Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1988–1992. РАЗНЫЕ ЛЮДИ

Архив Шугпшуйца, рукопись

Симеон Шугпшуйц

Книга Беды

(Роман о Зоне)

(Орфографические ошибки кое-где мной исправлены, грамматика и синтаксис авторские – С.Ж.)

Зона и я

Пикник на шоссе

Обо мне

Человек в красной рубашке

На Земле многие меня называли графоманом.

Может быть, ведь, если я графоман, то по определению не могу сам отличить, хорошо я пишу литературным русским языком, или пишу плохо. Хотя я издал три книжки в один год, большим тиражом, посещал конвенты фантастов. Многим нравилось моё творчество. (Так в тексте – С.Ж.) В первой книге я рассматривал возможность контакта между цивилизациями Земли и планетой разумных машин. Вторая мне нравится больше, она сказочная, про злых волшебников, задолго до Гарри Поттера я написал. А сюжет третьей у меня даже потом украл один из очень известных сейчас фантастов, любимчиков Бориса Стругацкого. Я описывал строительство на одной планете, где разбился когда-то огромный земной звездолёт с колонистами, строили башню для связи с Землёй. Плевать! Возможно я и графоман – на Земле. Зато я на деревне первый парень, лучший в Зоне писатель.

Больше никого нет.

Здесь, у нас, в КЗАИ, писать не принято.

Но я себя зарекомендовал хорошо за эти десять лет, ко мне привыкли и разговаривают со мной, знают, что пишу я для будущего и имён не называю. Неправильно написал, исправить. Я имена все называю, но для будущего. А сейчас хоть режь меня, не выдам ничего современникам, хоть землянам, хоть здесь. Это ведь очень красиво – тайный архив, ящики с бумагами, карты и треки, гитики. Если уж из меня трекер, как из Петровича скрипач, то весь неизвестный мир Зоны, насколько его смогли узнать за пятнадцать лет, и насколько ещё узнают, и сколько я ещё проживу, чтобы записывать всё, я сохраню для потомков, чтобы они знали, как оно всё было. По правде. Это понимают даже земляне-скурмачи, например покойный Коростылёв или живой Любимов. Слишком много пафоса, исправить, хотя это и правда. И комендант Блинчук, генерал, меня знает, и многие другие. Но я не только тайный архивист, я выступаю и в центральной прессе, чтобы помогать городу, и в интернете я веду блог.

Аккуратно, конечно. Мы, беженские инопланетяне, очень серьёзно относимся к болтунам, хотя на земные дела нам, в общем и целом плевать, но выносить из избы что сор, что золото мы никому не позволим. В инопланетяне очень трудно попасть, а вылететь – это в два счёта. Пришлых, как я, «магацитлов», туристов или альпинистов ещё могут просто выставить за внешний периметр, из жалости и верно понимаемого гуманизма, а вот своего, инопланетянина, кому в Предзонье жить до гроба, могут и закопать по газон.

Закопать, и забыть где. Добрый путь. Спасибо, благодарю.

Да и бойкот, бан по-современному, штука нерадостная. Страшное наказание в Предзонье, живущем по своим законам. Так что я очень осторожен, когда даю интервью на Землю, когда пишу в общедоступный блог, когда выступаю с публикациями свойства социально значительного. Мои публикации нередко вызывали резонанс и помогали даже отдельным людям. Например, когда я помог воссоединиться семье Карамолиных в прошлом году. А ведь эта история могла кончиться чудовищно даже по российским меркам. Опасность подстерегает и со стороны надзирающих органов. Главная, надо сказать.

О своём радио, радио «Зона», я расскажу отдельно. Сейчас оно, моё радио, опять запрещено, но где наша не пропадала? Только в Зоне наша и не пропадала.

Как у нас, бедованов, говорят.

Я долго думал, о чём начать. (Так в тексте – С.Ж.) Я сел у себя в кабинете и вспомнил всю свою жизнь в Предзонье, с 1996 года по сей день. Сколько всего поразительных историй, встреч и рассказов. У меня больше четырёхсот аудиокассет с рассказами, куча фотографий и видеоплёнок, у меня даже целый чемодан подлинных оконных стёкол. У меня там даже Старая Фаланга из гаражного кооператива «Ахтуба» есть на одном стекле, этот снимок сделал сам Григорий Платонихин в 1998 году. И через несколько дней погиб, но я об этом ещё напишу когда-нибудь. Кстати, не забыть бы, что у меня с ним встреча в следующий вторник.

