Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

Агент «Птица Говорун» независимо сообщила об устойчивости слуха, что метеостанции по периметру полигона строятся именно в рамках теории инопланетного вторжения, и что это приказ именно «из конверта».

В разговорах фигурируют несколько фактических мест нахождения секретного об’екта. По вашему приказанию произвёл инспекцию на местах, по сведениям из номенклатуры об’ектов ГКЦП, секретный атлас карт № 1.

1. «Площадка 51». «Старый аэродром». Чушь, и название взято у американцев, и район известный.

2. «Житкур». Северней Охрёмкино, брошенное село, относящееся к сельсовету совхоза «Путь Ильича», Волгоградская область. Фактически – точка охраны законсервированной стартовой площадки в/ч 15423. Домик охраны, продсклад. Инспекция проведена лично мной, 29.8.88.

3. «Площадка 18». Район «Двойки». Фактически – подсобное хозяйство (свинарник, две коровы, лошадь) в/ч 16008.  Инспекция проведена лично мной 29.8.88.

4. «Старая Четвёрка». То есть непосредственно Охрёмкино, район затопленных шахт. Фактически обычная мусорная свалка для близлежащих частей.

В очень многих слухах называется имя и фигура известного Вам капитана Пантелеева, как «главного по тарелочкам». Силами моей службы личность капитана Пантелеева проверялась неоднократно в период с 1985 по настоящее время. Никаких подозрений капитан Пантелеев (личное дело № 12656) по‑прежнему не вызывает.

В связи с вышеизложенным рекомендую.

1. Собственно слухи о «летающих тарелках» оперативного интереса и какой‑либо опасности не представляют. Общего центра создания и распространения нет, отношение населения варьируется в пределах «чушь – байка». Специальная реакция не требуется.

2. В части утечки сведений о поступлении секретных циркуляров, связанных с пребыванием на территории вверенного Вам гарнизона миссии американских наблюдателей, необходимо немедленно провести следственные действия по установлению и пресечению деятельности виновных в утечке.

Капитонов

21.4.88

ГЛАВА 5

КАНУВШИЕ И АЛЧУЩИЕ

В пятницу тридцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года вечерком самое то было основным ребятам второго этажа инфекционного отделения гарнизонного госпиталя улица Ленина 16 подсобраться посидеть в раздаточной. Скоротать вечерок. Вволю заточить и пообщаться. Телик на этаже два дня как не работал, со «Взглядом» этаж пролетал как фанера над ефрейтором, завтра был Новый год. Дежурной заступила капитан Сальникова, торчать в отделении не намеренная ни в коем случае: врачи гуляли предновогоднюю в хирургии, где и «Взгляд» был в цветном изображении, и веселье, и офицерики, да и с какой стати вообще молодой красивой. Поэтому основные, староста отделения дедушка[58] мосёл Пилягин и «изолятор» в составе: черпак мосёл Лёха Прилуцкий, черпаки рядовые Гена Ежов по прозвищу Нге и Роман Олин по прозвищу Ленин, плюс Миша Кристи по прозвищу Миша, пригретый «изолятором» дух, могли себе позволить. И они себе ещё как позволили.

Пилягин провёл вечернюю поверку, разогнал апатично злых без пятничного телевизора больных по палатам, договорился по‑хорошему с дежурной медсестрой Медуновой, что будут тихонько, и, открыв раздаточную и запустив «изолятор» внутрь жарить на электроплите хлеб и разворачивать свёртки, отлучился гасить свет и пресекать шебуршение. Навести блеск. Он это называл «навести блеск». Отбить отделение, в общем.

В отделении было народу мало. Перед Новым годом начальник отделения подполковник Зимин произвёл радикальную чистку и кого попало повыписал. Остались действительно больные да пара‑тройка привилегированных: сам староста, болевший сам не зная чем аж с сентября, художник с «тридцатки» рядовой Побелка, ас плакатного пера, грустный чмошник с разноцветными пальцами, и ещё кто‑то по мелочи, – подсобные рабочие за место в госпитале либо прилежно что‑то красившие или, скажем, беззаветно что‑то чинившие. Этих было двое‑трое. Тихо было в этот пятничный вечер в одиннадцатом часу его на втором этаже инфекционного, и приятная компания спокойно засела в раздатке.

