Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 39 страниц)

Прочитав записку, Весёлой поискал Фенимора. Того уже давно не было. День клонился к вечеру, тихонько мирно шелестел камыш. Горизонты затягивала дымка, а на предзакатном фоне из дымки вырастали неявно две серые трубы старой городской котельной. На правой красный фонарь горел, а на левой чуть теплился, видимо, его что-то немного заслоняло, и казалось, что великан иронически прищурился.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Антон Уразаев, второй концерт в «Чипке», 1.1.19»

Отрывок, диктофонная запись, расшифровка 2.1.19»

…создание подлинной, детальной, ответственной истории Зоны и было и будет невозможно, братья, по причине элементарной и человечеству привычной – секретность, она же – жлобство, оно же жаба. (Хохот, оживление в зале.) Ни отдельные люди, ни десятки огромных организаций, братья, после Меморандума девяносто шестого года паразитирующие на поражённой спецэффектами аномальных интенсивностей неизвестной природы известной нам всем территории (выкрики), не могли похвастаться обладанием хоть сколько-нибудь полной базой ужасных чудес и событий. Невозможно было свести гигантские объёмы информации разных степеней качества, достоверности и упорядоченности в один компендиум. Дефрагментация, братья, неосуществима: слишком много мелких и одинаковых интересов, слишком много невежества, слишком много неверия, слишком много болтунов, и слишком, слишком много чиновников на кормлении. (Выкрики, хохот.) Все следили за всеми, все делали свои маленькие дела, все берегли свои куриные, золотые и даже рубидиевые, братья, яички, тщательно рассовывая их по разным корзиночкам, пряча даже от себя самих и никогда не записывая координат, адресов и наблюдений.

Таким образом, любое крупное движение по последовательному отбору и упорядочиванию действительно массивных информационных пластов неизбежно означало, что слишком кто-то умный слишком много хочет. (Крики «Точно, брат!», «Мочи скурмачей!») И ядовитая ноосфера, окружающая Зону, реагировала, братья, однозначно – моментальным пробуждением и непреодолимыми агрессивными действиями бюрократическо-корпоративных големов демократии, братства и свободы в их современной онтологии. (Тишина. Голос точно Весёлаго: «Ты что, дурак?» – «Он не дурак, а брат!» – «А какая разница?» Хохот.)

Вы меня не обидите, братья! Хороших людей на планете ещё очень много, но они решительно друг другу не доверяют. Вплоть до взаимного, братья, уничтожения. Что, впрочем, не может нас удивлять, зная-то человечество. («А ты-то его знаешь?», «А оно тебя знает?», «А шляпа у тебя слетела?») Наоборот, удивляют редкие, но непрекращающиеся проявления доверия.

Но эти самые проявления доверия ещё хуже, если судить по результатам! Всегда – тотальное уничтожение субъекта или объекта, к которому, к которым доверие применяется… («Наоборот! Которые применяют!», «Мочи скурмачей!», «Братья, пиво кончилось!»)

(Хохот.)

ГЛАВА 8

ЛИС

Коростылёва торкнуло в половине второго ночи ровно: как кот, очнувшись, и сев на постели, он сразу посмотрел на светящиеся часы. Девчонка, спящая рядом, явственно пробормотала: «Из Полинезии черешня, не липецкая…» Она не проснулась, не шевельнулась, лишь пробормотала про Полинезию и глубоко вздохнула. Пол был тёплый; не заботясь о шуме, Коростылёв включил свет на кухне, поставил чайник, насыпал в чашку растворимого кофе Black Jack, сел перед чашкой и принялся ждать звонка. В очередной раз он подумал, что, если бы эта самая «чуйка» не просто, скажем, будила его, а сразу указывала, куда бежать, что делать, то цены бы ей не было, этой чуйке. Можно было, конечно, уже сейчас одеваться и брести, не торопясь, по мартовскому морозцу в управление, именно в этом «брести не торопясь», в форе, чтобы проснуться и представляться подчинённым и начальству всегда бдящим деловым человеком, ценность чуйки и заключалась, и этим же и ограничивалась. В этом, да ещё в её безошибочности. Коростылёв давно перестал надеяться на ошибку. Телефон загремел одновременно с дребезжанием крышки на чайнике. Взяв трубку, Коростылёв слушал сообщение дежурного под аккомпанемент дребезга. Бежал Лис, и что-то случилось в «Двух Трубах».