И вот что я вспомнил и с чего я начну. Когда меня впервые назвали «человеком в красной рубашке». Когда впервые при мне собрались многие из самых уважаемых инопланетян Предзонья. Это было зимой 2001 года, через два месяца, как я запустил первый ретранслятор «Зоны». Потребовалось и это, и четыре года в Предзонье до этого, чтобы меня пригласили на день ангела Ольги Петрович, супруги Николая Николаевича, Бармена нашего, в ту пору – мэра Беженска и мэра всего ЗАТО КЗАИ «Беженск», первого нашего мэра. Я позже отдельно опишу историю его избрания.

Ошибкой было бы думать, что я был приглашён на некоторый официальный приём по принципу тех, какие любят чиновники и вельможи на Земле. В том-то всё и дело, что нет. День Ангела Ольги Петрович это всегда приватная (частная) вечеринка, как принято говорить в плохих фильмах полицейским, пытающихся прорваться в ночные гангстерские клубы. (Так всё в тексте – С.Ж.)

Сейчас он празднуется (видимо, День Ангела – С.Ж.), естественно, в «Двух Трубах», а тогда, что я и описываю (так в тексте, в тексте так. – С.Ж.), он праздновался в мэрии, построенной специально для удобства работы мэром Николая Николаевича Петровича. Строили его артели Жеки-Туранчокса и Сантёра Кентуса. Приличное, только что построенное трёхэтажное административное здание с двумя фасадами, только что длинное в глубину. Один фасад выходил в Предзонье, другой, естественно, на «нейтралку». От «Двух Труб» добираться до работы ему было десять минут пешком по хорошей такой дорожке, проложенный от территории капустинской котельной, где бар и располагается в большом бывшем складе запчастей. Так что половина новой мэрской берлоги Петровича была, грубо говоря, в Зоне, а половина, мягко выражаясь, – вне её. И конкретно банкетный зал мэрии, где и царило 22 января 2001 года веселье, граница между Предзоньем и «нейтралкой» делила ровно пополам.

В нём-то и собралась в тот морозный пронизывающий ветром вечерок первого года нового тысячелетия тёплая, но странная компания. Она состояла из (привожу по подлинной записи, которую я сделал тогда же, демонстративно при всех) следующих лиц:

1. Мэр Николай Николаевич Петрович по прозвищу Бармен. (С ударением на А.)

2. Его супруга, виновница торжества, Ольга Петрович по прозвищу Хозяя.

3. Подполковник Олег Витальевич Коростылёв, начальник разведуправления КЗАИ. По прозвищу Курт. Трекер, рейтинг «арнольд». (О системе рейтингов и классификации, принятой тогда, я расскажу отдельно. В статье «Эволюция рейтингов». Это очень интересно.)

4. Евгений Поленов по прозвищу «Туранчокс», партнёр Петровича по бару. И вообще. Карлик. Местный, «зарничник». Знает шесть языков. Или семь, ещё мордовский.

5. Линда Фабиан, командир военной миссии Армии США. Трекер, рейтинг «капитан». Без прозвища. С ней была интересная история потом, когда в неё влюбилась Вика Старостина, а Линда оказалась гетеросексуалкой и спасалась от Вики по всему Предзонью.

6. Толь Толич Лазарев, начальник беженского УВД. «Зарничник». В Капустине до Зарницы работал участковым уполномоченным.

7. Вадим Свержин, Фенимор, друг семьи. Трекер, рейтинг «кинг-конг». Очень старый трекер, язовский контрактник. Не зарничник, но старый.

8. Хвост, друг Фенимора, «зонби» или, по старому, «дубль». Настоящее имя скрывает. А по-моему не помнит.

9. Сергей Каверин по кличке Весёлой. Бывший бандит, ныне трекер, партнёр Фенимора. Трекер, рейтинг «капитан». Неженат.

10. Дама Весёлого по имени Лена. С гитарой. «Туристка», уфологическая девушка.

