пятый. А без допуска – вы уникальный посетитель. Видимо, первый и последний.

Стругацкий крякнул. Они уселись. Стул был надёжный. Капитан очень ловко пальцами содрал крышку с бутылки и разлил боржом. Выпили.

– У меня странное ощущение, что вы меня не разыгрываете и не дурите, так, – сказал Стругацкий, вытирая усы. – Но дураком чувствую себя.

– В мыслях нет разыгрывать и дурить, Аркадий Натанович. Зачем, главное? Да и дорого выходит, вы же правы. Но нет никакой постановки, Аркадий Натанович... Дураком чувствую себя я, на самом деле. Просто мне позарез, настолько позарез... – Он задумался. – Кстати, возможно, будет верно отдельно сказать, что работа по нужной мне теме, если вы согласитесь, ни в коем случае не бесплатна. Договор, аванс, всё официально.

– И сколько же вы готовы заплатить? – спросил Стругацкий, сразу напрягшись.

– Заплатить мы можем сколько скажете, – сказал капитан задумчиво. – Сумма по десять тысяч рублей каждому, как начальная, подойдёт?

Стругацкий со стуком поставил стакан на столик.

– Неверно, значит, было озвучить, – сказал капитан, задумчиво кивая.

– На лету хватаете, неверно. На колу мочало получилось, так. Ещё и денежные афёры. Отпустите вы меня с глаз долой, капитан. На покаяние.

– Такая служба, приходится рисковать.

– Тяжёлая служба, – сказал Стругацкий с риторически‑вопросительной интонацией. Ему не очень сейчас хотелось с глаз долой. Ему было любопытно, как в старые времена, чёрт бы их подрал. А‑яй‑яй, подумал он. Ведь и кони дохнут – от любопытства‑то.

– Не тяжёлая, нет. Но очень страшная, Аркадий Натанович. Скажите, как вам пришли в голову живые мертвецы, там, в «Пикнике»?

– Всё это, товарищ капитан Кирилл, сейчас неважно, – сказал Стругацкий после паузы. – Вы видите, что я вижу, что вы видите, что намёки ваши и недоговорки производят на меня впечатление. И действительно производят, так. И чувствую я себя, как будто кислорода хватанул... – И он замолчал, трогая колено.

– Аркадий Натанович, вот что я решил, – сказал капитан, не дождавшись продолжения. – Я вам покажу одну штуку. Откуда штука, что за штука и зачем она, я объяснять не имею права, да и не смог бы, откровенно говоря...

Стругацкий взирал на него, невидно за бликами в очках.

– Эту штуку не видел даже Горбачёв, мой непосредственный начальник. Всё, что я знаю о вас из ваших книг и из вашего дела, свидетельствует, что вы не трепло и не звонарь. Пожалуйста, не рассказывайте о ней никому, кроме Бориса Натановича. Кстати, нас не подслушивают, не снимают и не записывают...

Тут он вдруг осёкся и поморщился. Как будто, не хотя̀, а соврал. Стругацкий ждал, но теперь с той стороны продолжения не последовало, и Стругацкий произнёс:

– Что ж, покажите. Так.

И капитан решился окончательно.

Он сходил к письменному столу и вернулся с большим коричневым портфелем. Из портфеля была извлечена здоровенная кобура на ремне. Стругацкий наблюдал.

– Специально заказывал кобуру, – объяснил капитан, открывая кобуру и доставая почему‑то ТТ, старого доброго знакомца. – Чтобы и пистолет помещался, и... – Он положил пистолет на столик перед собой, а из кобуры осторожно вытряхнул на напряжённую раскрытую ладонь какую‑то чёрненькую штучку, как уголёк чёрненькую. Стругацкий наклонился над столом, поднимая очки обеими руками. Чёрный кубик, сантиметра четыре, меньше спичечного коробка. Совершенно чёрный. Было понятно, что это именно кубик только из‑за ракурса, никаких отблесков на гранях.

– Что это? – спросил Стругацкий.

– Это самое интересное. Я не знаю, Аркадий Натанович.

– Не знаете?

– Ни малейшего представления. Чёрный кубик. Длина ребра – сорок два с половиной миллиметра. Но весит он три килограмма восемь грамм.

– То есть? Что вы имеете в виду? Вот эта штучка? Сколько, вы сказали?..

– Три килограмма. И это ещё не самое интересное. Смотрите.

Капитан осторожно, но быстро убрал ладонь из‑под кубика. Кубик остался висеть. Кубик начал тихо поворачиваться, но остался висеть в воздухе над столом.

– Здорово, правда? – спросил капитан.

Стругацкий спохватился и закрыл рот.

– Если посветить в него сильным тонким лучом, то луч пропадает в этом кубике весь. Никогда не выходит наружу, – с нежностью сказал капитан. – Не отражается. Лазером я не пробовал, у меня его нет. Но, думаю, будет то же самое. Ни поцарапать нельзя, ни разбить. И он летает. – Капитан сел. – Но без реактивности, без магнитных дел. Вот он сейчас вроде бы в невесомости, понимаете. А когда его берёшь в руку, и он чувствует опору – раз, и снова три кило. Сейчас я уже привык, а сначала, конечно... Как трёхлитровую банку полную в кулаке держишь.

Стругацкий поверх кубика из‑под очков таращился на капитана. Потом выпрямился, уронил очки на нос и как‑то очень характерно вздёрнул подбородок, чуть направо‑вверх.

– А хотите подержать? – спросил капитан, оглаживая свой кубик подушечкой пальца. – Я к вам его толкну осторожненько… Это совершенно безопасно, Аркадий Натанович! Ни радиации нет, ничего такого, вредного. Даже... Он... Э‑э... Нет, это я не могу. Но прошу вас, попробуйте. Согласны? Интересно же, правда?