Кофе остался сухим, крышка осталась дребезжать. Стремительно одеваясь, Коростылёв потряс девчонку за плечо. Истая инопланетянка, она отлично понимала, что такое тревога, сон слетел с неё, как не был. Она была красивая и сочная, пухленькая и тёплая, но имени её Коростылёв так и не вспомнил, а позже и не было причин его вспоминать. Или узнавать. «Деньги на столе, проверь дом, дверь захлопни». Она кивнула.

По мартовскому морозцу он спешил к штабу. Год назад он отказался от квартиры в Енеральском Доме, от которого до штаба было ходьбы на полсигареты, поселился в стандарте на Арканарской, за пять кварталов от центра, то есть, за целую сигарету от работы. Но так он всегда оставался в гуще беженского быта. Поэтому размеры второй части происшествия («что-то случилось в «Двух Трубах») он определил ещё по пути: очень много, нештатно много окон в балках и – ближе к центру – в домах было освещено, и многие загорались, и ни одно не гасло, и на улицах тут и там появлялись полностью проснувшиеся и снаряжённые ходилы. Фонариков никто не жёг, уличное электричество ни разу с нового года не отказывало. Некоторые ходилы с Коростылёвым здоровались. Все они двигались в противоположном направлении, навстречу ему или наискосок ему – к Угловому КПП. Когда он вывернул из-за «Чипка» на центральную площадь (её почти все бедованы по неистребимой инерции называли плацем), вдруг повалил какой-то пьяный, мокрый снег.

У портала штаба стояли на холостом ходу два хаммера и два газика, водители курили кружком. Коростылёв так давно не надевал форму, что утратил рефлекс воинского приветствия; ему, однако, просалютовали в четыре длани аккуратно. В вестибюле было тепло. Он сразу поднялся в кабинет, только махнув дежурному на пульте рукой. Кабинет и, главное, приёмная были дополнительно натоплены. Его адъютант старший лейтенант Фирсова не переносила температур ниже экваториальных. Поэтому Коростылёв чуть не грохнулся, запнувшись об ещё один обогреватель, у кого-то изъятый, и отныне обречённый стоять прямо у порога приёмной. Оспаривать или выражать неудовольствие было бесполезно, он только подвинул смердящий горелым металлом агрегат ногой подальше в угол и поставил в уме очередную метку на карту местности: здесь опасно, ещё шаг вперёд обязателен, и только потом налево, в кабинет.

Фирсова явилась на пост, опередив его на пять минут, но уже успела снять свои меха и шкуры, получить информацию и сделать кофе. С титаном в вестибюле отличная идея, кофе из хвалёных капающих кофеварок Коростылёв не любил, растворимый был лучше в полевых условиях окружающей жизни. Фирсова стояла над ним с папкой, пока он нюхал раскалённую чашку, отпивал, добавлял по своеобычности сахару и размешивал его.

– Марченко и Семёнов? – спросил он.

– Генерал ещё не прибыл, а Семёнов организует облаву.

– Я видел, что облава организуется сейчас на улицах. На нас.

Фирсова хмыкнула.

– Марченко сюда шементом.

Язык до сих пор не поворачивался сказать «ко мне». Субординация.

– Done, – сказала она. – Его будят.

– Лена! – сказал он. – Не сейчас. Не производи на меня впечатления сейчас. По-русски, плиз. Что случилось на нейтралке конкретно?

– Пока предварительно. Лиса возвращали с тренировочного выхода через «Две Трубы». По оговорённому плану, я проверила.

– Это знаю. Вторую неделю уже.

– И пока всё. Они зашли в бар около часу ночи. И там что-то случилось. А Лис официально в бегах по тревожному сигналу с пульта. Он срезал браслет.

– То есть, это одна беда, а не две.

– Судя по всему.

– Всю связь по Лису, милиции, вохре и охране периметра ко мне на стол. Марченко приказываю доставить в любом состоянии. Блинчук ещё не звонил?

– Пока нет.

– Прими его на себя, Лена, как ты умеешь. Не до него сейчас. И пусть не дёргается, заканчивает дела в Москве. К утру всё плохое уже произойдёт.