И ведь было зачем и с чем засесть! Не просто так сошлись, о нет, не просто. Слушайте: к стандартному печёному хлебу приурочено было: утрешняя неразобранная посылка Миши Кристи и огромная дачка Нге, к которому вчера опять приезжали родители, он был саратовский, Нге, из Энгельса, что было сравнительно недалеко, и к нему уже два раза приезжали на «сто восемьдесят третьем» Москва – Астрахань родаки. В посылке Миши в куче зимних яблочек таились два круга копчёной каменной колбасы и две пачки «Юбилейного», но Нге Ежов, неоднократный, уже привычный буратино, ставил по целой банке ивасей на рыло и двухлитровую банку сгущёнки на всех. Кое‑что посущественней отложив назавтра, на Новый год, конечно. Затопив это существенное (бутылку коньяка) в бидоне с ПВА, подотчётном безответному Побелке. И мысль о коньяке грела посвящённых не хуже собственно коньяка. Посвящены были все, кроме Кристи. Молодой ещё.

Притом Лёха Прилуцкий, киевлянин, полностью обеспечивал свободное курение: пол‑упаковки астраханской «астры» подогнал ему вчера фельдшер туботделения Калитин в благодарность за успешное обучение аккордам песен «На маленьком плоту», «Я буду долго гнать велосипед», «Крутится мельница» и «Поручик Голицын».

Роман Олин был нищ, но он входил в элиту изолятора, и он был зёма Ежова. Они были даже по гражданке знакомы, первые пять классов учились вместе, столкнулись здесь, около туалета, и глазам не поверили своим. Ну а староста Пилягин был староста и дембель. Это самоценно. Это в хорошем смысле красит и даёт право. И место его, и безопасность от него, но также и от ужина осталась почти полная кастрюля дефицитной гречки плюс полная с верхом кружка сметаны, и это был Пилягина существеннейший пацанский вклад. (Сахар тоже был его, наэкономленный.) Не было, правда, чая, ни крошки, но Пилягин намерен был пройтись за чаем по палатам. Навести блеск.

В отделении было ужасно жарко вообще, а в «раздатке» добавляла электроплита, и тосты, на ней жарящиеся, пахли жарко и перечно, и курили все, так что Олин специально сидел на подоконнике и по мнению открывал‑закрывал форточку. Свет не гасили. Занавески в армии запретил ещё Карл Маркс, но окно было покрыто толстым слоем новогодней, с некоторой прожелтью, наледи, кроме того, окно выходило на сквер туботделения, снегом заваленный и почему‑то никогда от снега не чистимый, и вряд ли отсюда можно было ожидать проверяющего снайпера с биноклем. И медсестра, добрая некрасивая девушка Анжела, прикроет, если кто.

Собрались, добрым словом, в «раздатке» солдаты, кроме Кристи, опытные, законы конспирации блюлась автоматически, а Мишу поучали азам и тонкостям неукоснительно и с понятием.

Дело двигалось.

Нге уже вторую миску наполнил жареным хлебом, промазав каждую горячую четвертушку сметаной, Прилуцкий тихонько пел песенку про «вот уж вечер, солнце ё*****сь с небес, а у нас давненько всё приопустилось», Миша Кристи открывал тупым ножом консервы и вываливал их в горячую гречку, а Ленин полировал в замшевом мешочке шарики из оргстекла для вживления в член. (Дело было моднейшее, благородное, технологии были самые передовые, боли пацаны не боятся, а результаты (по отзывам и письмам с воли) достигались пантагрюэлевские и даже распутинские. «Ни одна баба после тебя никого больше не захочет». Пилягин поставил себе пару шаров уже здесь, в госпитале, благо анальгина, стрептоцида и спирта для профессиональной дезинфекции и анестезии достать было раз плюнуть. Нге тоже хотел, но ему было нельзя объективно, по болезни.)