11. Джон Горски по прозвищу «22», директор Международного НИИ «Зона». Доктор физики и отличный администратор. Трекер, рейтинг «капитан». Прозвище ему дал

12. Вобенака, Е. Ар. Бролсма, 1790 года рождения. Старик лет шестидесяти. Никто не знает сколько ему лет на самом деле, а к нам он попал из 1848. Самый настоящий шериф с Дикого Запада. Точней, помощник шерифа. Он никогда не соглашался, как он утверждает, занять эту должность (видимо, должность шерифа имеется в виду ad hoc – С.Ж.), чтобы не писать отчёты и не заниматься выборами, но всегда помогал тем, кто их писал и занимался. (А прозвище Горски – «Твенти Тю» – значит почему-то «Алабама». Видимо, старинный американский жаргон.) Трекер, рейтинг «бесконечность» или «восемь набок». Первый трекер, достигший такого рейтинга. (Четвёртый. – С.Ж.) Общепризнанный герой «Лунного Портала». Впрочем, Вадим Фенимор говорил мне, что был ещё раньше один трекер, местный уроженец, несомненно с «восемь набок», ходивший аж в Госпиталь, но ещё задолго до моего приезда в Предзонье сгоревший в случайном пожаре не в Зоне. По пьяни, наверное. Не герой, видимо. У него одна нога. (У Вобенаки одна нога. – С.Ж.)

13. И я.

Ещё – в самом начале праздника – ненадолго заехал Сергей Крикалёв, космонавт, первый командир Первой лунной базы, к счастью, в момент катастрофы оказавшийся на нашей стороне. Он очень спешил на самолёт, и заехал с цветами буквально на пять минут, так что я столкнулся с ним, уже уходящим, буквально в дверях банкетного зала. Треснулись знатно, он даже неразборчиво выругался. На его остром худощавом лице космонавта с седеющими волосами отразилось выражение мгновенного смятения от столкновения, сменившееся выражением нетерпеливого недовольства препятствием на пути. Я поспешил уступить ему проход.

Итак, я начинаю описывать этот вечер, сверяясь с аудиозаписью, которую я тайком сделал, меняя кассеты в туалете.

Начну прямо с первого тоста.

А если быть совершенно точным, то позволю себе я начать с нулевого тоста, самого первого тоста, за который всегда пьют инопланетяне.

То есть, – мы.

Мы. (Нет, это невозможно. Позвольте не позволить.

Разумеется, жизнедеятельность Шугпшуйца Симеона (я постоянно забываю его настоящее имя) в высшей степени достойна специального жизнеописания, но воспроизводить, перепечатывать те страницы из «Архива Шугпшуйца», где он вспоминает, что он писатель, что у него три книжки, что он даже член какого-то там Союза Российских Писателей с середины долларовых девяностых, вспоминает и пытается подпустить творчества, навеять на ресницы читателю глубинного психологизму, озарить оригинальным авторским стилем и без того толстовские панорамы текста… Это ужасно. Эти самые его «три книжки» достойны упоминания лишь как средство доставки Шугпшуйца в Предзонье. (Я сам уже, вижу, отравился графоманией.) В то жуткое десятилетие, когда советский читатель с семидесятилетней голодухи хлебал и нахваливал любое полупереваренное детективно-фантастическое месиво, извергнутое писучими бездарностями с активными жизненными позициями, Шугпшуйц, натурально, трижды здорово продался. А вот деньги потратил, наоборот, с умом и талантом. Он не стал покупать полквартиры в Москве или пропивать деньги с фантастами, а собрался, сел на поезд до Волгограда, там пересел на «семьсот весёлый недоастраханский», и с журналистской визой от газеты «Комсомольская правда» наперевес высадился в на беженском Времвокзале. И остался в КЗАИ навсегда, ни разу, до самой смерти не выехав на Землю, даже когда у него появлялась возможность, даже когда (всем «барским» кагалом между прочим) трекеры уговаривали его вручить от всех ходил и бедованов Старшему Папе, Аркадию Натановичу Стругацкому знаменитый и уникальный «Шар» на семидесятипятилетние.

На первый взгляд, трудно понять, почему так Шугпшуйц именно так сложил свою жизнь, ведь в Зоне, – не в Предзонье, не на нейтралке, а именно в самой Зоне он был только однажды. Но – трекеры его понимали, он развлекал их, мало помалу приняли за своего, и откровенничали с ним, и защищали его, и знаменитый «Архив», как ни крути, всё-таки обрёл статус и драгоценного артефакта Зоны, и статус эпического литературного произведения.