– Шоколад, – сказала Фирсова, как бедованка.

Коростылёв улыбнулся.

– Налево кругом марш, старший лейтенант.

До взрыва четырёх из пяти телефонов на телефонной тумбочке стола есть верных полминуты, по опыту оценивал Коростылёв. За эти полминуты он попил кофейку и разложил в памяти требуемые ситуацией воображаемые папки. Только бы не убийство. Затею москвичей с заключёнными кретинизмом считало всё внутреннее командование КЗАИ. Но Грачёв и Ерин идею продавили в Комиссии прошлой осенью, а Дед подписал и постановил. Блинчук приехал с сессии кипящий, и два дня просто пил в «Чипке», осаживал кипяток. Делать было нечего, машина завертелась, в Предзонье наехала целая гопа магацитлов из МВД, сходящих с ума от возможности попользоваться бездонными американскими складами по спецталонам. Всё происходило очень быстро. Проблема 17-й площадки действительно была большая проблема, никак к 17-ой не могли подобраться, совершенно непроходимое, злое место, но московские умы реально, как вдруг выяснилось, собирались пробивать трек колонной пожизненно осуждённых. Марш к новой жизни, называли они его. Это Коростылёв слышал собственными ушами, потом ещё переспрашивал Блинчука, правда ли, что он это слышал. То есть вот прямо так, прямо с поезда гнать зека в Зону по коридору из конвойных. Вспоминать прошлые ноябрь и декабрь, проведённые в непрерывных скандалах с москвичами, Коростылёву теперь не хотелось, и он был уверен, что никогда не захочется. Кое-что удалось им внушить. Но «полбедою меньше – всё равно беда». Даже когда его, Коростылёва, вариант исполнения предначертания небожительного Деда, хотя бы теоретически реальный, был чудом принят (Блинчук объяснил – Грачёва и Ерина что-то сильно одномоментно отвлекло, с Кавказом что-то, и только поэтому безумие марша к новой жизни не реализовалось мгновенно и непререкаемо), и два эшелона с зека, простоявшие в ледяных отстойниках Базар-Вокзала всё это время, отправились восвояси, умный трезвый Блинчук сказал ему, пригласив в свою курилку: «Один-единственный инцидент, и у нас бунт, Олег Витальич. Тебе снился когда-нибудь бунт трекеров? Небессмысленный, но беспощадный?» Бунт трекеров снился Коростылёву не реже раза в неделю. Полбеды в Предзонье – не меньше ядерного взрыва. Беда. Беда-Матушка. Нельзя вслух. И сплюнь. И перекрестись: и туда, и обратно.

Телефоны рванули. Второй, первый, третий, второй, третий, четвёртый.

Семёнов: вохра под ружьём, на контроле внешнего периметра сидит ИО начальника лейтенант Малоросликов, мужик надёжный, пограничник, не красный. Семёнов кроет степь. Лично.

Мальков: Толь Толич Аниськин выехал к «Двум Трубам» сам. Лично. Информация от милицейского дежурного по оперативной части.

Собственный дежурный Коростылёва сообщил ему угрюмо и с расстановкой, что Угловое прошли человек сорок ходил и завсегдатаев до того, как наряд перекрыл дорогу. Ещё столько же в собравшейся на Углу толпе мирных жителей на настоящий момент. Коростылёв приказал немедленно открыть проход, ясно и чётко об этом объявив бедованам. (Приказывая, он принялся импровизировать своим почерком на старом конверте с печатями начальника ГРУ текст общего объявления для городского матюгальника.)

Стукнулась в селектор Фирсова. Все свои на местах. А ответственного наблюдателя генерал-майора внутренней службы Марченко только что внесли в штаб. Обдолбан. На этом месте Коростылёв принял решение вообще отсечь любых москвичей от дела, набрал с третьего телефона своего «начальника протокола» Татарина, с изумлением разбудив его, бывшего счастливого человека, и распорядился. И вообще, сам сел на телефоны плотно, не дожидаясь входящих звонков. На опережение.

