Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 39 страниц)

Именно с Капустинского полигона запускались в космос первые собаки! Ничего себе. Их звали Дезик и Цыган.

Эти собачки летали в космос не один раз, а дважды. Пускали со Старой Четвёрки, с Охрёмкина, там сейчас очень злое место, чуть ли не пятый эпицентр Матушки по злобности. (...)

ГЛАВА 2

В животе шевельнулось что‑то рыбоподобное: чутьё сработало, точно, как на рассвете.

Житкур поднял голову, и тут же заревел, загрохотал телефонный аппарат, загорелась лампочка в первой клавише. Одиннадцать ноль две дополудни[29]. Не по расписанию. Житкур, не вставая с пола, дотянулся до аппарата, нажал клавишу, выдрал из упоров‑держателей трубку.

– Паслён‑девять, ответьте Паслён‑десять‑два, – донёсся замогильный и торжественный Калитин.

– Ответил, Паслён‑десять‑два, – сказал Житкур, прижал трубку плечом и продолжил выбирать подходящее полешко в дровяном ящике. Он, собственно, второй раз топил голландку[30], сидя перед ней на колене. Занимался любимым делом в любимой позе – сидя на одном колене, подбородок – на другом. Он мог так просидеть вечность.

Калитин прилежно назвал текущий пароль, свой позывной, выслушал отзыв. Затем, уже свободно, сказал:

– Шеф, в общем, это я, Валя. Как там у вас‑то погодка?

– Здравия, здравия, Валентин, – ответил Житкур, просовывая полено в топку. – Такая же, как и у вас. Вы же не погоду обсудить по секретной линии позвонили, Валентин? Не так ли?

– Значит у вас тоже гололёд, – с огорчением сказал Валя. – Теперь считайте, шеф: за утро у нас тридцать девять переломов конечностей в травме, включая открытые, один позвоночник, два сломанных копчика, и оба у дам...

– Валентин.

– И бессчётно сотрясений и ушибов. А к вечеру повезут наших советских солдат с полигона со всем этим же. Но ведь я не переломы перечислять позвонил по секретной линии в неурочный час, шеф. Так вы разрешите доложить, или нет?

– Внимательно внимаю.

– В скобках отмечая, я мог бы попутно доложить и по последней неделе, но там почти нечего докладывать, шеф. Сны кое‑кто видел, можно поработать, но ничего конкретного.

– Валя! – сказал Житкур. Он давно смирился с манерами своего лучшего гражданского агента, в том числе и с его манерой докладывать, в том числе и срочные новости, в том числе и чрезвычайные, но пришпоривать всё равно приходилось, потому что иначе было бы хуже. Было бы как в самом начале.

– Тут вот какое дело у меня срочное. На «девяносто первой» что‑то случилось сегодня ночью, шеф. Случилось, и продолжается. Это 20224, учебный центр. От вас недалеко.

«Девяносто первая» площадка находилась недалеко, в пятнадцати километрах. Это была самая дальняя от центрального городка крупная часть на полигоне, практически бетонка на ней и кончалась, а железная дорога кончалась на ней фактически. Это был учебный центр РВСН и РВ стран‑участниц Варшавского договора, и два или три особо секретных испытательных подразделения впридачу. Триста солдат на четыреста офицеров, ужас срочника. И там была неплохая гостиница. Андрей Витальевич покойный сразу предложил Житкуру (тогда ещё даже не Житкуру) устроить его на постоянный постой в этой гостинице, позвонить прямиком Устинову и устроить, но Житкур отказался. Не понимал он, не помещалось в его тогдашних старлейских мозгах, что это возможно – позвонить прямо министру обороны и устроить какого‑то своего подчинённого в гостиницу при особо секретной части. Это было дико, и Житкур отказался. (Андрей Витальевич не стал настаивать, но обозвал ******* юным. «******* ты юный, Кирилл!» – сказал.) Но только ли потому он отказался? И не зря ли отказался? Не потому ли он и есть юный *******? Было ведь тогда уже ясно, что как минимум десятикилометровый радиус от первого «Поля» – зона их, «паслёновских», интересов. Что‑то ведь и сейчас в животе вот шевельнулось – за несколько секунд до звонка Калитина. («Шевельнулось» – так «кубик» вибрирует иногда в кобуре или в руке...) Но в результате – пожалуйста, на «девяносто первой» у Житкура никого не было, ни единого своего человека. Он, конечно, знал имена тамошних особистов, а копии их личных дел были у него прямо в сейфе, но на Житкура никто из них не работал.