Шугпшуйц умел слушать, насколько можно понять.

К счастью, собственно романа под названием «Книга Беды» почти не существует: это, в лучшем случае, несколько десятков килобайт, меньше сотни страниц в распечатке. Самое начало приведено выше. Как и «земные» произведения Шугпшуйа – абсолютно нелепое и безграмотное сочинение, которое не спасает ни невероятность описываемой реальности, ни абсолютно корректная фактология. Его спасает только его неоконченность и – неизвестность. Я надеюсь, что Симеон Шугпшуйц… как же его звали по-настоящему, чёрт бы побрал мою память… Геннадий Савельев его звали! Вот как его звали.

В общем, надеюсь, понимал он, что настоящий роман пишет, когда аккуратнейшим образом расшифровывает свои невероятные интервью с трекерами и остальными инопланетянами, когда чертит ещё более невероятные карты Зоны, сходя с ума от противоречивости схем и планов, выкупленных, выцыганенных, выпрошенных у трекеров… когда устраивает среди беженских толстосумов подписку для тайного приобретения радиоаппаратуры… А не когда пытает «ворд» трёхстраничным описанием нулевого тоста («За первых неизвестных!»), и откуда он, тост, взялся, и кто такой, внезапно возникший, Андрей Макаревич, и при чём тут «старинная, ещё бардовская, песенка оного «Про первых и вторых»», каковую Шугпшуйц приводит целиком, с описанием и своих чувств и чувств окружающих после каждого приведённого куплета… и лишь невероятным усилием воображения бедный читатель понимает спустя три страницы чуши и Макаревича, что это просто тогдашняя подруга лихого Хвоста, Лена-Стрёмщица опять влезла со своей гитарой в начинающуюся пьянку и, картавя и фальшивя, исполнила эту несчастную песенку на неправильных аккордах, всего-то навсего что выбесив всех участников пьянки, включая собственного любовника и исключая позапрошловекового джентльмена Вобенаку, – и, к сожалению, дав бездарному, к сожалению, писателю Шугпшуйцу ненужный повод представить себя Уильямом нашим Джойсом, а то и Томасом, чёрт его побери, Вулфом…

Надеюсь, он всё понимал про себя. А то было бы обидно за него. – С.Ж.)

ГЛАВА 6

МАНТЯЙ

Ему было тепло. Ему было тепло уже несколько часов. Ему было тепло уже несколько часов впервые за два с половиной месяца. Ему было тепло уже примерно сто лет после ста тысяч лет мертвенного, иссушающего, смердящего погребом, мочой и хлоркой холода. И сейчас, в полусне купаясь, нежась, живя, царствуя в этом тепле, Мантяй не хотел больше ничего. Не хотел домой, не хотел есть, не хотел пить, не хотел даже убить капитана Барсунбалиева. Даже курить не хотелось! И, главное, он не хотел чтобы машина останавливалась, как будто движение и служило источником тепла.

Машина остановилась. И тотчас в кунге опять запахло рвотой, йодом и скверным гуталином. Мантяй разлепил сгноившиеся веки. Химики и добровольцы, двое химиков и двое добровольцев, всего четверо, скрипя ОЗК и стуча прикладами, оторвались от окошек и сели на скамейки. Одинаково поправили шапки. Доброволец в очках, ефрейтор, что-то жевал.

Репродуктор (точно такой же, как тот, что висел на кухне мантяевской коммунальной квартиры) на передней стенке кунга, изображающий собой давно исчезнувшее штатное переговорное устройство, зафонил, загудел и выплюнул:

– Мабута, как тебя там. На выход. К кабине бегом.

Между четырьмя возникла быстрая эстафета переглядываний, постепенно остановившаяся на Мантяе. Мантяй не двигался. Он был пятым в кунге, окошек для него не хватало. Да и не нужны были ему окошки. Но от него-то рвотой не пахло. Рвало всех, кроме него. Он не знал, что такое «мабута».