До половины третьего он полностью организовал (точней, вник в текущую ситуацию, убедившись, что машина работает сама и недурно) поиск Лисового. Деться тому было некуда, разве только в Зону. Коростылёв сам с собой заключил пари: ублюдка поймают до пяти утра, если он шарится по нейтралке, и до половины четвёртого, если он рвётся к внешнему периметру. На волю вольную, так сказать. Возможно, впрочем, что скот сдастся сам, хотя… нет, не эта тварь. Просто из совершенно инфантильной подлости будет бегать, пока бегается, в рассуждении: я единственный и неповторимый, сам министр меня лично выбрал, что хочу, то ворочу, а меня тронуть не моги. Первое было чушью (когда гуиновцы прогнали по пожизненным телегу об освобождении вчистую, была какая-то сходка, и Лиса выдвинули сами воры, как паровоза, посмотреть, не фуфло ли, наверняка, выдвинули либо самого никчёмного законника, либо самого доставшего), второе действительно место имело. Тронуть Лиса было нельзя. Очень уж был ясный приказ, и семнадцатая площадка действительно была очень опасной занозой. Недаром Сэм Пена неофициально дал понять: права человека оно, мол, конечно, но бесхозное ядерное оружие в Зоне поважней прав каких-то пожизненных или долгосрочных отморозков будет. Так чтьо, Олег, ми не видьим, не слышьм. Мы есть как обезьянкья».

2.40. Наконец пятый телефон зазвонил. Прежде чем ответить, Коростылёв сжал пальцами переносицу. На проводе оказался однако не Петрович, а Толь Толич Лазарев-Аниськин.

– В общем, Олег Витальевич, такая вот херня неизвестной природы. Убиты Яна и Папаша Калитины.

У Коростылёва отвисла челюсть. Этого он вообще, даже самым последним в очереди, не ожидал. Он думал либо с Ольгой что, либо с самим Петровичем. Он шарахнул ладонью по настольному стеклу. Слава богу, оргстекло.

– Кто? – спросил он, прижав отсушенную ладонь к щеке. Рвавшееся «Да ты что, да быть же не может!» – он пропустил. Смертью здесь не шутят.

– По всему выходит, что ваш московский вор.

Коростылёв молчал. Он не думал ни о чём, он просто пересиживал шок.

– Молчишь? – спросил Лазарев понимающе.

– Вы сами в безопасности, Толь Толич? – спросил он.

– Не уверен, – сказал Лазарев спокойно. – Тут все тоже молчат.

– Там много?

– Тут все. Бар набит, и на улице вокруг даже мирняк. Женщин никогда столько не видел на нейтралке.

– Осторожней. Мы ищем. Сейчас я поправлю объявление для города и отдам в оповещение.

– Я не знаю, что вы там себе придумали в разведке, но с заключёнными – это просто невероятная глупость, Олег, – сказал Лазарев с чувством, для него редким.

– Дело есть дело, Толь Толич, – сказал Коростылёв, потому что «вас это не касается» прозвучало бы сейчас ещё глупей, чем была затея с заключёнными.

– Что ж, работать по убийству мне не мешают пока, так что к утру я доложусь – по своей линии, – сказал Лазарев с небольшой насмешкой. – Надеюсь. Отбой.

– Да погодите же, Толь Толич. Как там вышло, предварительно-то? – спросил Коростылёв, отбивая одновременно два звонка. – Предварительно же есть у вас.

Лазарев не стал спорить.

– В половине второго на заднем дворе бара появилась Яна. Она ползла по земле и тащила за собой труп отца. Задние ворота, из Зоны выползла, понятно?

Коростылёв молчал. Лазарев тоже помолчал.

– Яна так кричала, что разбудила Колю Петровича и его Ольгу. Ольга, впрочем, ещё не легла, как раз из-за этого вора твоего. Они её и нашли. Яна… как бы это сказать… тлела.

– Горела?

– Тлела, как уголёк. Как и предсказывала сама. «Истлею и рассыплюсь». Лазарев явно перекрестился там, в баре. – Теперь понятно, какое тленье она… Эх! Сейчас там просто скелет в кучке пепла. Кости ломаются. А Папаша убит – огнестрел. Несколько пуль в грудь, несколько – в голову. И нет плаща. Яна вытащила его из Зоны – следы хорошо читаются. Там и кровь, и… – Лазарев поискал слова. – И Яна. Трекеры вышли по следу, не знаю, кто. Искать место.