Лёха допел частушки, начал «Костёр», но расхотел, уместил гитару, не звякая и не стуча, между столом и посудным шкафом, закурил и отломил от тоста кусочек, пожевать, куря. Он был, как и остальные, в синей свежеподшитой пижаме, худощавый, среднего роста, жилистый парень двадцати двух лет, с длинноватым лицом, чернявый, с идущими ему смоляными усиками и с уже к обеду чернеющим щетинкой большим подбородком. Ленин был человек квадратный, основательный, пролетарский, но незлобивый, очень немногословный и от скуки начитанный. Нге был вертлявая шпана по сути, да ещё и озверевшая в ракетных казематах, но и его инфекция его обычный надрыв на нервяке осадила до приличных величин, и уклад изолятора он сразу просёк, и неожиданно встреченному старому знакомцу Ленину был рад, и посему расслаблен был Нге, старался попусту не бычить, осознанно сдерживаться, разговоры говорить степенно, словом – комфортно выздоравливать в тональности, созданной и поддерживаемой подуставших от казармы Лёхой и Лениным. Вообще‑то атмосфера спокойствия и необременительного равенства всех перед всеми, царившая в изоляторе, Нге даже и нравилась, хотя он, не мутя воду в целом, полагал себя обязанным ежечасно напоминать Мише Кристи, что госпиталь скоро кончится, и вот тогда Миша поймёт, что такое служба, и повесится непременно и поделом.

Прилуцкий служил на «двойке» в экипаже секретной‑пересекретной пусковой 2К12М3А и хапанул в чипке сальмоноллёзу. Ленин после учебки в Подмосковье угодил в радиообеспечение Штаба полигона, и в госпитале мощно отсыпался, благословляя свой нечаянный нежданный грипп. Нге, мочеполовой страдалец, был вывезен воздухом с какой‑то непонятной «точки», про которую даже объяснить не мог, где, б**, она, и зачем, и где он, Нге, с призыва сидел под землёй в роте охраны, натурально заживо гния, и небо, б**, увидел здесь впервые чуть ли не за десять месяцев.

Миша Кристи на второй этаж с желтухой приехал прямо из карантина «двойки Новой», не успевши даже переодеться в форму.

Условно стукнул в дверь Пилягин, его впустили. Он сел на свою законную табуретку, сказал: «Кристи, чайник кипятни» и выложил на стол намертво завязанный мутный целлофановый пакетик с пачечкой индийского чая внутри. «О, – сказал Нге, – *****сь. У кого нгашёл?» – «Побелку потрошнул, – свободно сказал Пилягин, наклонился, послюнил палец и стёр с белого резинового носка разношенной кеды какую‑то соринку. – Сидит в подсобке, сука, диаграмму годовой заболеваемости рисует и чай пьёт, падла». – «Вложит же, Санёк, – заметил Ленин. – А у него наша нычка». «Кого вложит, меня? – удивился Пилягин. – Кому?» – «Тоже верно...»

Миша Кристи поставил на плиту горячий чайник. Пилягин закурил. «Сколько дней ты полируешь, Ромыч?» – спросил он, ловя языком на губе табачинку и сплёвывая её. «Третий сегодня», – ответил Ленин. «Ещё четыре дня надо, – авторитетно сказал Пилягин. – Неделя минимум. Потом ещё пару дней во рту покатаешь, потом на сутки в пузырёк со спиртом, и п****ц. К операции готов». – «Главное, чтобы не выписали». – «У тебя двадцать один день верный, не ссы, черпала, – сказал Пилягин авторитетно. – Кристи, дай‑ка мне бутер, метнись».

– Да тормози ты, Санёк, сейчас все вместе заточим нормас, не мешай гусю мешать, – без нажима и по правилам сказал Лёха, Мишу опекавший. Ему глянулся мелкий плохо развитый гусила, ухаживал за ним Лёха, когда Миша кончался от боли и озноба, и как‑то прикипел опытный солдат к гражданскому пацану.

Пилягин спорить не стал, махнул отбой Мише. Чайник, и без того горячий, закипел. Лёха загасил окурок в крышечке от банки, разодрал целлофан и пачку, и высыпал чай в чайник. Запахло ещё жарче в раздаточной, уюта резко прибавилось. Было около одиннадцати, плюс‑минус. Метровые кирпичные стены не пропускали никаких звуков с улицы. Всё было почти готово, все закурили и выкурили, и чай поспел, и стало готово всё.

Поставили кашу, густо перемешанную с рыбой, на стол, распределили поровну сметанные тосты, разлили в пластмассовые серо‑голубые стаканы чай, разобрали из миски куски сахара, сдвинулись. Тарелки потом мыть припахивать Мишу не хотелось, пацан только из дома, ещё и присягу не принял, и только что чуть не умер на***, и настрой общий был благостным, гражданским каким‑то, каким‑то чеховским, человечным, завтра Новый год, для четверых из пяти дембельский, еда горячая пахнет, поэтому Прилуцкий стопку приготовленных тарелок, привстав, убрал в шкаф и запустил ложку прямо в кастрюлю. За ним ударили ложками в кастрюлю и все.