– Ты же стройбат, Мантяев. И хера ли тормозишь, чамор? – тонким голосом сказал сидевший прямо напротив младший сержант-доброволец. Пальцы младшего сержанта, сжимающие ствол автомата, зажатого между колен, были белые и мокрые. Чёрный отбитый ноготь большого пальца. На лице у младшего сержанта было написано, что он дембель. Шапка сидела на макушке, кукурузный чуб мокро торчал набок, стариковские усики росли, казалось, из ноздрей.

Делать было нечего.

Мантяй встал, надёрнул на шапку резиновый капюшон, толкнул дверцу и спустился на обледенелый бетон, цепляясь непривычным неудобным настоящим автоматом за всё, что попадалось, даже, кажется, за воздух. Очень чистый, вкусный, не злой морозный воздух. В этот момент двигатель вдруг стрельнул, но заглох, и сразу стал слышен голос капитана в кабине.

– Ну что ты, что ты, заводи, заводи обратно, Хамид!.. Где ты там, мабута?!

За спиной стукнули подковки по полу и с размаху захлопнулась дверца. Мантяй осторожно пошёл вдоль левого борта. Было опять холодно. В армии, все сто тысяч лет Мантяю было или очень холодно и пронизывающе, или очень холодно и душно. Второго было мало – только когда под одеялом с головой. За стеклом дверцы кабины сверкнули словно бы висящие в воздухе выпученные зенки водилы, обрамлённые густыми женскими ресницами. Но тут же их отнесло в сторону, стекло в два рывка опустилась и в опустевшей раме повис мокрый лик капитана, перегнувшегося через кожух мотора и через водилу. Фамилия капитана Мантяю была начисто неизвестна.

– Воин-строитель, слушай мою команду, – молвил капитан. – Короче. Идёшь впереди машины. Внимательно смотришь. Старайся нормально так идти. Мы следом. Долбанный туман.

– Туман? – переспросил Мантяй, хотя сказать собирался совсем другое. «А чё я?» – собирался он сказать. Возразить капитану, стало быть. Выразить недовольство. Не капитан Барсунбалиев ведь, этот не будет сразу бить. Но само собой как-то спросилось про туман, потому что вокруг тумана не было.

– Долбанный туман! – внушающе повторил капитан. «Не просто каком, а кверху каком» – с такой вот интонацией. – Давай, мабута, не боись. Пройдём туман, раз-два, вся муйня, выполним задание, и завтра дембель тебе. Генерал обещал.

– Где туман-то? – спросил Мантяй. И поправился: – Где туман-то, товарищ капитан?

Капитан сразу задышал ртом, как будто после разгрузки целого вагона.

– Ты что, сука, товарищ военный строитель, мозги мне манать решил? Расстреляю за пререкания в боевой обстановке! Ис-пол-нять!

Мантяй огляделся. Но ведь не было никакого тумана. Было примерно два часа дня. Ни ветерка. Резкая линия горизонта, небо в два раза темнее заснеженной степи. Ярко-жёлтая, словно подсвеченная изнутри, шапка дымового купола на месте города вдалеке справа, там, куда уходила назад дорога. Отличная видимость. Какой туман? Про что он говорит?

– Не могу знать, не понимаю, товарищ капитан, – сказал Мантяй просительно. – Отлично же всё видно.

Может, он пьяный? – подумал он. Это всё объясняло. Отец всё вчерашнее этим объяснял, и это было похоже на правду.

– Товарищ капитан… – сказал водила с акцентом. – Это, ц, наверное, опять, короче. Мы туман видим, короче, а этот не так видит, без тумана, короче.

Капитан шарахнул себя по глазам огромной ладонью, стирая пот. Снова уставился на Мантяя, облизнулся.

– Слушай мою команду, Мантяев, – сказал он. – Некогда п***ь-рассусоливать. Приказываю считать, что мы в плотном тумане. Ты идёшь впереди, смотришь, чтобы ни ям там, ни иных препятствий. Понял? Повтори.

– Иду впереди, ни ям, ни препятствий, – сказал Мантяй. – Приказываете считать.

– Вот так, – сказал капитан. – И не бойся. Пробу воздуха брали полчаса назад, газа нет, радиационный фон в норме. Не бойся ничего. Нормально всё будет. Просто иди. И завтра на дембель. Честью офицера. Заводи, Атаев. Всё будет нормально. – Лик капитана скрылся, стекло поднялось, как филин, захохотал стартёр, провернулись лошади в моторе. Вдруг опять стало тихо, Мантяй даже шевельнуться не успел. Стекло опять опустилось, опять появился капитан.