Зачем же я тогда отказался, на самом‑то деле, если лирику отбросить? «Девяносто первая» площадка в номенклатуре полигона стояла наособицу, ибо находилась под прямым московским подчинением, «московская» была часть, и власть начальника полигона на ней несколько, а точней, до полной полупрозрачности, расплывалась. Уважение и всё такое прочее внешне блюлись, естественно, но информация могла законно ходить и ходила с «девяносто первой» в Москву и из Москвы на «девяносто первую» мимо начпола Мазуркина в целом и его штаба в частности превосходнейшим образом, а боевые учёбы подразделений планировались не в Капустине, а в Москве, и их не утверждали в штабе полигона, а оповещали о них, согласовывая лишь время и возсожное взаимодействие. Поэтому‑то Житкур и не спешил устраивать там вербовки, поважней были дела, а если что – Мазуркина (генерала неплохого и умного, но дьявольски сварливого) можно не беспокоить. Ждать, пока случится «если что». Вот, похоже, и случилось. И Николай Васильича мы не побеспокоим. Пара непотерянных часов в любом случае.

– Внимательно, Валя, – напомнил Житкур.

– Во‑первых, по команде дежурному по полигону вот что оттуда прошло. Местного значения. Это мне Агакян позвонил и поведал, – пояснил Калитин. – Два трупа там свежих, один солдат, другой старлей. И ещё один солдат сошёл с ума. Стрельба в карауле.

– Информация необходимая, но проходная. Бывает. Можно было по расписанию. В чём наш интерес?

– Верно, обычное дело на первый взгляд, шеф. Стрелял тот, что сошёл с ума. Но! Трупы оба не караульные, их не часовой убил. Он вообще никого не убил. Просто одновременно со стрельбой в карауле погибли ещё люди. Независимо. Кто где. Непонятно объясняю?

– Я уж себе перевожу с вашего. Три одновременно произошедших инцидента, друг с другом не связанных.

– Да! Так мне Агакян и сказал, слово в слово. Как вы это делаете? Я уже хотел записать и забыть до завтра, но тут же мне позвонила Ада Тимофеевна, – зачастил Валя, предупреждая набиравшего полную грудь мата Житкура, – всё это же сообщила, и ещё, погодите, шеф, не орите. По линии Особого отдела прошёл запрос на срочный выезд на «девяносто первую» следовательской группы.

– По линии Особого отдела?

– Именно по линии Особого отдела. Не по прокурорской. То есть, в прокуратуру наверняка прошёл сигнал...

– Да, я понял. То есть, странно. Да, это полезная информация. Благодарю.

– Есть такая работа, шеф, Валей Калитиным быть. Но это не всё. Есть главное. Они просили, как можно срочней прислать психолога. На место. Туда, к ним.

– Кого‑кого прислать?

– Психолога!

– Откуда у нас тут психолог? – оторопело спросил Житкур. – Врача‑психиатра, вы хотите сказать?

– Повторяю: пси‑хо‑ло‑га.

– Мистика какая‑то, – сказал Житкур, цитируя Давыдычева.

– Там видели всадника без головы, – сказал Калитин.

Житкур сразу же выронил очередное полено, ухватился за трубку рукой, поднялся с пола и сел на табуретку.

– Именно поэтому я и решил позвонить по секретной линии, – победительно продолжил Калитин. – Долго вспоминал пароль, а ваш отзыв и не помнил даже.

– Подробней, Валентин. Как же вы тянете, ужасно просто.

– Никаких официальных больше подробностей пока. Там видели всадника без головы. И психолог.

– Это из донесения?

– Именно, из донесения. По линии Особого отдела. За двумя подписями – некий подполковник Симаков, тамошний особист и сегодня ответственный по части, и некий лейтенант Вяткин.

– Вяткин, не знаю.

– Я поспрашивал в поликлинике у терапевтов. Он на «девяносто первой» заместитель начальника санчасти. Врач‑срочник, лейтенант. После института, двухгодичник. Гусь, в июне призван.

– Дальше.

– Прошина туда позвонила. Поговорила с этим Вяткиным – под запись. Это он психолога и вызывает, и про всадника без головы – это тоже от него. Никаких подробностей, но он пугает угрозой массового психоза солдатского состава. Пугает паникой, потерей управления. Бунт в перспективе, но это я домысливаю. И, главное, шеф, официально всё это у него, понимаете. Возникает вопрос. Не перевернулась ли на «девяносто первой» цисцерна спирту.