Заточили исключительно всласть. Это было исключительно очень вкусно и исключительно хорошо. Мишина дешёвая колбаса, словно с плаката о ленточных червях сошедшая, никого не заинтересовала, как и жуткой твёрдости конопатые яблоки, – отложили до завтра, и Миша убрал всё обратно в посылочный ящик. Не пропадёт. Пили чай, оставшийся хлеб поливая деликатно по очереди помалу сгущёнкой из дуплетно пробитой банки.

Удовлетворённый, Лёха прополоскал рот остатком чая и взял гитару, тренькнул «соль‑соль‑ля» из Deep Purple (ещё он умел играть начало «Лестницы в небо» один‑в‑один), но продолжать не стал, закурил, поставив локти на обечайку; закурили один за другим и все остальные сытые советские воины. Ленин опять взялся за свои чётки в мешочке, крутил, щурясь от дыма. «Лёха, а ты так и нге решил?» – спросил Нге, наблюдая за мешочком. «Не, на фиг, – сказал Лёха, дуя дымом в потолок. – Мне и так ***бца. А потом, ты прикинь, мы с отцом по субботам в парилку обязательно. И тут я такой, с концом, как кукуруза. И что я ему скажу? Не, обойдусь». – «Ну смотри, – сказал Нге заботливо. – Пока в госпитале». – «Я первый шар поставил вообще в степи, в палатке, – заметил Пилягин. – Прямо на базе ликвидации, в августе. Сегодня поставил, а завтра, *****, подрыв у нас первый. Тут, прикиньте, Гутников бегает, американцы толпами в своих куртофанах ходят. Мы как лошади свадебные. Корреспонденты, «Красная звезда», х**‑м**. А у меня в штанах – п*****... Но мне по*** было, мы всем взводом вставили ночью. Шмон генеральный пообещали, где чё заныкаешь в степи, изъяли бы сто пудов, – а, ****, я две недели полировал. Жалко». – «А вы что там рвали, «сорок пятые»?» – спросил Ленин, знаток ракетных войск. – Подрывом или пуском?» – «Сорок пятые» и «пятьдесят третьи», – ответил Пилягин. – Подрывом. Знатно х**рило. Майора одного контузило. Его, смехота, америкосы нашли в канаве и откачивали». – «П****ц майору, в нгатуре, – сказал Нге. – И нгекто не узнает, нге[59] могилка моя... Санёк, а ты сам с америкосами‑то как? Жвачки нгастрелял?» – «П*****ь не буду, пацаны, не общался, – ответил Пилягин, закуривая. – Вы что! Там на нас на одного солдата пять немцев было. Да немцы сами тряслись, стучали друг на друга, треск стоял, как в лесу... («По стволу еб**ом дятел застучал», – спел Лёха.) Ха‑ха, ну да... Шмоны жестокие. На *** надо, сразу пятнадцать лет строгого, если что». – «Ну а они как – нгегры были? – спросил Нге. – А бабы?» – «А бабы‑негры?» – добавил внезапно Миша Кристи, и все, кроме Пилягина, тихо заржали. «Ни баб, ни негров не было, – сказал Пилягин, серьёзно глядя на Мишу. – А ты, сука, гусила, рот свой замолчи, а то я тебя в***у». – «Санёк, хорош, не газуй, пацан просто так спросил», – сказал Лёха миролюбиво и твёрдо. – «Не, ну, Лёша, меня, дедушку, сыны будут под******ть, да?» – «Да кто тебя под******ет, никто, спросил человек просто». Пилягин затушил окурок в переполненной крышечке, допил чай. «Нгармально сидим, разговариваем, Сань, хорош, – сказал Нге. – Миша, пепельницу почисти, и чай разлей всем. Лёх, въ**** «Поручика», а».

Прилуцкий не стал спорить и заиграл и запел. Ему нравилось играть и петь, и у него слух был, и приятный голос, с верной хрипотцой. «Корнет Оболенский, одеть[60] ордена...» Его было приятно слушать, как по радио у него выходило.