– Ах ты… Понял вас, Толь Толич. А подозреваемый, стало быть, – мой зек?

– Он не подозреваемый, – сказал Лазарев. – Яна его исключительно назвала. Конкретно. И Ольга, и Коля Петрович своими ушами слыхали.

– Да, у него сегодня был тренировочный выход. С конвоем.

– Правильно. – Лазарев закашлялся. – Около часу вора и его конвойных привели в бар военспецы. Чуть больше чем за полчаса до Яны. Кто выводил его в Зону, тебе известно?

– Он вообще сегодня в Зону не должен был идти. Тренировочный рейд по нейтралке. С конвоем. В конвое – трое.

– В общем, понятно, что непонятно. Они были явно из Зоны, судя по состоянию. И военспецы, кто – не знаю ещё, патрульные, встретили их на границе в районе Янгеля, так они сказали Ольге. И вор был в очень плохом состоянии. В истерике. Куда-то вляпался, обгадился, обмочился. Идти сам не мог, военспецы его волокли. Конвойные были чуть лучше. Оля Петрович утверждает, что либо он не косил, либо он Станиславский. Ну, военспецам что. Военспецы оставили их в баре, и сразу же ушли, не присев.

– Пили там? Красные?

– Очень пили. Пока Люда Охрина и Ольга вора обихаживали. Как его звать-то хоть, Олег?

– Толь Толич!

– Тьфу! В общем, красные выжрали по бутылке, пока женщины вора в чувство приводили. Оля и Люда поставили ему укол, порошков каких-то дали, он вроде оклемался, попросил пить, попросил есть. Ольга ушла к себе ложиться спать, а Охрина, она на смене сегодня, пошла за стойку что-то ему собрать съестного… И в половине второго на заднем дворе раздался крик Яны Калитиной. И Яна твёрдо сказала: «Убил папу старый Лисович, папин плащ взял. Пусть отдаст, папу хоронить». Дословно. И умерла. Фамилия вора Лисович, Олег?

Коростылёв не ответил.

– Ладно. Не отвечай, товарищ ты мой подполковник. Что касается плаща – у вора него был какой-то тюк. Так сказала Ольга. Сейчас этого тюка нет. Так что…

– И вора нет, конечно, – сказал Коростылёв. – Я риторически, Толь Толич.

– Всё правильно. Убежал тогда же. Коля сразу в питейную, а его нет как нет. Сидят только эти трое, допивают четвёртую. Они не поняли ничего спьяну. И Охрина не видела, как он сорвался, она же тоже на задний двор выбежала, на крики.

– Эти-то живы?

– Пока да. Николай вот тут рядом со мной. Его благодари. Он вообще молодец. Призывает к спокойствию.

– И никого из ходил не было в баре?

– Понедельник.

– Уф-уф-уф, – сказал Коростылёв, отбивая очередной звонок – с московского телефона. Уже кто-то проинформировал. (Нет худа без добра, будет легко определить, кто на этот раз.) – И дальше?

– И дальше начинается тревога и общий сбор. Калитиных убили, ты что, Олег. Единственных.

– Толь Толич, на воре был радиобраслет, – сказал Коростылёв. – Он его сбил. У нас тревога сработала, поэтому мы и вскинулись. Не нашли его?

– Браслет? Нет. Пока ничего не нашёл. Да разве тут сейчас найдёшь?

Коростылёв покивал.

– Я всё понял, Толь Толич, спасибо вам. Любая помощь, вы знаете.

– Тут я разберусь. В случае чего меня-то мучить не будут, так что… Пожил. Вот за красных я не поручусь, в смысле, значит, мучить – не мучить. Сделаю, что могу, конечно. Но без удовольствия, Олег. Яну жалко так, что аж внутри всё немеет. Обоих жалко. Единственные же были!

– Ходилы пошли по следу Калитиных, вы сказали, а в погоню за вором пошли?

– Да. Все, считай что, кто по следу не пошёл. Так Николай тут со мной рядом, ты услышал?

– Давайте его.

– Алло, – сказал бармен. – Это я. Ну что ж такое, подполковник!

– Николай Николаевич, никакого самосуда. Поссоримся.

– С кем вы поссоритесь? – печально сказал Петрович. – Со всем Беженском? Вы хоть знаете, что весь город сейчас на ногах?