– Э‑э… Ну давайте.

Капитан, приложив заметное усилие, длинным сопровождающим движением толкнул кубик. Кубик поплыл. Стругацкий встал, уронил стул на штатив позади и выставил руку горсточкой навстречу. Кубик плыл, величаво поворачиваясь.

– Не забывайте, он сейчас невесомый, но массивный. Не принимайте его жёстко, останавливайте, как бы отталкивая, – торопливо инструктировал капитан, тоже встав. – Как будто большой маятник останавливаете... Вот‑вот, да! Интуитивно получается, верно? Масса! Так космонавты чувствуют динамику массивных вещей, я разговаривал с ними, спрашивал. Ничего не весит, а руку можно разбить, если ударишь. Нет‑нет, это не про этот кубик, конечно, – пояснил капитан, – а вообще про невесомость. Тут сложней, потому что размер и масса у него... Так сказать... Не соотносятся.

Стругацкий, повертевшись на месте, нашёл и поднял упавший стул, сел на него и приблизил к остановленному кубику лицо вплотную. Как дырка в воздухе, чёрт знает, что.

– А если я его возьму и поставлю на стол? – спросил он.

– Если осторожно и вплотную его подогнать и прижать без нажима, то минут через пять он как бы осядет на опору и начнёт весить. А если взять, то он на вас среагирует сразу.

– Начнёт весить... – пробормотал Стругацкий, подводя под кубик ладонь.

– Секунду! – сказал капитан военно. Стругацкий замер. – Аркадий Натанович, ещё раз. Он очень, очень тяжёлый. И нельзя предвидеть, когда он решит набрать вес в руке. Набирает вес он не мгновенно, плавно, но быстро, за секунду‑две. Запомните: полная трёхлитровая банка. Можно уронить от неожиданности. Я первый раз подумал, что он раскалился и обжёг меня. Мозг объяснил сам себе как бы, что это ожог. Очень странное чувство.

– А уроню? – спросил Стругацкий.

– Грохоту будет. И останется лежать.

Стругацкий сжал кулак и громко выматерился, когда кубик мощно и остро давнул его руку вниз, как ужалил. Но справился, примерился, опёр локоть на колено, раскрыл ладонь.

– Здорово, правда? – спросил капитан. – Как вам?

– Охренеть, – сказал Стругацкий. – Круглая тайна. То есть квадратная.

Тут он каким‑то образом почувствовал, что капитан его прекрасно понял, и секундой позже капитан сказал:

– Ну, денег при... при нём не было. И буквами огненными на стене он не писал.

– А он один такой?

Капитан вздохнул, потёр лицо ладонями и сказал:

– Как же мне хочется вам всё рассказать, сил никаких нет.

– Как мне его вам отдать? – спросил Стругацкий. Действительно, как будто жжёт ведь ладонь. Или это кажется, потому что капитан так сказал.

– Да очень просто. – Капитан потянулся через стол, забрал пальцами кубик и спрятал его обратно в кобуру. Следом сунул пистолет.

– Охренеть, – повторил Стругацкий.

– А хотите коньяку, Аркадий Натанович?

Стругацкий залпом допил боржом и стал изучать свою ладонь, соприкасавшуюся с удивительным кубиком.

– Безопасно абсолютно, Аркадий Натанович, – повторил капитан. – Во всяком случае сейчас. Пока безопасно. То есть не было никаких случаев вреда. Если, конечно, на ногу не уронить. Когда он весит.

– А лично вы сами как думаете, что это за штука такая у вас, капитан? – спросил Стругацкий.

– Я лично думаю, что это что‑то вроде вашей «чёрной брызги», только квадратной.

– Хэ! – сказал Стругацкий.

– Вы же спросили, что я лично.

– А почему вы его никому не показываете? Это вообще правда? Никому?

– Никому из тех, кому я подчиняюсь. У меня есть обоснованные сомнения в разумности этого.

– Какие?

Капитан пожал погонами.

– А учёным?

Тут капитан очень выразительно скривился.

– А я, значит, как автор похожей штуки, оказался достоин, аг‑га... Староват я для таких экспериментов, капитан, – сказал Стругацкий. И тут же спросил: – А скажите, а что вы имеете в виду, говоря «пока безопасно» и про случаи вреда?

– Случаев вреда не было. Я имею в виду что у меня, чрезвычайно высокопоставленного работника строго секретной межведомственной службы КГБ и Армии под патронажем лично генерального секретаря ЦК Партии Советского Союза действительно есть серьёзные основания, – тут капитан перенабрал воздуха, – просить вас с братом создать «Меморандум Стругацких», основываясь на модели вашей Зоны Посещения из «Пикника». В реалиях СССР. Современного СССР. Все мыслимые аспекты соприкосновения такой Зоны с государственными, военными, научными и общественными организациями, и с простым населением. Вот такая вот петрушка требуется. И позарез. И срочно. С «комариными плешами», «жгучим пухом», с «ведьминым студнем» ...

– Особенно с «ведьминым студнем», – сказал Стругацкий утрированно понимающе.

– Лично меня больше интересуют живые мертвецы, – возразил капитан.

Стругацкий крякнул.

– Капитан... Кирилл. Отчасти вы правы, я, конечно, да... то есть, вы меня впечатлили. (Слово «отчасти» Стругацкий произносил с ударением на «о».) Это у вас поразительный просто фокус!

– Это не фокус.

Зазвонил телефон.

– Да что ж такое сегодня! Видимо, вас, опять ваш врач, – сказал капитан с удивлением, досадой и озабоченностью одновременно.

– А почему вы уверены? – с одной лишь досадой спросил Стругацкий.