– Да уж... – сказал Житкур. – Как он там вообще до секретной связи живым дошёл, почему особист подписался рядом с ним.

– Именно! Никто не заткнул гражданского лейтенантишку. Дали на звонок Прошиной ответить. Что им там, на «девяносто первой», – погоны всем жмут? Этому Симакову конкретно?

– Да. Я понял.

– Что‑то там случилось, шеф. По нашей линии. О чём и сигнализирую, убежав с дежурства по охране оральных выделений доблестных советских туберкулёзников. Рискуя блестящей карьерой фельдшера, между прочим.

– Прошина по Симакову этому что‑то сказала сопроводительное?

– Есть записка от неё, доставил солдатик. Подполковник, заместитель начальника Особого отдела части полковника Со... Собы̀й. Как склоняется – Собыя? Собого? Особист Собы̀й, это серьёзно, шеф?

– Полковник Со̀бый. Есть такой. Давайте дальше, Валя. Симаков.

– Карьерист, уставник, умён. Жена, бездетен. Служит тут одиннадцать лет, прочат Академию. С будущим человек. Но вот – это донесение и подписал, и отправил, все дела. Сумасшедшей смелости человек, как я понимаю. Что‑то там стряслось необычное, шеф.

– Так. Ещё что‑то есть у вас, Валентин?

– Погодные условия, шеф. Обязательно обратите внимание, если ещё на двор не ходили. Доехать с утра никто никуда не может. Все воют. У Павлова юбилей, а он в штабе застрял. Выгнали технику, героически преодолевают. Утренний мотовоз не выходил в связи с массовым падежом на «Бетонке», авария автобуса. Мазуркин приказал всё отставить, гонят технику. Также хочу обратить внимание, что сегодня суббота, шеф. Так что закупорено и естественным образом. Обратили?

– Обратил. Всё?

– Я возьму книжечку почитать?

– Только из тех, что лежат на кухне, на подоконнике. С полок, из комнаты – запрещаю.

– Шеф, я же в целости и сохранности...

– Запрещаю, Валя.

– Да у вас там, на кухне, одна наша фантастика! Читано‑перечитано! А я бы папочку с переводами какую, а? Я только дома!

– Особенно папки я и запрещаю. Отбой.

– Вы, шеф, не заботитесь о своих секретных агентах должным образом, вот что я вам скажу! Почитать ничего нельзя! Это же развитие агентурной мысли!

– На выходных приходите и читайте. Выносить запрещено. Всё, Валентин, спасибо, отбой.

Житкур воткнул трубку в аппарат, отпустил клавишу. Он знал, что надо срочно действовать, – не пустой это сигнал, наш это сигнал, его‑то мы ждём уже два года, а Андрей Витальевич не дождался, – он, Житкур, знал, как надо сейчас действовать, но до начала, до старта, до команды самому себе ему нужна была минутка, минутка в тишине. Причём он отдавал себе отчёт, что конкретно здесь, в этом, он копирует зверски раздражавшую его в своё время манеру Андрея Витальевича минутку помедлить. Но что же в этом плохого? Не рабское же копирование, а использование успешных методик наставника... Андрей Витальевич сейчас вообще свободно мог не «в ружьё» кинуться, а расстегнулся бы до ширинки да самовар поставил, и полчаса дул бы чай, разговаривая со мной о чём угодно, но не о предстоящем изыскании. Никуда бы не звонил, сломя голову, никуда бы не бежал... А я бы злился и подпрыгивал на стуле, не смея вякнуть... Да, это его словечко – «изыскание». «Отдыхаем, сидим, не бесимся. А потом неторопливо начинаем спускаться с горы на изыскание».

Житкур проверил вытяжку, закрыл топку, накинул и затянул солдатским ремнём бушлат, надел шапку с ушами на заьылке, привычно, по ходу, снял с вешалки и повесил на плечо знаменитый на весь Капустин ППШ, заранее ссутулился и вышел из домика, поплотней закрывая за собой двери. Он не мог вызвать Зубарёва по внутренней связи, он не «посещал виварий» сегодня, да и Зубарёв был не в лучшем душевном состоянии, и его было нужно контролировать лично. Да и раньше Житкур опасался пугать своего единственного доверенного сотрудника грохочущими в тиши и жути самых секретных в СССР подземелий школьными звонками.