Песня кончилась. Ленин открыл форточку, подышал зимой, жадно, пока можно, высасывающей жилой дух из «раздатки». Пилягин, никак не остывающий, вдруг затушил окурок и вышел, не сказав ни слова. Ленин защёлкнул за ним дверь, глянул на Мишу и постучал себя пальцем по лбу. «Ты, Миша, первые полгода вообще‑то помалкивай, базар фильтруй, – сказал Прилуцкий, наигрывая что‑то просто так. – Это мы тебя греем с пацанами тут, а в части тебя Пилягин порвал бы на тряпки ссаные, и был бы прав. И х** бы кто впрягся. Обламываешь всех».

Тему никто не продолжил, Миша молча тянул чай, Нге курил, Роман полировал. Было примерно половина двенадцатого. Спать никому не хотелось, утром отоспятся: суббота. «Интересно, а американцы сейчас тут, в гарнизоне? Новый же год», – сказал Лёха, соскучившись. «Тут. Я слышал, как врачи базарили, – сказал Нге. – У нгих тут целый этаж в гостинице какой‑то. Ракеты же рвут постоянно, их же херова гора, ракет этих. Вот они и считают каждую... А про баб ихних, в нгатуре, интересно. Есть они или нет?» – «Служил бы я на «десятке», разузнал бы обязательно», – сказал Лёха. Все понимающе кивнули. По Лёхиным простым и ясным рассказам выходило, что он мужчина опытный, осведомлённый, и не возникало подозрений, что он гонит или хотя бы преувеличивает опыт. Да и лет ему было, не со своим призывом шёл. Правду говорил, в общем. Это чувствуется. «А у тебя была иностранка?» – «Литовка была, Агне». – «Как?» – переспросил Миша. – «Аг‑не. Литовское имя». – «И что, как она вообще?» – спросил Нге. «Да вообще отлично. Они там как‑то пораскованней, чем наши, что ли. Финляндия, телевизор берёт. Миньет[61], всякие позы, без комплексов. Но всё равно... С Ленкой моей никто не сравнится». – «Ты обещал фотку показать, кстати, Лёха! – вспомнил Нге. – Ты же на склад ходил сегодня с Саньком, достал свою нгычку?»

– А, да, достал, – сказал Лёха. (Он сегодня утром навязался с Пилюгиным и несчастными выписными сходить на склад, забрать кое‑что из сныканного в сапоги.) Все трое сразу придвинулись, а Лёха перевернул гитару струнами вниз и вытащил из бокового кармана пижамы пакет с военным и блокнотом. Из‑под обложки блокнота вынул две фотки, размером с полсигаретной пачки каждая, положил их на нижнюю деку и повернул к пацанам.

– А что маленькие такие? – спросил Нге, нависая, привстав.

– Мне хватает. Отодвинься, Нге, я лошадей боюсь. Вот... Ленка.

На фоточках в интересных позах угадывалась худенькая огромноглазая девушка в незначительном халатике. Ленин и Нге взяли по фоточке и уселись по местам, вглядываясь.

– Нарочно снято, – сказал Лёха. – Для армейки специально, для меня. Это мы ещё вместе. Я же два раза призывался... Первый раз со сборного адвокат вырвал, ну я рассказывал.

– Классная девчонка, – сказал Ленин. – Покрупней бы фотографию.

– Дома есть много, а здесь мне хватит... Первая женщина, которая мне сказала «спасибо» за пилево. Я даже не врубился сначала. Лежим такие, отдыхаем, она сигарету мне закурила, и говорит: «Спасибо!» Я такой: «Не понял, за что?» Она аж возмутилась, понял? «Ты что? Ты работал, как вол! Я получила море кайфа! Я от души, а ты мне такие вопросы задаёшь?» – Прилуцкий закурил.

– Она что у тебя, курила? – спросил Нге подозрительно.

– Нет, вообще не курила. Мне прикуривала, заботилась вообще.

– А, тогда нгормально. Если девчонка курит – ***дь, – сказал Нге безапелляционно, окончательно.

У Лёхи курила мать, курили обе бабушки, но он промолчал, потому что взять с Нге было нечего, и похер он был Лёхе, не стоил и малейшего напряжения, ****юк саратовский.

