Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 39 страниц)

– Да Михал Сергеич, да мать же его матерно, разве ж это «порезвиться»?! Это ж подрыв всей боеготовности страны! Саботаж!

– Виноват, как начальник службы на месте, прошу внести поправку, товарищи, – сказал Житкур спокойно.

– ***** *** ******* *********? – прорычал Язов.

– Никак нет, товарищ генерал армии, не могу знать, – ответил Житкур. – Текст поправки: полный доклад мной будет сделан по завершению изыскания. То есть время не определено.

– «Изыскания»?! – заорал Язов. – «Изыскания»! Капитан, может быть, вам сейчас, как Вознюку, сразу и генерала присвоить, та‑ва‑рищ ка‑пи‑тан?! Я вас, так вашу так, знать не знаю, видеть вас не видывал, а ты требуешь себе на территории сверхсекретной ракетной части полномочий министра обороны?! Вы что?! Вы там себе чего соображаете, Паслён‑маслён, блядь?! Михаил Сергеевич, да ни в какие же это ворота!

– Дмитрий Тимофеевич! – заговорил Горбачёв, но министр обороны генерального секретаря не слышал, ему надо было выораться, это было понятно и Житкуру, и Горбачёву, и господу богу, и все они решили просто подождать испарения разъярённого генерала армии. Объясняться с ним Житкур не имел права, а возможность Горбачёву, в стране первому после бога, отдать нужные приказы по своим каналам лично, наоборот, предоставил – в первом варианте сообщения. Пусть теперь они между собой, а мы тут лучше с господом богом переждём. Спасибо хоть, что Политбюро не собирают...

Но «девяносто первую» надо изолировать, точка, аллюр три креста. И как можно меньше офицеров. С трепливыми, как у Язова, языками. (О языке Язова Житкур был предупреждён самим Горбачёвым, и теперь генсека отлично понимал. Видимо, там было много чего намешано.) Чёрт возьми, да гололёд – просто подарок, такое везенье. Может, и с Зубарёвым повезёт.

По идее Житкуру, капитану СА, должно было сейчас быть и жутко, и нервничать он должен был так, что и телефонная трубка должна была у него сама собою пропотеть. Но счастливое свойство советского человека бояться любых людей, во всём их диапазоне, от жуткой продавщицы «Союзпечати» в ларьке рядом с домом до министра обороны СССР стёрлось у Житкура сразу после первого суслика. Как рижским ластиком стёрлось. Нет, отставить, после второго и третьего. (Второй и третий, точнее, третья, самочка, Гагула, одновременно в одной ходке были найдены.) Первый суслик всего‑навсего напугал. Долго думали, что он больной чем‑то неизвестным. Потом довольно долго надеялись, что он больной чем‑то неизвестным. Потом отрезали ему голову и даже надежды умерли. В отличие от.

А потом нашли Франкенштейна и Гагулу, и страх выгорел дотла.

– Товарищ Язов! – перебил, наконец, генеральный секретарь развоевавшегося министра обороны. – Секунду дайте мне сказать!

Язов не сразу, постепенно, но умолк, клокоча. Как громкость ему убавили до полного затихания.

– Паслён‑девять!

– Здесь Паслён‑девять, – откликнулся Житкур.

– Не будет так у нас толку, товарищи, – сказал Горбачёв строго. – Вы давайте‑ка ожидайте на трубке. А мы, Дмитрий Тимофеевич, я к вам сейчас перезвоню по нашей линии. Надо дообсудить кое‑что в связи с поставленными перед нами вопросами, так сказать, без подчинённых. Есть у меня и ряд дельных предложений к вам. Паслён‑девять, оставайтесь.

Щелчки, эхи, гул линии под смертельным током, – подключившийся шпион умрёт сразу. Будем надеяться, что Горбачёв лишнего да много не наболтает. Впрочем, тут он мужчина, это и Андрей Витальевич отмечал. Вроде бы не заткнёшь его, так словоохотлив, а уцепиться не за что потом, и знаешь после едва ли не меньше, чем знал до. Любого заболтает, и ничего по делу конкретного. Нет, нет в нём страха взять на себя. Это что‑то там у них своё, сильно политическое, к сусликам отношения не имеющее, но важное настолько, что не может сейчас Горбачёв Язова обогнуть... Хотя казалось бы – Рейгана‑то огибает, по слухам. Тут у меня опыта не хватит, конечно, сообразить, что да как, подумал Житкур. Пока. Пока наглостью придётся брать. D’Artagnan, who though wanting in practice had a sound theory, redoubled his agility.