– Мантяев, не забывай кидать болты перед собой. Тебе выдали?

– Выдали, – сказал Мантяй. – Тридцать штук. Гайки.

– Ну вот. Кинул перед собой метров на десять, идёшь к гайке. Не доходя два шага снова кидаешь на десять метров. Если с гайкой что не так – сразу херак, стоять, и руку вверх. Доступно? Повтори.

Мантяй повторил. Вчера вечером, после ужина, всей добровольной команде все мозги выели этими гайками, поэтому повторил он без запиночки. И ещё он вчера первый раз в жизни он стрелял из автомата, ведро патронов дали на каждого. Но это было после обеда. Он себе всё плечо отбил.

– Молодец, Мантяев. Сам откуда? – спросил вдруг капитан.

– С Рыбинска.

– Почти москвич. Столица. А призвался когда?

– В декабре вот.

– Ц, гусила ё****я, короче, – сказал водила.

– Отставить, Хамид. Невеста есть?

Мантяй замялся.

– Вижу – есть. Ну и отлично. Ждёт честно наверняка. Выполним задание, получишь личный приказ министра обороны, и домой. Через неделю будешь подругу маять, честью офицера. Давай, Мантяев, вперёд. Иди спокойно, держи дистанцию. Через два километра сменю. Исполняй приказание. Уши у шапки не опускать!

Окошко закрылось окончательно, двигатель завёлся, загудел в тональности ожидания, подрыкивая: вперёд, мол. Мантяй ещё раз подумал про туман («Какой туман? Все офицеры как пьяные с этими гайками. В тумане, говорят, обязательно, и не в тумане тоже. Газа нет, газ-то весь в городе. Метеорит. Хорошо бы найти кусочек этого метеорита, домой привезти. Хочу домой…»), встал перед бампером, проверив, что лебёдка прямо у него за спиной, с левой ноги зашагал вперёд.