Было очень сумрачно, не тучи, но безнадёжно‑северная хмарь, перемешиваемая сильным ветром, бежала на месте над полигоном, над сверкающей злым новеньким льдом степью. Видимость была с километр – и было очень холодно. Ни соринки снега, лёд, лёд и лёд. Житкур такого и не припоминал – ни здесь, ни вообще в жизни. Как стеклом залили. И мороз с хмарью пополам. Значит, так. Изоляция. Изоляция, это второй конверт. Именем министра обороны.

Он сунул руки в карманы и заскользил на каблуках вокруг домика, потом по тропинке к бункеру, бетонному надолбу на фоне невысокого террикона «эр‑тридцать шестой эм», с местоположением каковой пусковой площадки проекту «Паслён» повезло несказанно. На первом же повороте (у похожего сейчас на пряничный сундук, толсто глазированный, штабеля кирпича для камина) руки пришлось выдернуть из карманов, иначе бы он грохнулся. Здорово повезло и с гололёдом сегодня, насколько всё будет легче, думал он. Нам очень везёт, но как по такому ехать‑то, думал он, вслух ругаясь. «Виллис» придётся оставить, а ехать на «козле» с цепями. На крыльце бункера (то есть на подстеленном под дверью рифлёном листе железа) лёд был сколот. Значит, Зубарёв выходил, разминался... Красный конверт. Самому жутко, как я это всё помню, как будто передо мной на бумажке написано печатными буквами.

Он сунул ключ на связке в замок, провернул, отвалил дверь и вошёл. Внутренняя дверь шлюза была приоткрыта. Житкур закрыл за собой входную, затем и внутреннюю, и по трапу спустился в общее помещение.

В «общей» было пусто, горела только настольная лампа, гудели хейердаловские статуи белоснежных морозильников General Electric одна тысяча пятьдесят пятого года изделия, ради которых, как рассказывал Андрей Витальевич, едва не решили взрывать колпак бункера, но, прикинув затраты, сумели спустить вниз, всего‑то‑навсего выдрав тягачом шлюз. Постояв под их сенью, Житкур подумал, где Зубарёв может быть либо «в низах», либо в «чистой», и прошёл прямо, обогнув длинный, на взвод, стол – к лестнице «в низы», на минус второй этаж. Красный конверт, лист восьмой, жёлтый, тэ‑пэ‑е два нуля жэ.

Зубарёв был, точно, внизу. Сидел в трениках и белом халате на голое тело верхом на стуле спинкой вперёд перед клеткой «№ 4» и наблюдал за вечным броуновским движением их ветерана, суслика по кличке Франкенштейн. И больше ничего не делал. Он был даже без респиратора. В виварии было тепло и тошно. Как живые, мёртвые птицы, голуби, воробьи, сороки и красавец грач сидели вокруг Зубарёва на полках и на шкафах. Шеренга фаланг и тарантулов в полированных эпоксидных кубиках на письменном столе, на «первый‑второй» с пластиковыми ковбойцами и индейцами, скупаемыми Житкуром на толчках в Волгограде для Зубарёва специально десятками.

Зудел вентилятор, вращая на одном месте жар от калориферов и вонь от падали.

– Леонид Юрьевич! – прямо от входа и погромче сказал Житкур. – Ну шлюз же! Две двери, две! Обе!

– Я бы уволился, шеф, – сказал Зубарёв сипло, продолжая вчерашний и позавчерашний разговоры. Прокашлялся. – К чёртовой матери. Но ведь вы же не отпустите живым. Делов‑то. Щёлк в голову со свого ТТ, и всё. Хотя ведь нет, яму копать, это ж тоже работа... Чтоб шеф яму рыл, видано ли.

Житкур взял из пачки респиратор, надел и подошёл к нему.

– Доброе утро. Вы хоть спали? – спросил он, затягивая резинку.

– Конечно, конечно, – соврал ветеринар нарочито явно. – Доброе.

– Я за вами.

– Пришёл, наконец, приказ расстрелять меня?

– Нам надо с вами сейчас поехать кое‑куда, – сказал Житкур, помолчав.

– Опять суслики? – спросил Зубарёв. – Или сайгаки? Или собаки? Овцы? Я больше не могу, шеф. Да и куда их, всё занято. Палить на месте.

– Человек, Леонид Юрьевич.

Зубарёв просто кивнул. Встал, подошёл к своему столу, на котором Житкур давно не видел ни единой бумажечки. Достал из ящика бутылку, полил в рот, прополоскал и выплюнул в сверкающее ведро «биоотходы». Житкур ждал.