– Что вы у них потребовали‑то такого, шеф? – шёпотом спросил Зубарёв с большим любопытством. – Век бы слушал!

Житкур пожал плечами и потрогал лоб. В испарине, всё‑таки, конечно.

– Если там действительно проявился наш субъект – нужно моментально изолировать военную часть, – сказал он. – И на выход, и на проникновение. Нам повезло и с выходным, и с гололёдом. (Зубарёв кивнул.) Но надо всё закрыть полностью. Минимум офицеров, гражданских совсем исключить, солдат загнать в казармы и – генеральную им приборку. Пусть потом болтают, что душе угодно, кто их услышит. Вот я и врезал по максимуму. Помните, Андрей Витальевич говорил? Вариант «именем министра обороны»?

– Что‑то там «временное прекращение несения службы до окончания изыскания»? Вы вот это? – Зубарёв покрутил головой и засмеялся. – Ух ты! Почти как ядерную войну начать.

– Или отменить. Ух я, так точно. Это ведь почище лейтенанта с особым мнением будет, правда?

– Какого «лейтенанта с особым мнением»? – удивился Зубарёв.

Житкур спохватился и объяснил ему, и вообще подробно пересказал донесение Калитина, и рассказал, что̀ он, Житкур, намерен предпринимать, и какова роль Зубарёва. Зубарёв своё манёвр должен понимать точно, тут политику на хрен. Зубарёв внимательно выслушал, хмыкнул и задумался. Сидел, искоса смотрел на Житкура и думал. Кажется, он отходил немного от своих чёрных мыслей.

– Что скажете? – спросил Житкур, когда Зубарёв какое‑то время спустя отвёл глаза.

– Скажу, что всё толково. Для дела, конечно, толково. Так и надо, даже если вдруг выйдет, что комара ядерной бомбой убили. Но если уж это наш объект... Как Витальич поступаете, в общем. Мысленно аплодирую.

– Хотелось бы, чтобы не комар.

– Посадят?

Житкур вздохнул.

– И кого пришлют? Скандал жуткий будет, конечно. Что ж... боевая тренировка, нет?

– Демонстрируете мне, ничтожному трусу, что и вы рискуете? – спросил Зубарёв.

– Да при чём тут трусость, смелость? – с искренней досадой сказал Житкур. – Кто тут вообще трус‑то, вы, что ли? Вы второй год возитесь с ожившими мёртвыми животными, сидя в одиночестве в каком‑то засекреченном погребе в полупустыне. Не зная, разрешат ли вам вообще отсюда хоть когда‑нибудь уйти живым. Делаете дело. Ничего себе трусость. Где ваша жена, где ваш сын? Охраны над вами никакой, я вам не враг, что бы вы ни думали, воображали. Меня нет, сели в машину, да поехали. Но сидите и делаете. Водкой рот полощете.

– Это я как раз от страха. В том числе и «полощете». Я же вам объяснял: нельзя тут пить. Но хоть как плацебо...

– Нет, – сказал Житкур. – Нет, Леонид Юрьич! Страх у нас с вами иссяк на Гагуле. Я и про себя это знаю, и в вас это наблюдаю. Так что... Пейте смело. Только не рядом с животными. Чтобы не укусили.

– Да не заразны они, Кирилл. Не кино это ваше дурацкое. Как его...

– «Рассвет мертвецов». Мы не знаем точно.

– Да это кино же, фантастика! И ваши разлюбезные Стругацкие ничего такого не написали, а нормальные там у них ожившие мертвецы, пьющие.

– Вот примут там, – Житкур показал на трубку, – решение об институте, выделят средства, приедут сюда учёные и решат, заразные, нет. А мы с вами рисковать не будем. Нас у нас с вами только мы.

Зубарёв снова хмыкнул, подошёл к окну, поскрёб ложкой в миске, облизал её, глядя на стеклянный мир. Бросил ложку в миску, сходил в свою комнату, вернулся с экспедиционным чемоданчиком своим, положил его на стол, плотно уселся подле и принял вид человека в боевой готовности.