Машина на первой шла за ним следом. Лобовое стекло отсвечивало, как будто кабина была пуста. И через сто метров Мантяй почувствовал прилив бодрости. Он забыл про гайки, забыл про машину позади, он находился один посреди бескрайней заснеженной степи, посреди мира, никто им не командовал больше, потому что больше не имел такой власти. И Мантяю опять стало тепло, будто из кунга и не вылезал, а ещё лучше дома в ванне сидя, хоть и стучать соседи сразу начинают, очередь, да и пусть они сдохнут, никого не жалко, а кормили их всех, добровольцев, последние три дня очень хорошо, по здоровой миске винограда на каждом столе стояло, и ходили вокруг американцы в какой-то жёлтой форме по столовой, и никто из своих не выделывался, не корчил из себя начальство, да, в столовой ели и американцы и даже негры, а негров Мантяй и раньше один раз видел, в очереди в Мавзолей, в третьем классе, экскурсия была, ещё автобус ночью сломался… Как-то удивительно зашибись было идти себе самому с собой, не беспокоясь, что окликнут вдруг и припашут, или окликнут и изобьют, а на шее автомат, боевое оружие, и если падла позорная капитан Барсунбалиев оказался бы сейчас здесь, то встал бы капитан на колени и извинялся бы, но всё равно не получил бы пощады. А вещмешок набит настоящими американскими сухпайками. И тепло. И ветра нет, хотя перед выездом Мантяй и улучил момент, разодрал один из двух выданных каждому идинвиду… индеведу… индивидуальных перевязочных пакета, и толсто обмотал бинтом шею, как будто бы охрип и военврач ему разрешил. Барсунбалиев бы заставил содрать, сука. А перчатки очень тёплые, с пальцами. А сапоги вообще разрешили выбрать из целой кучи по ноге на шерстяной носок. Подошвы толстые, даже по мёрзлому бетону, покрытому нетронутой многодневной изморозью шагать тепло ногам. Да-а, это жизнь. Закурить бы ещё, но генерал сказал, что ни в какую нельзя, запрещено, можно поджечь скопившийся газ и сгореть к бебеням. Это Мантяй понимал. У них узбеки покурили как-то у баллона с пропаном, сварщики. Туда им и дорога, сукам. День потерпеть можно, иногда и неделями терпели, пока бычок отыщешь, изведёшься, так ещё и отнимут… Интересно, не наврал ли генерал про денежную премию? Вот бы рублей двести было на руки. Приеду домой послезавтра, привет, батя, скажу, вот тебе бутылка, выпей за успешное выполнение правительственного задания. И сразу к Тамаре. Мантяй приосанился, зашагал с оттяжечкой, как гражданский. К бабе иду, мужик. Привет, Томка, скажу, ждала меня? Нет, это не послезавтра же будет, поезд же целые сутки идёт. Значит, завтра приказ подпишут, послезавтра выеду, а послепослезавтра дома. Какой сегодня день недели? Дочка у Томки в садике, я скажу, пусть она в садике, но ты, Тамара, на работу не ходи, потому что солдат вернулся со службы. Отец узнает, что я с тридцатилетней связался, убьёт. А вот хер ему! – подумал Мантяй. – Теперь – хер тебе, батя. Я – тащил? Тащил. А ты тащил, папаня? Нет, ты, папаня откосил со своими сроками и со своим тубиком. Вот и молчи теперь. Бутылку куплю, а подчиняться – хер тебе, всё. Так ему и скажу: вот тебе бутылка, обмой сынов дембель, а с я Тамарой с четырнадцати лет, уже четыре года. И шабаш, батя. Отслужил, всё. Что хочу, то и ворочу, сам себе хозяин. Хорошо бы не двести, а рублей пятьсот. А что? Ликвидаторы. Летёха саратовский в подсобке, когда котлован рыли, когда ещё картошку припахали чистить, так вообще базарил, что из Чернобыля с одной командировки и стенку купили, и цветной телик, и жену одел в джинсы с ног до головы. Так что пятьсот наверняка. А пусто тут, только на горизонте какие-то цеха, хотя, говорят, космодром. Наверное, секретные космонавты отсюда летали. А что, только так. Вон какая ракета на постаменте стояла, сука сержант в кунге, не дал как следует разглядеть. Но нормальная такая ракета была. А по этой железке, что слева, наверное, топливо подвозили, и сами ракеты. А что? На космодроме служил, ракету ногами пинал. Горбачёва – видел, американцев видел, разговаривал с ними. Нормальные мужики. И бабы были, с зубами. Мантяй вытащил из подсумка на боку болт – болт почему-то в руку попался – и швырнул его перёд себя, болт со звоном заскакал по бетону. Главное, я ей так скажу. Я скажу так: Тамара, ты как хочешь, но мамой я тебя больше называть не буду, всё. Обижайся, нет, но какая ты мне теперь мама. И если хочешь, чтобы у нас с тобой и дальше чин-чинарём, никаких больше твоих мужиков с Мехзавода я не потерплю. Хватит. И не надо рыдать, не надо оправдываться. Замужем не была, от кого дочку нажила? От святого духа? В общем, как-то не прямо, но надо объяснить ей, что ей не двадцать, не двадцать пять, и это ей надо за меня бороться, а не мне за неё. Вон, скажу, Ленка подрастёт, а ты и в тёщи сгодишься. Пошучу как будто, но женщина Тамара не глупая, поймёт. И пусть решает. А если нет, если там начнётся кривлянье, вот это вот бабье… это вот бабье… ну, если начнёт мозги грести, ручкой сделаю – прощай, Тамара, не поминай лихом, любовь любовью, а держать себя в руках надо. Я при деньгах, ликвидатор результатов падения метеорита, буду поступать по спецльготе в Москве, а ты простой технолог в однокомнатной квартире. Сразу, короче, надо себя поставить. Так, мол, Тамара, и так, а что не так, так то не эдак. И стоять на своём, всё.

Мантяй скинул лямку вещмешка, зажал рукавицу в зубах, коряво чёрными своими побитыми пальцами растянул тесьму, хотя ему-то в приступе вселенской мужественности показалось, что одним движением развязал. Блеснула обёртка с английскими буквами. Сухой сок, порошок, а в воду сыплешь – лимонад. «Зуко»! Зыковское, надо сказать, «Зуко». Перчатку обратно, пакет зубом подцепить, и эх! – Мантяй высыпал содержимое в рот и несколько шагов сделал с закрытыми глазами. Чёрный плащ летящий на крыльях ночи, так стало хорошо. Слюны аж брызнула в рот, щёки раздуло. Пустой пакетик Мантяй повелительным жестом выронил под ноги. Да долго ещё идти-то? Не пора ли менять меня? Оборзели, сволочи. Мантяй остановился, развернулся, расставил ноги, и даже вдруг жест некий рука сама собой совершила. Дедушка устал. Машина остановилась мгновенно, и как-то окончательно и бесповоротно остановилась, рывком.