– Вопрос времени снят, – сказал Зубарёв, морщась. – Мы дождались печального события. Поздравляю. Одержана очередная победа советской науки. Вы просто не понимаете, шеф, чего мне стоит не спятить.

– Мы больше никому не можем доверить дело, Леонид Юрьич. Важное дело. Вы да я, двое нас.

– Да уж понятно! – сказал Зубарёв, стоя на одной ноге возле шкафчика и сдирая другой штанину. Потерял равновесие, грохнул плечом в шкафчик. – Конечно! Секретность! Но я‑то не биолог и не химик, шеф! Я же не учёный вообще! Я даже не военный. Не военнообязанный! Я ветеринар. Я деревня. Ну, да, я чучельник хороший... Ещё я замечательно умею упаковывать всё, что угодно. Любо‑дорого смотреть.

В одних трусах он прошагал, потирая плечо и локоть, мимо Житкура, поднялся по лестнице. Житкур последовал за ним, заперев виварий на засов. Зубарёв подбирал в полутьме разбросанную по комнате одежду и раскладывал на диване. Житкур включил верхний свет.

– Я умею ставить свиньям и овцам прививки, – произнёс Зубарёв. – И всё. Кастрирую кого угодно. И телят могу выдёргивать. Для меня микроскоп – как синхрофазотрон, одна сатана. Я попал к вам как я не знаю. Как кур в ощип. У меня никаких путей отступления нет. Как у Алжана. Это очень трудно, Кирилл. Мы с вами пьём чай сегодня, ловим сусликов, а завтра вы меня расстреляете.

– Леонид Юрьевич, прекратите вы свой... сонм чувств. Алжан переехал, он жив‑здоров.

– Шеф, вы же военный контрразведчик. Бросьте вы. Это ведь оскорбительно. Мы столько с вами вместе пережили. Не притворяйтесь хотя бы! Как вы можете меня отпустить живым? Я всё понимаю. Ведь это не схема какой‑нибудь ******** ракетной технологии даже... Это же вирус жизни. Так что я всё понимаю. За это не беспокойтесь. Мне страшно другое. Мне страшно, когда вы меня убьёте, что со мной так же будет, как с нашими грызунами. Я только об этом и могу думать. Что наяву, что во сне. Вам‑то хоть сны одинаковые снятся ваши речные, а я‑то полностью непрошибаем! Сплошные кошмары...

– Почему же, – сказал Житкур, которому всё равно было нечего ответить по существу. – Мне не каждый день снится моя река. Всё нормально у меня и с обычными кошмарами. И я не контрразведчик. Я сапёр.

– Да не в кошмарах дело! – сказал Зубарёв, выпрастывая голову из ошейника чудовищного водолазного свитера, всегда свежестиранного и всегда разящего псиной. – Не в кошмарах дело. Дело в том, что я давно уже не понимаю, сплю я или не сплю.

– Нам всем надо держаться. Нет у нас подмены.

– «Всем» ... То есть вам – и мне. Больше я что‑то никого тут не вижу... Зачем вы сняли охрану, Кирилл? Почему мы с вами теперь вдвоём на всём этом объекте? Почему здесь не как на «восемнадцатом»? Ладно... – сказал он, застёгивая ремень на джинсах. – Чтоу вас там стряслось? Рассказывайте, товарищ начальник объекта особой секретности. Куда едем?

– Да пятнадцать километров тут.

– «Старая четвёрка»? «Девяносто первая»?

– «Девяносто первая».

Зубарёв зачем‑то сходил в кладовку, затем они вместе поднялись в шлюз. Зубарёв открыл шкаф и стал надевать полушубок, мотать шарф, надел шапку и в оконцовке, стоя в тапочках, вдруг задумался над валенками и разноцветными «дутышами» – подарком Житкура. Житкур запирал «по‑боевому» внутреннюю дверь и молчал. Зубарёв выбрал «дутыши» – самое скользкое, что только можно было придумать. Житкур не стал его отговаривать, включил сигнализацию, включил мины, и они вышли наружу.

– От‑такот‑ка! – сказал Зубарёв, обозревая ледяные просторы, словно впервые сегодня. – В хоккей играют настоящие мужчины. На коньках‑то я не умею. И уже поздно. Но раздолье какое, а!

– Вы хоть завтракали, Леонид Юрьич? Только не врите.

– Во мне ничего не держится. Я отвык есть. Не хочу. Поехали?