– Капитан Житкур... Это... Паслён‑девять!

– Слушаю, товарищ Первый.

– В общем, если что не так будет, то не завидую я нам с вами, – сказал Горбачёв устало‑раздражённо. – Поступили из этой части ещё какие‑то сведения сейчас товарищу Третьему на наше с вами счастье. В общем, по строке... э‑э... двенадцать со страницы...

– Жёлтый лист, строка двенадцать, так точно, – подхватил Житкур.

– Полное одобрение вам дано, можете действовать. Плохо, конечно, что вы всего капитан. Был бы хоть вы полковник... Теперь... строка голубая шесть.

– Слушаю.

– Согласование по времени, так. Почему тут такая неопределённость? Когда вы можете быть на месте?

– Неизвестный параметр. Именно поэтому строка красная один.

– Да... ага, вижу. А в чём дело?

– Погодные условия.

– Да чёрт же знает, что, товарищ капитан, у вас там, – сказал Горбачёв. – У вас там что, земля горит? Или снега намело, так что ни пройти, ни проехать?

– Гололедица, товарищ Первый. Сильнейшая. Запросите метеосводку. Поскольку согласование по времени в запрошенном варианте должно быть очень точным, то и, следовательно, строка красная один. По прибытию на место и получению доступа к особой связи. Так что нахождение вас и товарища Третьего в постоянной доступности неопределённое время обязательно. Я постараюсь как можно скорей позвонить оттуда. Разрешите заметить, что погодные условия нам очень кстати. С точки зрения обеспечения секретности.

– Гм. Ну, это да, это я... и сам... сейчас увидел. Хорошо. То есть плохо, Паслён‑девять, но уж... если уж у вас убеждение сложилось, и полномочия вам даны, действуйте. Раз такая ситуация, что только выпить да закусить и остаётся... Посижу у телефона, и... и остальные тоже посидят, не развалятся. Послушайте‑ка... – Житкур ждал. – Паслён‑девять, а, может быть, всё там это вот... Ну, то, что у вас под надзором... Ну, капитан, сами меня понимаете, мы уже с вами это обсуждали, и с Андрей Витальевичем. Баба с возу, а? Не переменили вы ещё своё авторитетное мнение?

– Никак нет, товарищ Первый. Моё мнение прошу не испрашивать и не учитывать. Решения такого рода принимать можете только вы, лично. Никакой коллегиальности. Согласно совершенно секретному постановлению межведомственной комиссии «Паслён» от шестого пятого тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Пункт первый.

– Вот и министр мне сейчас ткнул, – сказал Горбачёв. – А у меня тут... – Он оборвал себя. – Значит, действуйте, Паслён‑девять. Ваши требования из сообщения удовлетворены с оговоркой по согласованию времени наступления полномочий. – Он помедлил, видимо перечитывая инструкцию на внутреннем клапане хорошо знакомой Житкуру картонной папки. – По протоколу... второй конверт уничтожаю собственноручно, даю уполномоченному офицеру приказ доставить следующий экземпляр конверта из специального хранилища, после получения, второй экземпляр номер второго в деле заменю лично. У вас всё, Девятый?

– Так точно.

– Благодарю за службу, – ни к селу ни к городу сказал Горбачёв. Житкур ответил, что полагается, получил разрешение «положить», отнёс телефон в сейф с глаз долой, всё там запер, вернулся в гостиную, взял с подоконника едва ополовиненную Зубарёвым миску и стал хлебать холодный бульон с раскисшим в нём хлебом. У него ломило затылок, потому что тело‑то помнило, что ему, телу, положено нервничать и напрягаться, гнуться и кланяться, нишкнуть и не перечить, разговаривая с начальством. В данном случае – не просто с начальством, а прямиком с наземными олимпийцами[31].

Но, с другой стороны, да. Кейф[32] во всём этом – мощи невероятной. Андрей Витальевич был прав наиправейше, об этом аспекте их уникальной службы с хохотком и хитрыми подмигиваниями рассуждая. Кейф полный – такое вот общение с небожителями. Когда ты, казалось бы, всего лишь капитан, сущность ничтожная, хуже рядового, поскольку ты, в отличие от рядового, в рабстве бессрочно, но ты – «Паслён‑девять», и боги злятся, лают, но ничего поделать с тобой не могут, даже трубку швырнуть не могут, не могут прервать разговор с тобой. И в конце концов начинают тебя слушать, начинают знать тебя по имени, переспрашивают порой отчество, начинают воспринимать тебя равным им.