Через целую минуту капитан очень медленно высунулся в своё окошко.

– Что случилось? – нервно спросил он. Помолчал. – Впереди есть что-то? – Ещё пауза. – Мантяев, почему скомандовал «стоп»?

Мантяй заставил себя проглотить взрывно вкусную кашицу.

– Тащкаптан, да я узнать хотел, когда смена уже, – громко и недовольно сказал он, непроизвольно причмокивая. – Сказали – два километра. Я сделал. Гайку – кидал. Тащ капитан, не пора смену?

Язык капитана обежал губы, он моргнул несколько раз и засунулся обратно, ничего не ответив.

Мантяй переступил с ноги на ногу, подбоченясь на другой бок. А всяких капитанов прикомандированных я просто на х** посылал, подумал он. Так я пацанам и скажу. И Барсунбалиевых, и всяких. А фигли? Идём на боевое дежурство в районе падения, – всё, все равны. Кто опасность заметил, тот и командир. Пофиг, рядовой ты, военный строитель, полковник там, или капитан…

В кабине капитан Алёшичев закуривал, едва сумев попасть сигаретой в рот. Страшно ему было до ужаса, а ведь надо как-то в руках себя держать, чтобы водитель от ещё большего ужаса не впал в истерику, что случалось в разведвыходах через раз у разных старших. Водители знали больше обычных добровольцев, но, всё-таки, не всё. Алёшичев выплюнул табачинку. Пальцы старшего сержанта Атаева белели на руле, а лицом Атаев делал такие движения, как бы ища, куда сплюнуть. Вдруг Алёшичев придумал. «Ну, понял, товарищ старший сержант? – спросил он отечески. – Вот так с ними по-человечески, а они тебе сразу же весь хрен на воротник вываливают…» Тема была понятная и пришлась старшему сержанту по сердцу, аж страх у него пропал. «Э, а я что говорил! Как гуси х***т! – сказал Атаев. – Как они о*****т, товарищ капитан, ц?! Как он, короче, стоит, чмо, как базарит! Короче, сейчас выйду и у**у гуся на ***!». – «Стоп, стоп, Хамид, успокойся, – сказал Алёшичев. – Нельзя. Надо задачу нам выполнить. Если у него глаза в порядке, надо перетерпеть. Даст бог, вернёмся, я тогда и сам ему зубы вышибу, слово офицера. Сейчас нельзя». Тут они одновременно заметили, что военный грёбанный строитель вознамерился, похоже, подойти и задать вопросы. «Твою мать!» – сказал капитан. Они оба рванули ручки, высунулись по бокам кабины и вместе заорали: «Стоять! Стоять!»

Мантяй остановился.

– Хамид, за руль, – приказал Алёшичев. Атаев хлопнул дверцей. Нащупал бетон кончиком прыжкового ботинка, спустился с подножки. Противогаз, надо надеть противогаз. Но он не стал надевать противогаз. Держа руку на кобуре, осторожно пошёл к рыбинскому сосунку. Туман вокруг стоял чудовищный, железной дороги почти видно не было, а это всего метров двадцать пять. И тишина просто чудовищная.

– Чё? – спросил навстречу несчастный военный строитель, возомнивший себя, как надо понимать, майором Вихрем.

– Мантяев, я правильно запомнил? – спросил Алёшичев.

– Ну.

– Не «ну», а «так точно», – сказал Алёшичев строго. – Вы пока ещё в армии, товарищ военный строитель… Вообще ты как, нормально идёшь? Туман не видишь?

– Да какой туман, что вы мне?..

– Тише, тише. В общем, я с тобой как с собратом по оружию говорю сейчас. Ты же знаешь про метеорит, верно? Огромный айсберг из замёрзшего газа. А какой газ, мы пока определить не можем, понял?