Они покатились, и Зубарёв сразу грохнулся. Житкур стал ему помогать и тоже грохнулся. ППШ, сорвавшись с плеча, со звоном кочерёжным заскакал по льду.

– Поедем не сразу сейчас. Сейчас я сяду на связь, а вы поедите, – сказал Житкур, глядя в бегущее небо. – Я старался, готовил.

– В американских боевиках отцы‑командиры ещё говорят своим наёмникам: это приказ!

Житкур перевернулся и встал на карачки.

– Я ж вам не нянька, Леонид Юрьич, – сказал он. – Что вы как баба, в самом деле? Давайте вы лучше будете сумасшедшим учёным каким‑нибудь?

Зубарёв рассмеялся и начал ворочаться, вставая.

– Ветеринарный доктор Мабузе! – сказал он, дойдя до позы «на низком старте».

– Хотя бы и Мабузе. Всё лучше, чем такая вот лапша. Да вставайте вы! У нас там куриный суп горячий.

– Интересно было бы разморозить одну тушку и отнести на «Поле». На второе, например, чтобы подальше и почище... Фотокамеры надо нам ставить, вот что, шеф. Автоматические. В Средней Ахтубе очень приличная зоостанция, у них наверняка есть хотя бы одна. Знаете, такие, на движение реагируют? Или просто по таймеру можно.

– А раньше вы сообразить не могли? – спросил Житкур с досадой. Идея была замечательной. – Неделю назад? Когда я заказ по техобеспечению ещё не отправил на будущий год? Да держитесь вы за меня!

– Годовые заказы – херня собачья. Тут каждую неделю надо. Парашютами сбрасывать. И надо было давно самим взять хороший человеческий труп. Не ждать у моря погоды... Там труп свежий был? Новопреставленный? Солдатик какой?

– Нет информации. За ней и едем.

– Карантин хоть ввели?

– Вот сейчас займёмся.

– А свидетелей в болото.

– Здесь нет болот.

– Да как это нет, шеф, тут ериков одних... Всё хорошо у нас тут с болотами.

В домике они разделились. Зубарёв отправился на кухню, а Житкур – в свой бетонно‑армированный кабинет (вокруг него и был построен остальной домик). Ему предстояло сделать нечто необычайное, обдумываемое все эти полчаса возни с истериком Зубарёвым.

В кабинете (два на полтора) были огромное кресло, тумбочка, она же стол, и сейф. Житкур отпер сейф, отодвинул и поставил на стопор его дверцу, извлёк из недр и выставил на тумбочку телефон. Затем нашёл в стопке папок копию дела подполковника Симакова и просмотрел его, полулёжа в кресле. Затем бросил дело обратно в сейф и минутку подумал, прислушался к себе, оценил сущее. Почти полдень, без девяти минут. Чувства, что время истекает, что он опаздывает, что всё пропало, не было. Ещё нет. Ломить, не взвидя света, не требуется. Значит, всё делаем медленно и методично, – но по полной программе. Давно пора выяснить, насколько она работает, эта полная программа. Сейчас, без шефа... когда шеф – я... В коридорчике перед кабинетом появился Зубарёв с миской и ложкой, встал в двери и начал есть.

– Не должен был остыть, – заметил Житкур, глядя снизу вверх.

– Нормально, – ответил Зубарёв, роняя с ложки в миску раскрошенный хлеб. – Я что? Я, в общем, готов и ожидаю ваших приказаний.

Он ушёл, а Житкур полистал собственноручно изготовленную Андреем Витальевичем кодовую книгу, ещё раз просчитал всё в уме, сверился со списком команд, закрыл глаза, прогнал готовое сообщение ещё раз на память, вырвал по перфорации (сделанной по линейке шилом) ненужные больше листочки, спрятал книгу – собственно, раскрашенный акварелью «блокнот для рисования» – в сейф, сел прямо и снял трубку. Лампочка на аппарате, как ей и полагается, загорелась сама собой, и в сейфе, внутри, тоже загорелось несколько правильных разноцветных лампочек.

– Паслён‑девять, – сказал Житкур. В трубке поскреблось электричество. Потом женский голос, обрамлённый глубоким эхом, ответил:

– Рубин‑особый. Одиннадцать пятьдесят шесть.

– Подтверждаю.

– Приняла. Четыре минуты ожидайте, Паслён‑девять.

– Принял, ожидаю.