Начинают с тобой советоваться по поводу боевого применения ядерного оружия на собственной территории.

– Слушайте, шеф, я никогда не спрашивал, – сказал Зубарёв. – Можно?

Житкур очнулся. Миска была пуста, а он невесть сколько уже облизывал ложку, пялясь на стеклянный мир за оконным стеклом. Зубарёв держал паузу.

– Так спрашивайте же, мать же вашу за ногу! – сказал Житкур, бросая на стол миску, а ложку – в миску.

– Успокойтесь, шеф. Вы приезжий, а у нас тут, в Капустине, спокон веку никто ничего не спрашивал. Вон – сажали колхозами в поезда и вывозили. На новое место жительства. Во имя обороноспособности отчизны. И никто ни о чём не спрашивал. Поспрашиваешь тут. Молодых вам здесь надо, как вы, а не таких, как я, или даже как Андрей Витальич. Непуганых. – Он помолчал. – Так что̀ я спросить хочу...

Житкур ждал.

– Те... ну, с кем вы сейчас болты болтали.

Опять замолк.

– Ну̀ же, Леонид Юрьевич! Вы как Калитин, ей‑богу! Ехать пора!

– Во все века цари за эликсир жизни готовы были полцарствами платить, а потом царствами людишек вырезать в целя̀х сохранения секретности, – сказал Зубарёв, мучительно подставляя слова. – Это даже мне понятно. А вы их, наших, этих, Горбача, не боитесь. Тут вы молодчина. Тут спору нет. Смотреть удовольствие и восхищение. Может быть, я не знаю, этот ваш Горбач не такая сволочь, как прежние, и что‑то вообще меняется. Не знаю, вам видней, вы с ним вась‑вась, не я. Не верится, но пусть так. Но у правителей... Как бы это... Шестёрки у них, Кирилл. Всегда есть шестёрки. Вы шестёрок тоже не боитесь? Вот что я желаю узнать. Там ведь их полчища. Целая военная сила шестёрок. Армия. Вот этих, что у нас всегда. Которые колхозы вагонами. А?

Зубарёв почти точь‑в‑точь повторил памятный Житкуру спич Горбачёва. Генсек обращался к Андрею Витальевичу, дело было на Старой площади полтора года назад, немногим менее косноязычно разве что говорил... или так же косноязычно, но в своей манере. Житкур – тогда ещё не Житкур, а он же, но с прошлой фамилией – сидел в уголке кабинета у проклятого ящика с лунным глобусом, оторвавшего ему все руки на лестнице (в лифт не влез ящик), отдыхал и внимал беседе начальства. Его только что представили и утвердили. Поэтому при нём говорили свободно, иногда даже приговаривая: «Слушайте, капитан!» или даже «На ус мотай, но не на ухи!» Пути назад у него уже не было, прямо как сейчас у Зубарёва, только он‑то, в отличие от Зубарёва, знал это точно и был этому рад.