– Блядь, скучаю за ней, хоть вой, – сказал Лёха, равняя пепелок на сигарете пальцем. – Встречал умных, встречал красивых, встречал таких, что по пилеву тащились, как удавы, но Ленка моя – всё вместе... И, главное, как иногда скажет! Идём как‑то раз по улице, днём, люди, а она притягивает меня и говорит в ухо: «Лёш, ты знаешь, что у человека два горла, дыхательное и глотательное?» Я ей такой: «Фиг знает, Лен, а что?» А она: «В следующий раз давай правее, а то я задыхаюсь!» – Он зажмурился и помотал головой, улыбаясь.

Юмора никто не понял.

– Как же ты на нгей жениться хотел? – спросил Нге. Не спросить он не мог, хотя и постарался, чтобы вопрос прозвучал не очень обидно, без напора. Ленин и Миша подняли головы и уставились на Лёху. Тот открыл глаза и хмыкнул.

– То есть, жене за щеку давать западло? – спросил он. – Ты это хочешь сказать, Гена?

– Ну, я нге знаю, – сказал Нге, завозившись на стуле. – Как‑то не очень вроде. Я бы своей нге стал лично. Она же потом детей будет целовать... Меня целовать... Как так?

Лёха притушил окурок в чае и бросил его в консервную банку. Курили все, но банка была почти пустой: добивали «астру» до губы.

– А ты, Нге, значит, надеешься нетронутую найти, – сказал Лёха спокойно. – Твоя‑то, естественно, будет «це» со всех сторон... Ну, удачи тебе. Только вот что скажу, Нге: прикинь, все женщины, с кем я был, брали в рот, все абсолютно. Никто не отказался, типа, я не такая, как же я замуж потом, детей целовать... Если даже в одном месте жена твоя «це», то в других... Просто ты не узнаешь никогда. – Он закурил. – Нормальный это секс между мужчиной и женщиной, короче. Такое моё мнение. И нех*** париться. Бесполезно.

Нге, покрасневший, открыл было рот, – но передумал и закрыл, но все поняли, что он хотел ответить, продолжив Лёхину логику, и поняли, почему не стал. В делах интимных до промеж ушей кастрюлей договориться даже между приятелями – раз плюнуть, тем более, о жёнах или невестах, наличествующих или бывших. А уж подвергнуть пацанскую честь прилюдно сомнению, лизал он там, не лизал... Опасно.

А потом – Киев не Саратов, тем более не Энгельс, Лёха может и правым оказаться, вон, три года назад ещё видели вы на девчонках такие юбки, какие теперь все носят? Без лифчиков летом каждая вторая. Может, и с женой это уже не это... не западло. Просто не везде дошло ещё. Говорят, в больших городах уже и видеосалоны с порнухой есть. «Детям до шестнадцати», но есть. Мультики, кино, потом детей гонят – и порнуха.

– Так, Лёха, я так и не понял, а почему не женились‑то, ну, чего она тебя бортанула? Накосячил малёхо? – спросил Ленин, с определённой неловкостью корректируя тему.

– Пацаны, я до сих пор не врубаюсь. В натуре. Мне, когда я с ней был, в натуре никто не нужен был, палить ей меня было не на ком. Не было никого. Если ей кто‑то про меня чего на******, то, говорю же, Ленка – умница, не стала бы втихую бычиться, она бы меня сразу же спросила, и мы бы всё выяснили. Рассказывал же, она свою любимую подругу при всех за волосы из‑за вранья про меня... Кароч. Всё на мази было, отец её из Припяти специально приехал с расчистки на свадьбу дочери, кольца я купил, всё. На работе добазарился на отпуск. Хотели в Адлер, там знакомые... И вдруг они приходят к нам вечером, её мама с отцом, и базарят, что свадьбы не будет, что Лена с другим, оказывается, расписалась уже, они сами только что узнали... – Лёха сморщился. – Они всё это базарят, главное, мама её плачет, а я сижу, как мудак, и мне перед ними самими стыдно, аж в глазах темно. Всё бы ей простил, вот этого не могу, что она своих же родаков так унизила. Что сама прийти, сказать... забоялась.

– А потом? Ты её видал? – спросил Ленин, помолчав.

– Видал, конечно. Я сразу пошёл разбираться. Блин, мы же с ней, накануне буквально, дня за три, пилились у неё полдня! И ни слова, ни полслова. Прощалась, оказывается. Так и сказала. «Я с тобой прощалась».

– А мужу‑то е******к начистил, хоть? – спросил Нге.

Лёха закрутил головой.