– Никакого самосуда. Военная администрация проведёт расследование гибели Калитиных. Тщательное, Николай Николаевич. Вохровцев вернуть немедленно. Живыми. И если трекеры поймают беглеца, его тоже нужно будет вернуть. И тоже живым. Иначе – по законам карантина. И поссоримся.

В трубке что-то шваркнуло, заговорил Лазарев.

– Он ушёл, Олег, – сказал он. – Что, угрожать пришлось?

– Охо-хо-хо-хо. Знаете, давайте – отбой, Толь Толич, – сказал Коростылёв. – У меня тут информация висит. И подумать надо.

– Отбой, Олег. Глупость это была. Глупо это придумано, с ворами! Греха теперь не оберёшься. На твоей администрации косяк. Отбой.

Повесив трубку, Коростылёв целую драгоценную минуту сидел неподвижно. Потом замигал огонёк второй линии, и тут же в дверь, постучав, заглянула Фирсова. Коростылёв придержал руку, готовую снять трубку.

– Товарищ подполковник, к вам очень Негуляев просится.

– Это он Лисового выводил из?..

– Да. Он с рапортом. Говорит – знал бы…

– Лена, скажи ему, что и рапорт потом, и извинения, а сейчас пусть идёт в поиск. Или в охрану штаба. Если искупит делом – ему же лучше. Там на улице что, – толпа?

Она покусала губу и нервно кивнула. Коростылёв тоже кивнул. Спокойно.

– Всё, Лена, у меня звонок, иди, работай.

Фирсова прикрылась дверью. Щёлкнул без спроса селектор, бело осветив первую клавишу. Линия службы Семёнова. Коростылёв, забыв про висящий звонок, схватил эбонитовую гладкую скользкую трубку и прижал пальцем скользкую клавишу, под которой погас огонёк.

– Тащлквник! – раздался в трубке явно лейтенантский, с юными петухами, мужественный (спокойный) голос. – Лейтенант Губарев, мобильный пост шестьдесят, против двадцать первой который. Разрешите доложить.

Коростылёв поднялся, вжимая ухо в трубку.

– Слушаю, Губарев.

– Ко мне на пост вышел пять минут назад какой-то хмырь с пулемётом, сдал оружие, просится спасти.

– Так!

– Старый какой-то. Фамилия Лисовой. Подставили его менты позорные, говорит. Это из-за него в степи такая кутерьма?

– Губарев! – Коростылёву самому показалось, что он не заговорил в трубку, а залаял. – В железо его, в машину его, и на полной ко мне в штаб его! Вокруг тебя угроза есть?

– Много машин и пеших, облава какая-то. Я думал, наша, но это всё бедованы. В общем, так точно, угроза есть, если этого ловят, а не почему ещё.

– Живым доставить хмыря, и самим выжить! Благодарю за службу, Губарев! Хмыря в железо обязательно!

– Уже приняли!

– Разрешаю пост оставить, всей группой конвоируйте и защищайте. Старайтесь не стрелять, повторяю, постарайтесь без стрельбы прорваться! Убеждайте! Исполнять! Удачи!

Ну и приказик ты отдал ребятам, подполковник ГРУ Генерального штаба, подумал он. Не стрелять. Вооружил до зубов.

– Есть убеждать! – без удивления откликнулся Губарев, удивив Коростылёва, и отбился.

На часах было ровно три ночи. Карту караульной службы Коростылёв знал, как свою зубную щётку. Шестидесятый мобильный от бара отделяло напрямую километра четыре. Старый ублюдок не бежал. Старый ублюдок спасался, искал, кому из военных сдаться. Так что воровскими понтами тут не пахло, и, значит, инцидент не был таким простым, как казался: столкнулись в Зоне, слово за слово… Нет, всё явно сложней. Или проще? Хотя… кого будет интересовать, кто начал? Кто начал, почему, – не будет интересовать никого в Предзонье, интересовать всех будет – сколько убийца Калитиных выдержал в «правилке», прежде чем подохнуть. Причём, «правилка» – это если у ходил вдруг гуманизм разыграется. Какого хрена их понесло с маршрута в Зону?! Удавлю конвоиров сам, а трупы городу брошу.