В тот день Андрей Витальевич впервые показал юному генсеку съёмки очередных сусликов и первого сайгака, а потом, выключив кинопроектор и включив весь свет, принялся демонстрировать лично новым сотрудником Кириллом обнаруженную в Перми фотографию «лунной вспышки», объясняя, что эта самая «лунная вспышка» и инцидент на испытаниях «известной вам, Михаил Сергеевич, системы» на Капустинском полигоне по времени синхронны до секунды, и что таких совпадений просто не бывает, и, следовательно, все те, кто слетели тогда со своих постов иили сели в тюрьму, слетели и сели совершенно зря, что объяснения очевидцев катастрофы правдивы, и, таким образом, в связи с открывшимися обстоятельствами, даже столь секретными и фантастическими, но можно как‑то хотя бы из тюрем кого‑то выпустить... тут‑то Горбачёв и прервал его. Ракетные дела предшественников и переломанные ими судьбы Горбачёва не интересовали, а вонючая Луна для него вообще была сущей абстракцией, он про неё вообще ничего не понял и не хотел понимать. И был прав. Смотрел в корень Горбачёв, видел главное. Он был не сыщик, не изыскатель, он был политик. Он был царь. Он потребовал кино повторить. Посмотрев катушку по второму, а потом по третьему разу, он вдруг разрешил Андрею Витальевичу курить («Вижу, вижу, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур, сидите вы и мучаетесь...»), а потом сказал: «Если это вирус жизни, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур... Как вы мне тут с вашим протеже усиленно намекаете... Тогда об этом знать, кроме меня, вас и вот его, – никто не должен!» – «Животновод, первым обнаруживший...» – «Не влияйте на меня, Андрей Витальевич, не подбрасывайте нам тут животноводов, товарищи, хватит, хватит! Хорошо, ваш врач, как его, Зубарев, Зубарёв, хорошо. Четверо нас! И всё. И под вашу ответственность! Вы же понимаете, что, по‑хорошему‑то цари во все времена всех знающих такое – уничтожали? Уничтожали! До седьмого колена. Это вы понимаете?» – «На самотёк‑то не пустишь, Михаил Сергеевич, – сказал Андрей Витальевич, выпуская дым в сторону, в открытый сейф. – Слухи – это слухи, а факты – это факты. Нам нужна такая система чрезвычайных приказов, чтобы даже вот он, – тычок сигаретой в Житкура, тогда ещё с прошлой фамилией и ещё не капитана, – если потребуется, мог хоть весь Капустин за сутки демобилизовать и закрыть на вход и выход. И действуя исключительно по своему разумению, ни перед кем не объясняясь. И чтобы от вас, товарищ Генеральный, полная поддержка и защита. И чтобы для него – за это – никаких служебных или уголовных последствий». – «Небывальщина же, товарищ генерал‑лейтенант, Андрей вы мой голуба Витальевич!», – сказал Горбачёв укоризненно. «Так именно с небывальщиной я и работаю, Михаил Сергеевич, – сказал Житкур‑Мучников. – И тоже, как и вы, не хочу в целя̀х сохранения секретности о вирусах, понимаете ли, жизни уничтожать свидетелей целыми полками и населёнными пунктами. Так что уж лучше так, как я в докладе вам и представил». – «А ещё лучше взорвать там атомную бомбу, товарищ Житкур». – «Это решать вам, товарищ Горбачёв. Что важней – вирус жизни или собственное спокойствие». – «Да как вы!.. Вы имейте понятия, не забывайтесь, всё‑таки, товарищ капитан Житкур!»

И ведь это было, змеиное молоко, ещё до Чернобыля!

В животе что‑то провернулось, и сразу плеснула вокруг Житкура огромная река под масляно режущим солнцем. На веранде плавучего дома сидели на плетёных стульях два пожилых неспортивных человека в шортах и очках, оба красные от солнечного ожога, и беседовали. Житкуру было неслышно, о чём, потому что плавучий дом был в двадцати трёх метрах от него, хотя и надвигался, и в ушах были вода, был плеск, и был гул от солнца. Потом один, который усатый, остановил скептические раздражённые речи второго поднятием пальца, легко достал из‑за спины житкуровский кубик (Житкур сразу узнал этот кубик, как будто у кубика было лицо) и повесил его перед вторым в воздухе. У второго отвисла челюсть.

– Кирилл! Кирилл же! – крикнули ему прямо в лицо, с брызгами, бывшими резко теплей воды. Житкур забарахтался, но прохладная река не держала его на себе, словно воздух, и он провалился в неё, захлебнулся чистым и вкусным, задохнулся, забил руками – и сел на полу, затравлено озираясь. Сквозь муть медленно проступала и обретала реальность скудная обстановка так называемой гостиной в щитовом домике, обложенным кирпичом, посреди отравленной мирной войной степи. Печка‑голландка, три табуретки, стол, окно. Книжная полка, выключенный на зиму кондиционер на козлах в углу. Зелёный обкусанный холодный линолеум.

Человек стоял над ним, держась за нос, из‑под пальцев текла кровь. Житкур узнал его, это был Зубарёв. Зоотехник совхоза № 4, три года назад не в добрый час оказавшийся на кошаре Алжана Бекхожина. Арестованный, а потом намертво приписанный генерал‑лейтенантом Мучниковым, в миру капитаном Житкуром‑старшим, к объекту «Паслён».