Житкур думал о Зубарёве. Зубарёв начинал быть проблемой, степень истерического панибратства стремительно зашкаливала, и тут, видимо, ничего было нельзя поделать: человек ломался. Можно было только тянуть время, надеяться, что какая‑то из кривых в инструкциях по сохранению секретности вывезет, или что просто повезёт... Но больше его, конечно, нельзя было оставлять в одиночестве, каким бы предстоящий разговор ни был сверхсекретным.

Житкур вытащил из сейфа тяжёлый моток провода на вилке, и, разматывая его за собой на линолеум, вышел с телефоном в гостиную. Зубарёв ел свой суп на подоконнике, придвинув табуретку, читал свежую волгоградскую газету. (Подвоз почты, воды и топлива был вчера утром, до гололёда.)

– Гостайной больше, гостайной меньше? – спросил он юмористически, увидев Житкура с таинственным телефоном.

– Между нами тайн нет, Леонид Юрьевич.

Провод дотянулся до печки. Житкур опустился на колено, поставил аппарат на пол, щепочкой открыл дверцу и бросил листочки на угли.

– Нормально, шеф, нормально... – сказал Зубарёв. – Я уже никому ничего не расскажу... Закон об индивидуальной трудовой деятельности вышел в мае, читали? – спросил он. – Интересно! Вы вот что, вы спросите там между делом, что̀ он значит по‑правде‑то. Это как НЭП или как не НЭП? Могу я, скажем, как частник к вам наняться?

– Триста пятьдесят рублей в месяц вам мало? – ядовито спросил Житкур.

Зубарёв только успел сложить на лице ответное язвительное выражение.

– Паслён‑девять, соединение. Приготовьтесь к разговору.

Житкур поднял палец. Зубарёв усмехнулся, кивнул, бросил газету на стол, сгорбился над миской.

– Слушаю... э... Первый, – проговорил голос Горбачёва. – Говорите, вас слушают, Паслён‑девять.

– Товарищ Первый, прошу открыть конверт номер два, красный.

– Э... Ждите... Так. Открыл. Так!

– Коды на синей странице.

– Так... Синяя... Не синяя, а голубая?

– Проверка страницы: андрей‑иван‑иван‑ноль‑ноль‑ирина.

– Так, вижу. Да, верно. Страница голубая. АИИ00И.

– Строка один, строка шесть.

– Обчеркнул.

– Страница красная...

– Розоватая, – поправил Горбачёв.

– Так точно. Проверка страницы: лев‑лев‑тарас‑ноль‑ноль‑сергей.

– Ноль‑ноль‑сергей.

– Строка один, строка два.

– Обчеркнул. Что дальше?

– Прошу записать следующее сообщение на странице для пометок.

– Так... Она просто белая и чистая?

– Так точно, она белая и чистая.

Зубарёв откровенно слушал во все уши, забыв про свой суп и про индивидуальный закон. Трубка работала громко, а Житкур вдобавок специально не прижимал её к уху.

– Готов, диктуйте, – сказал Горбачёв.

– Диктую. Объект. Двоеточие. Номер. Три. Шестьдесят два. Одиннадцать. Семьдесят один. Один. Один. Прошу повторить.

Горбачёв повторил, всё у него записалось верно. Зубарёв помотал головой: «Как ты всё это помнишь!»

– Подтверждаю, – сказал Житкур. – Далее. В связи со сложившимся положением прошу следующих временных полномочий. Жёлтый лист. Проверка листа: тарас‑пётр‑евгений‑ноль‑один‑жандарм.

– Один, жандарм... Проверил. Продолжайте.

– Строка один, строка двенадцать. Сообщение закончено. Прошу материалы конверта два уничтожить, конверт заменить следующим экземпляром. Ожидаю ответа.

– Ага, я понял, понял... Ждите, не вешайте там свою трубку.

Житкур, собственно, и не собирался. Перерыв в связи с его стороны означал бы отмену всех паролей, замену всех кодов, – сразу час коту под хвост.

– И зачем вы это‑то? – спросил Зубарёв с улыбкой. Скаля железные пополам с золотыми зубы. – Окончательно опутать своими шифрами и государственными тайнами решили? И вправду уже всё равно, списали вы меня? Как Алжана?

– Алжан уволился и переехал, никто его не списывал, – сказал Житкур, прикрыв микрофон рукой и сделав голос злым. – Для вас и для дела лучше, если вы хотя бы злиться будете на меня лично, а не на свою работу. Раз уж вы вообразили меня палачом.