Вся работа насмарку, все отношения, все контакты… Так. От города и штаба шестидесятый мобильный отделяет десять километров. Через полчаса они могут быть здесь, если без боя по степи напрямик и без аварий. Коростылёв здорово сейчас надеялся на выдержку бедованов, он не раз ей поражался, она была. Собственно, надеяться было больше не на что. Уже почти четыре года в Предзонье не случалось ни одного конфликта между государством и инопланетянами, закончившегося откровенной пальбой. Между собой у трекеров – да, и в Беженске, и в Зоне тем более, доходило до смертоубийства, причём все знали, кто, почему, за что, кто прав, кто нет. Но с тех пор, как Блинчук лично и буднично расстрелял на плацу вохровца-попку за стрельбу с вышки по человеку, с тех пор как он принялся изгонять охрану УИС МВД, подписывая контракты исключительно с пограничниками, сложные конфликты с участием военной администрации в КЗАИ прекратились полностью.

Но такого, как сегодня, никогда и не было. И вот опять.

Бессмысленно оставаться в кабинете, хотя сейчас вся связь, без дополнительных приказаний, с пульта дежурного шла на его селектор и телефоны. Раз себя не похвались, трижды обидишь. Сам себе не признаваясь, что он просто не может оставаться сейчас один, Коростылёв выхлебал остывший кофе и отправился, вытирая рот платочком, вниз, в вестибюль, к пультам, к своим людям. Он нуждался в этом: видеть своих людей, быть среди них физически.

Вестибюль был набит, он ещё из коридора, от лестницы понял, что пришли все. Ему давали дорогу, вытягивались, салютуя, даже вооружённые. Особенно вооружённые. Проходя мимо амбулатории, он ухватил краем глаза отёкшее, сизое бессмысленное рыло генерала Марченко, в обычном состоянии – отменно красивого мужчины, мхатовских статей. Белых халатов ради него надевать не стала даже доктор Оганесян. Это Коростылёв тоже заметил. Ну и он не остановился, не вошёл, ради того, чтобы получше узнать о состоянии дорогого гостя, широко объявленного фаворита Ерина, сидящего на кафельном полу в обмоченных брюках с лампасами и майке-алкоголичке.

Кто-то крикнул: «Смирно!» Коростылёв мгновенно разрешил всем быть вольно, заниматься по службам, обязанности все знают, ситуацию тоже, он только наблюдает. Когда-нибудь у меня тут будет экран, как в кино, и тысяча телекамер по городу и окрестностям, думал он, пристраиваясь за спиной дежурного. Буду и впрямь наблюдать и отдавать красивые приказания, сообразуясь с конкретикой преступлений в прямом эфире, как будто бог с неба. На экране телевизора будет передвигаться точка патрульной машины, и я буду точно знать, где сейчас Губарев, вооружённый убеждениями и матом.

Дежурный работал в наушниках, в микрофон говорил тихо. В вестибюле было вообще довольно тихо, сдержанный гул обмена мнениями полусотни вооружённых мужчин и женщин. Всё кратко, всё, как говорят актёры, «не в зал». Дежурные американцы тоже спустились со своего чердака: и аналитик Линда Фабиан, совсем молоденькая ещё первый лейтенант, и Бабба Рагнер, «стьруашьный нигга», и, между прочим! – отъявленный завсегдатай «Двух Труб». Внезапно до Коростылёва дошло, как обухом ударило, что треть его людей – природные инопланетяне, «зарничники», невыездные капустинцы. А остальные, включая и его, давно уже бедованы по факту. Тот же Негуляев, переминающийся с ноги на ногу у входа. Он тут с восемьдесят восьмого года, один из первых разведчиков, человек из времён, когда погибал или пропадал в Зоне каждый второй вышедший… Ну какой он магацитл, он в отпуск-то на Землю перестал уже ездить. Мать перевёз сюда, сестру… А я сам? Коростылёву снова понадобился платочек – вытирать покрывшееся потом лицо. Никто из моих людей не будет стрелять в горожан, сказал он себе очень отчётливо, как чернилами дело надписал. Поэтому и общее настроение в штабе такое. И это – конец земной разведслужбы Генштаба в КЗАИ.