– Что с вами? – спросил его Житкур.

– Да вы мне намахнули граблёй своей!

– А со мной что?

– Опять вас торкнуло. Тонули.

– Твою мать, – сказал Житкур, упираясь ладонями в пол. – Леонид Юрьич, я извиняюсь.

– Да уж не извиняйтесь. Вы вставайте, а я пойду кровь остановлю, да поедем. Пока доедем, пока там, а там уже и темно.

– Мы вряд ли сегодня сюда вернёмся, – сказал Житкур, переворачиваясь и принимая «упор лёжа», чтобы встать. – Надо всё запереть. И проверить. И периметр включить на боевую. И ещё побриться.

В эту минуту доктор Вяткин заново прибинтовывал руку человека без головы к кровати. Первый бинт человек без головы оторвал.

В палате, кроме доктора и человека без головы было ещё двое. Подполковник Симаков с обнажённым пистолетом и заклиненными в задранном положении реденькими бровями стоял у двери. Шапка у него сидела на макушке, словно у какого‑нибудь о*******о дембеля, но Симаков этого не замечал. Рядовой Вадим Свержин по прозвищу Верная Рука из‑за спины сопящего Вяткина подавал тому бинты. Это была, между прочим, его палата, Свержин здесь жил, пока не снимут гипс. Или пока теперь Симаков не сочтёт его нежелательным свидетелем. Собственно, Свержин только об этом и думал, к живому мертвецу, полусгнившему, но крепенькому, он как‑то быстро привык. Возможно, угрожающие раздумья Симакова, ощутимые почти физически, способствовали.

Палата была на четыре койки, койка Свержина была справа у самой двери, а человека без головы примотали бинтами к койке в левом углу у окна, ещё день назад на ней жил замечательный парень Лёня Соловьёв, прикомандированный из Архангельска «мазист», старослужащий, словивший от приятеля пулю в живот ещё в начале лета, и долёживавший на «девяносто первой» после госпиталя[33]. Позавчера его выписали, успел.

Зевающая беззвучно голова лежала в эмалированном тазу на тумбочке в изголовье кровати хозяина[34]. На неё старались не смотреть, даже Вяткин. Особенно страшны были мятые шары глазных яблок в глазницах, окружённых гнилой кожаной шелухой. (У Вяткина несколько раз проскальзывала, а значит и выходила наружу в словах и междометиях, мысль, что он никак не может сообразить по степени разложения хотя бы примерное время смерти... Но очередной порыв живого трупа к очередному действию все эти мысли и бормотание отгонял мгновенно далеко – и ещё дальше. И тем более Вяткин не думал о пистолете Симакова. Перед ним был пациент.)

Больше живых, даже частично, в санчасти не было, Симаков всех выпинал чуть ли не пинками за три минуты. Только на веранде со стороны степи, на морозце, лежал, укутанный простынями, труп старшего лейтенанта Паланкина.

По приказу Симакова санчасть была взята под охрану сразу же. У всех трёх входов стояли злые, но очень мотивированные всерьёз обещанным трибуналом караульные. Когда начальник караула, замёрзший на втором посту как сосулька и уже маловменямый, попытался пролезть внутрь и разузнать у Симакова хоть что‑то (подгоняемый не любознательностью, а паникой), караульный у главного входа пропустил его – и Симаков караульного арестовал, заставив начкара лично разоружить и препроводить предателя.

В общем, первые часы первого контакта человечества с аномальной интенсивностью неизвестной природы были нервными и душезатратными.

Что уж говорить о минуте, о которой и идёт речь сейчас: когда Вяткин прибинтовал, наконец, дёргающуюся сильную костяную осклизлую руку трупа к раме койки и сел на табурете прямо, отдуваясь, и полез в карман за платком, труп заговорил.

Все трое это услышали, одновременно, явно и ясно.

А Житкур и Зубарёв в эту минуту вышли из домика и поехали сюда.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Папка «ПОДЛИННИКИ‑2»[35] 

Капитану Житкуру

от еф‑ра Хвостова Ф.Н.