– Там вообще, пацаны, отдельно! Он инвалид, почти колясочник оказался. Андрюша... Я хотел разобраться, естественно! Думаю, *** с ним, бывает, за невесту надо драться, баба есть баба, какая она ни умная. Спорола х****, ладно. Отобью своё. Убью нах. Пробил адрес, пошёл. Она на па̀рах, я знал. Звоню в дверь, открывает такой хроник на костылях, на локтях с упором такие которые, стоит, смотрит на меня. В клетчатой рубашке такой... Я: «Андрея можно?» А он: «Это я. Вы, наверное, Алексей?» И кольцо обручальное. – Лёха закурил. – Разобрался, *****, в общем... Что тут сделаешь? Повернулся и ушёл. Я с ней потом говорил когда, только одно и хотел понять: ты же без пилева, говорю, день прожить не можешь, из‑за стола меня при всех уводила на чердак, как ты с ним будешь, чем он тебя купил, объясни... – Лёха помял пальцами глаза. – «Он добрый», – передразнил он. – И всех объяснений... Добрый он, сука...

Стукнули правильно в дверь, Ленин открыл. Вошёл Пилягин, придерживая что‑то за пазухой пижамы.

– Всё путём, Санёк? – спросил Нге.

– Вообще з***сь, – сказал Пилягин. – Так, Кристи, отбой. Утром кастрюлю помоешь. Давай, докуривай, и топай. Съе*****, сказано.

Миша Кристи встал и посмотрел на Прилуцкого. Тот улыбался в свои усики.

– Давай‑давай, воин, отбой в ракетных войсках, не тормози, – беззлобно, но окончательно сказал Пилягин, усаживаясь. Миша выбросил в ведро окурки из крышечки, сполоснул свой стакан, взял свой ящик и ушёл. Пилягин запер за ним и достал из‑за пазухи двухсотграммовую медицинскую баночку с резиновой крышкой, наполненную на три четверти.

– Опа, – сказал Ленин.

– Опаньки! – сказал Прилуцкий, придвигаясь к столу. – Ты, Санёк, как мысли прочёл. В натуре, братан. Ну, блин, в жилу.

Пилягин кивнул и занялся разливанием и разведением. Ленин спрятал свои шары. Лёха набрал из крана и поставил полный чайник на плиту. Нге ударил в ладоши. Было ровно без десяти полночь по московскому времени на полигоне.

– А у нас с пацанами по жребию пришлось разыгрывать ******** одну, – сказал вдруг Ленин. Тема с женитьбой и последовавшее предыдущее его задела за живое, и он, человек скрытный, серьёзный, заговорил. – Нге, помнишь Герасима с Большой Горной? Футболист, из второго класса от нас в ДСШ ушёл?

– Нгу да, помню. Очкарик такой, – сказал принюхивающийся Нге. – Ты про что вообще – «жребий», «разыгрывать»?

– Ты от нас тогда в Энгельс переехал, никого из этих пацанов не знаешь, кроме Герасима. Мы, короче, пёрли позапрошлым летом одноклассницу одну, новенькую. Без насилия, *** буду, пацаны, сама далась. После дискотеки раз. Прямо сразу на хор, сама. Ну, поддатая, но сама. Бросил её там кто‑то, откуда она приехала... И в подвал к нам сама потом ходила. Помнишь подвал? – Нге заулыбался мелко. – Недели две, короче, отвязывались, прямо с утра в подвал – и до упора. Филя такая, Филимонова.

– Нге помню, нге, – сказал Нге.

– Да не суть, говорю же, ты там и так никого не знал, а она вообще новенькая.

– Погоди, пацаны, вы чё, вы вообще про что тут? – спросил очень удивлённый Пилягин. Спирт выдыхался, про него забыли.

– Про женщин мы, Саня, про женщин, – сказал Прилуцкий. – Про баб.

– Короче, *******, пацаны, – сказал Пилягин. – Давай завязывайте тьму нагонять. Давайте вдарим, и спать, чтобы без залёта. Завтра Новый год, *********** ещё.

Было двадцать три пятьдесят две шестнадцать.