Нас всех надо полностью менять. Срочно. И изолировать. И вообще военную администрацию КЗАИ следует менять полностью через год. Если нужна безоговорочная лояльность личного состава и качество развединформации, единственный вариант – непрерывная ротация. Но чем это кончится? Лагерем строгого режима для выживших десяти процентов.

Снаружи возникла суета, по стёклам дверей и окон замелькали отсветы фар. Наращивая скорость, Коростылёв боком пошёл к выходу сквозь с трудом расступавшихся, и в портал почти уже выбежал. И стал, как вкопанный. Пока своими глазами не увидишь – сердцу не прикажешь. Лейтенант Губарев с грузом прибыл, и, по всему видно, беспрепятственно, но сбило Коростылёва с шага открывшееся перед ним невиданное зрелище полностью забитой народом площади. Как будто вестибюль за спиной, где было не протолкнуться, вдруг расширился, продолжился, а плотность толпы осталась прежней. (Под жёлтыми фонарями, окаймляющими площадь, под кислотно мигающей вывеской «Чипка», на фоне домов, полностью изнутри освещённых, ни одного тёмного окна.) Здесь был весь город. На площадью стоял свежий пар человеческого тепла, прорезаемый погибающими, не упав, снежинками. Люди ждали, негромко переговаривались, сталкивались оружием, немногие курили. Дети, женщины. Хаммер с цифрой 60 на капоте очень аккуратно парковался правым бортом у ступенек штаба, люди так же аккуратно подвинулись, дали ему место, а шрам на толпе от проезда машины заполнялся так же аккуратно-неторопливо. Не дай бог кому-то кого-то задеть. Понимание этого Коростылёв читал на каждом лице, включая детские. Выдержка. Взвод охраны штаба на ступеньках наличествовал в полном составе, но оружие у них было не изготовлено, висело «походно», на предохранителях.

Вот так вот. Матушка она всем Матушка. Беда она на всех беда.

Двигатель хаммера заглох, открылись дверцы. С переднего пассажирского соскочил маленький квадратный лейтенант, запустил руки в машину и вытащил скованного Лиса, расхристанного, в натянутой задом наперёд маске-шапке.

Толпа перестала шевелиться вовсе, и стало тихо так, что Коростылёв услышал, как падает снег. Из машины выскочили ещё двое патрульных, лейтенант передал им Лиса, патрульные вздёрнули его скованные руки и погнали вверх по ступенькам. Лис скулил, но молчал, перебирал огромными ступнями. Они проскочили мимо Коростылёва не останавливаясь. Лейтенант возился в машине, сзади, что-то доставал, вдруг замер, выпрямился, посмотрел, привстав на подножку, поверх крыши машины на горожан, сдвинул каску на затылок, медленно спрыгнул с подножки и захлопнул дверцу, ничего не достав. И уже скоро поднялся к Коростылёву, заранее козыряя. Коростылёв приветствовал его.

– Доставлен, – сказал Губарев.

– Молодцы, – сказал Коростылёв. – Что вы оставили в машине?

– Да плащ его, страшный, чёрный такой, и оружие, – негромко ответил лейтенант. – По-моему, я его раньше видел уже.

Коростылёв сглотнул.

– Молодчина, Губарев, – сказал он истово. – Задержанного в подвал. Дежурный всё знает, обратитесь к нему. Выполняйте. Сдадите – отбой, отдыхать.

Губарев отбросил руку от виска и убежал.

Никогда раньше не выступал на митинге, подумал Коростылёв. Даже в светлом комсомольском прошлом, где прекрасные девушки весьма ценили ораторские способности прекрасных парней. Лейтенант слов нет какой умница. Вытащи он сейчас перед всеми плащ Папаши… И ещё: я совсем забыл отдать объявление в трансляцию. Наверное, это хорошо, что забыл. Или плохо? В животе возникла острая резь. Такая же острая, как необходимость прямо сейчас, немедленно сделать навстречу бедованам шаг и сказать какие-то единственно верные слова. Ни секунды, ни мгновения нельзя медлить, нет мгновения подумать, собраться. Коростылёв шагнул вперёд (ступенькой ниже), приосанился и звучно крикнул:

– Товарищи!.. – начисто не представляя, как, какими словами он скажет, что никакого суда Линча не допустит, не будет ничего подобного, пока он жив и может стрелять. И ещё чище не представляя, что случится через минуту – как бы он это ни сказал.