Объяснительная[36]

Меня зовут Хвостов Фёдор Николаевич, 1965 года, урожденец села Леженьки, Курской области, адрес Курская область, село Леженьки, Дмитровская, дом 8. Семья: отец Хвостов Николай Фёдорович, мать Хвостова Ольга Степановна, старший брат Борис и младшая сестра Настя. Призвался в СА весна 1983, районный военкомат Тим. Призван в Ракетные Войска Советского Союза Социалистических Республик, полигон Капустин, вч 20224, Девяносто Первая Площадка, взвод ЦИКЛа, слесарь‑механик. Зимой 1984 года произведён в ефрейторы представлением командира взвода и заместителя начальника ЦИКЛа капитаном Фасолиным.

Весной 1984 года, 18 или 19 или 20 апреля был убит тремя неизвестными мне прикомандированными, среди них был один рядовой и два младших сержанта, после неуставного конфликта у солдатской бани. Это было вечером, около 9‑ти часов вечера.

Будучи дневальным по ЦИКЛу я решил нарушить уст (зачёркнуто) зайти к банщику, земляку Тимофееву Олегу, урожденцу посёлка Тим, в баню. С бытовыми намерениями. У заднего входа бани я столкнулся с вышеуказанными прикомандированными. Они предложили мне остановиться и отдать мои часы «Монтана», подаренные мне минувшим летом в парке Дружбы немцем в качестве дружбы. Когда я в грубой форме отказал им, они начали меня бить и избивали.

На вопрос, были ли они пьяны, отвечаю что да, они были пьяны, сильный запах спиртного. Затем я упал, защищаясь, и один из них, младший сержант кавказской национальности, ударил меня каблуком в шею и я потерял сознание. Было очень больно.

В следующий раз я помню яму, где они меня бросили и начали закапывать. Потом я помню, что сумел закричать, а второй из них, русский, сказал «Заткнись, сука» и ударил меня лопатой в болевое место в шее. Потом я помню, как кавказец сказал в грубой форме «Правильно!» и ударил меня ногой в лицо. И я покатился.

Они зарыли меня, потому что мои призывы к ним о пощаде больше не мог произнести вслух.

Потом я очень долго лежал в яме и ничего не видел, но всё осознавал и пытался звать на помощь. Я чувствовал годы и больше всего тосковал, что сказали родителям, но двигаться я не мог. Я осозновал[37], что я убит и думал, что так со всеми происходит после смерти.

На заданный мне вопрос отвечаю: нет, снов я не наблюдал, я всё время был в бодрствующем состоянии и спать не хотел. Много раз я слышал голоса и ходьбу сверху, но привлечь их и дать о себе знать я не мог. Ещё я помню медсестру, приходящую ко мне, она меня успокаивала и ободряла.

При себе на момент моего убийства у меня были военный билет, пакетик с письмами, часы на руке, немного денег. И блокнотик солдатский. Я не знаю, куда всё делось.

На заданный мне вопрос поясняю, что я понимал, что эта медсестра воображаемая, прозрачная. Она была в белом, молодая девушка, наверное, практикантка медицинского училища. На доп. вопрос отвечаю: её звали Дуня Оленева или Дуня Онегина. Поясняю: по фамилии не уверен.

На второй вопрос отвечаю, что больше всего мне хотелось пить и дать о себе знать родителям. Больно было всё время, боль не резкая, не острая, не тупая, а постоянное жжение во всём теле и в голове тоже, похожее на ощущение, когда сгораешь загорая, но сильнее. И не только на коже, а внутри тела тоже.

На показанных мне фотографиях я узнаю кавказца и второго русского, младшего сержанта с усами, который меня не убивал лопатой, но именно он требовал часы. Я мог бы узнать первого русского по голосу, будучи такая возможность мне предоставлена.

Я хочу сказать также, что вину свою по покиданию своего поста по дежурству по ЦИКЛу я сознаю.

Прошу сообщить моим родным данные обо мне, что я погиб и не дезертир.

Ефрейтор Хвостов Ф.Н.

Отвечая на заданный мне дополнительный вопрос показываю, что нападения мной на второй пост (склад вооружений) от 30‑е октября 1987 года я не помню, а как от меня убежал и упал в колодец дежурный СПСВ‑2 в тот же день ночью я помню, а когда тогда же в меня стрелял и ранил в грудь старший лейтенант я тоже помню, но я ответственно заявляю, что его я не провоцировал и не нападал на него. Я просто шёл мимо него и мой внешний вид его напугал. И второго. Я сожалею. От дежурного СПСВ‑2 и остальных я хотел только достать пишущие принадлежности и конверт, чтобы написать родителям. И чтобы он отправил. Я глубоко сожалею о том, что я причина.