– В рот, во все дыры, все дела, – сказал Ленин. Теперь его было не остановить, оставшиеся две минуты он был твёрдо намерен потратить на исповедь. – А потом – родаки её выкупили. Как – не знаю. Сама она, что ли, сдалась? Наверняка. Взяли за жэпэо её, короче, потащили к врачу, освидетельствование, травмы, там порвано, тут синяк, пиши заявление на изнасилование – и она, короче, стала всех нас родакам сдавать поимённо. – Даже Пилягин поставил свой спирт на стол, слушая. – И папаша её, продума̀н, инженер, сука, пошёл не в ментовку, а по адресам. И каждому – при родителях – или групповуха, по полной, садитесь все, или женитесь один кто хотите, плюс ещё типа свадьба за наш счёт, плюс собирайте на кооператив на её имя...

– И вы кинули? – спросил поражённый, как и Пилягин с Нге, Лёха. Нге вообще пасть разинул.

– Ага. А варианты какие? Разыграли... На спичках, на том же подвале, где её дрючили. И вот Герасиму выпало счастье. – Ленин кивнул Нге, а тот ошалело покивал головой, вот же, блин, как знакомый попал, блин, кто бы думал. – Он после жребия сначала в отказ, ну тут уж пришлось ему объяснить, что терять‑то никому нечего, изуродуем. Вытащил – паши.

– И что, и женился? И нга свадьбе ты был? – спросил Нге.

– Все были, все пошли, – сказал Ленин. – Не посмеяться – поддержать, пацаны. Мы Герасиму, короче, сказали: следи, сейчас она будет пытаться от тебя залететь, а ты терпи, не тронь её, чтоб без детей. Её же освидетельствовали, папаша её, сучара, не сообразил, – не беременная. Ну вот... Следи, сказали, живи отдельно, а осенью в армию, а через год подашь на развод, и п*****. Денег, правда, жалко, но сами виноваты, связались с крысой такой... Хотя – почему крыса‑то? Баба.

– И хату ей купили? – спросил Пилягин. И потянулся выключить плиту: чайник закипел. И выключил. Чайник бурлил, поплёвывал. Пилягина очень беспокоило, что заплатили такой.

– Мы...

Двадцать три пятьдесят четыре десять тридцать двенадцать восемьдесят восемь.

Над территорией, которую Беда пожелала считать своей, вспыхнули в чистом морозном небе несколько сотен светящихся разновеликих колец (для одних), дисков (для других), звёзд (для третьих, и так далее), знаменующих начало Зарницы и оной управляющих. Но Прилуцкий, Олин, Пилягин и Ежов их не увидели, как и многие, впрочем, сидевшие в домах, потому что всё стеклянное, что было в городе и окрестностях, в тот же миг вспыхнуло собственным светом. В том числе и оконное стекло в «раздатке» на втором этаже инфекционного отделения капустинского гарнизонного госпиталя[62] Ленина 16.

Ленин успел осечься, и все четверо успели повернуть головы к неоново пылающему окну. Последним, что они услышали, было несколько сонных вскриков разбуженных больных. Сразу несколько человек хором, так громко, что это было слышно и в «раздатке», проорали по палатам спросонок: «Свет погаси, э!»

Потом лишь звякнули струны упавшей гитары, щёлкнул о кафель стакан ребром донышка, коротко покатился, – и стало тихо на втором этаже, и не доносилось ниоткуда ни звука, и окна горели ровным синим газовым пламенем, а через пару минут двойную дверь на этаж очень тихо отперли отмычкой и медленно специальной фарфоровой палочкой[63] толкнули, открыв одну створку настежь. В коридор этажа заглянул трекер Гриня Платонихин в жёлтой хоккейной каске поверх вязаной полосатой шапочки, заглянул и замер, слушая и глядя.

– Ну, что навскидку? – через полминуты, пряча отмычку и щуп‑пестик в один из карманов на самодельном жилете, ясным шёпотом спросил стоящий за спиной Грини трекер Мавр, ведущий.

– Пусто, Валер. По воздуху чисто выглядит. Жарко.

– Светло?

– Светло. Лампы горят.

– А что слышно?

У Мавра был не очень хороший слух, это был его единственный профессиональный недостаток (куда как с добром компенсированный чутьём, выносливостью и врождённой ксенофилией). Слушал предстоящие им локали всегда Гриня.

– Только отопление работает слышу. Вода в трубах.

– Тихо вошёл, и стоп.

Гриня вышагнул на середину коридора, медленно опустился на корточки. Мавр просунул в коридор обе руки, поводил ими по воздуху, ища токи, ничего не почуял, вошёл и, прижимая локтем к боку «ремор»[64], тоже сел на корточки.