– Такой работы я не искал. Я – как кур в ощип. Случайность.

– Так и я ведь тоже, – сказал Житкур серьёзно. – Но я не скулю же.

– Вы военный... – начал Зубарёв.

– А вы гражданин, – перебил его Житкур.

– При чём тут это? «Граждани‑ин»! Граждане вон...

– Алё, Паслён‑девять! – крикнул из трубки Горбачёв.

– Здесь Паслён‑девять.

– Это я, Первый. Что же там у вас такое случилось? Я прочитал! Вы что, с ума, понимаешь, сошли?

– Всё в сообщении, Первый. Ситуация неизвестна. Требуется изыскание на месте. Требуются запрошенные полномочия.

– Да в чём дело‑то?

– Товарищ Первый, кажется, человек.

Горбачёв осёкся. Помолчав, сказал, стараясь быть спокойным.

– Подозрение или...

– Необходимо изыскание с применением запрошенных полномочий, – повторил раздельно Житкур.

– Значит, я так вам скажу, я один такое сейчас, – Горбачёв обчеркнул интонацией слово «сейчас», – не решу. (Житкур сделал губами «тьфу!», но он ожидал именно этого. Язов был министр свежий, нервный и непроверенный. Неофит. И он был нужен.) Потому что это, понимаете, скандал. Не война же ведь, слава богу, не четвёртый блок. Ах ты, ах ты... Значит, мы так с вами поступим, Паслён... У вас конверт номер два ещё под рукой? Так вот, я полагаю, голубой лист, строка шесть.

– Согласен.

– Что такое – «согласен»? – переспросил Горбачёв.

– Согласен на вашу поправку, товарищ Первый. Голубой лист, строка шесть.

– Как вы так быстро смогли?

– Я обязан держать все расшифровки в памяти.

– А‑а. Ну, хорошо, что согласны. Значит, ожидайте подключения министра.

– Так точно, ожидаю. Разрешите напомнить. Звания и должности называть по связи запрещено инструкцией, товарищ Первый.

Товарищ Первый скрипнул чем‑то там, в эфире Олимпа, и пропал. Зубарёв оттолкнулся от подоконника, взял табуретку и принёс её Житкуру. Поблагодарив, Житкур сел, уместил аппарат на колене и попросил:

– Закройте вытяжку, Леонид Юрьич, прогорело уже.

Зубарёв сделал, ушёл на кухню, поставил там чайник, зашуршал чем‑то, что‑то уронил. По всему божьему миру тикали часы. Девять минут. Мчались по Москве сани с вооружённым егерем в тулупе, связисты, сжимали в зубах оголённые провода, адъютанты скреблись в дверь царственной опочивальни. Вернулся Зубарёв со стулом, подсел рядом, закурил.

– Алё, Паслён‑девять?

– Здесь, Паслён‑девять.

– Подключаю к нам товарища Третьего. Я ему пояснил о ваших требованиях. Алё, Дмитрий Ти... То есть товарищ Третий. Включайтесь‑ка в беседу и объясните‑ка свою позицию.

– Капитан, что у тебя там стряслось, мать твою матерно?! – с ходу вызверился Язов. – Вы что там, с ума сошли, товарищ ка‑пи‑тан? Ты что там вообразил себе?!

– Товарищ Третий, я принимаю решения по ситуации. В соответствии с...

– Молчать, капитан! – заорал Язов. – Михал Сергеич, да это ж ни в какие ворота. Какой‑то капитан, м‑мать его матерно, будет...

– Прошу вас успокоиться, товарищ Третий, не называть звания и имена, следовать, так сказать, протоколу. Я и сам, так сказать, возмущён. Хорошенькое, понимаешь, дело. Однако! Однако мы должны объективно смотреть на обстоятельства, помнить об нашей ответственности. Не доверять первому впечатлению. Мы с вами целый вечер уже обсуждали тогда, обговорили все вопросы по нашему Паслёну‑девять. Помните? Вы должны это помнить. И раз уж мы тогда с вами пришли к общему знаменателю, что возможны и вот такие, подобные, варианты, то давайте и будем держать себя в руках. Не искать с ходу подвоха и виновных. Чтобы никому не обидно, и чтобы дело делалось. Капитана нам рекомендовали, капитан человек положительный, вот и придётся нам с вами, товарищ Третий, довериться ему на слово. А завтра он сам сюда прилетит и объяснится. Как вам такой коленкор, такое решение? Сегодня пусть порезвится, а завтра мы с него спросим?