По нахождению и привлечению преступников хочу и готов сотрудничать со следствием.

Отдельно хочу выразить личную благодарность доктору Вяткину Игорю Львовичу за добро.

Ефрейтор Хвостов Ф.Н., член ВЛКСМ

10 апреля 1988 г.

ГЛАВА 3

Житкур ошибся, вернуться в домик им пришлось сразу же. Едва только Житкур запер дверь, – топчущийся у крылечка Зубарёв опять грохнулся со своих «дутышах» – благо что навзничь. Это было не дело. Житкур отпер дом и заставил постанывающего сквозь забитый ватой нос Зубарёва переобуться в старые прыжковые ботинки Андрея Витальевича. Снова всё заперли, включили периметр на проникновение, открыли гараж, и вот тут сели, завелись, поехали.

Пятнадцать километров даже с цепями на передних колёсах преодолевали больше часа – и натерпелись, а самое сложное началось именно на бетонке, и слава богу было, что кюветы у исторической дороги мелкие, почти она вровень со степью, без насыпи. Хотя и чуть раньше, посреди разрушенной деревни Житкур, на сохранившемся язычке древнего асфальта перед остовом фундамента памятника погибшим большевикам их хорошо крутануло и поставило на два колеса так, что Житкур на всём свежевыбритом лице ощутил мурашки, а Зубарёв даже подвыл, вцепившись в поручень на панели перед собой руками и ногой.

Когда вышли на траверс Генеральской вышки – взял и опять пошёл дождь со льдом. Где‑то наверху, видать, было здорово теплей и воды было не жалко.

– Это уже прям как масло на масло! – сказал Зубарёв.

– Прорвёмся! – ответствовал Житкур, бешено ворочая рулём. – Берегите нос!

«Козлик» рычал, цепи то звенели, то звонили, машина скакала по льду бетонной твёрдости, разбрызгивая лужи и даже, кажется, искры. Мотались, костяно стуча, перед глазами «дворники», и за ними не видно было никаких признаков ледокольной техники на всём обозримом пространстве. Постепенно Житкур приноровился. Успокоились, машина пошла ровней, уселись поудобней.

– А ведь по делу нужно было взять «буханку», – заметил Зубарёв. – Носилки, упряжь.

– Да, но цепи, – откликнулся Житкур охотно. – Погибли бы смертью храбрых и впустую. Хотя лучше бы «виллис», для важности... Как я сообразил вчера припахать водовозов и хотя бы «уазик» обеспечить – сам поражаюсь.

– Это у вас предвиденье, – сказал Зубарёв как‑то очень серьёзно. – Я давно заметил. Как вы всё находите. Как собака... – Он помолчал. – А как мы войдём, сразу как москвичи, или как местные? Прокуратура, может быть? Я взял все свои документы.

– Нет. Войдём тихо, – сказал Житкур. – Как местные. Я буду отвлекать ответственного, а вы прямо к... Ну, к трупу. Вы пистолет взяли?

Зубарёв кивнул.

Признаки жизни обнаружились только на повороте с бетонки к «девяносто первой». К площадке вели две дороги, «чёрная», сбоку, и – парадная, типа аллеи с квёлыми тополями. Вот на ней и торчали, как столбики между деревьями, чёрно‑зелёненькие мокрые солдаты с ломами и лопатами. Житкур свернул на неё, солдаты начали уворачиваться от машины, и все до единого увернулись. Уже у самого КПП завиднелся некий мелкий чин в брезентовом плаще, ездящий на каблуках от солдата к солдату. Житкур медленно притормозил, открыл дверцу и призвал чина подойти. Тот с достоинством повиновался. Основополагающим в облике чина была верхняя, подлиннее носа, губа.

– Капитан Житкур, штаб полигона, проверяющий, – сказал Житкур, любуясь губой. – Представьтесь.

– Прапорщик Макросян! – чуть не сбив себя с ног обратной амплитудой отдания чести, представился военнослужащий.