Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 39 страниц)

По следам это было ясно видно, как днём газету зрячему.

Новожилов что‑то пробормотал себе под нос. Что – осталось неизвестным. Наверняка ему было что сказать. Ничего хорошего. Он был не вооружён, у него не было даже фонарика.

Зато Симаков явился с охраной – двумя караульными отдыхающей смены. Подполковник, которому солдаты даже прозвище боялись дать[21], именно прибежал. ЧП есть ЧП.

– Что тут у вас, Новожилов? – спросил Симаков. Он даже не запыхался. Он был худой, среднего роста, с глазами‑точками на лисьем лице человек лет тридцати пяти. Он был очень серьёзный недобрый человек из особого отдела. Пожилой капитан, как и все в части, его опасался, без крайней нужды не поминал всуе, но сейчас было не до того.

– Я *** его знает, товарищ подполковник, – озабоченно и выверено начал Новожилов, – но моего дежурного на посту нет. И всё замёрзло, видите? Дверь была открыта. Настежь. И давно. Я не входил. Боюсь, у нас и тут ЧП.

Симаков впервые в истории человеческой цивилизации выматерился в голос на людях. (Был у него такой понт, стиль – не материться[22].) Наступив на таинственные следы, он прошёл в кибитуху. Противень с картошкой, обычно сразу же в любой ситуации вываливаемый на пол, трогать он не стал. Приблизился к калориферу, поводил над ним рукой.

– Не работает, – сказал он. – Выключен. Что тут происходит, товарищ капитан?

– Дверь была настёжь, – потворил Новожилов, по‑прежнему из‑за порога, с улицы. – Не могу знать.

Караульные тёрлись за его спиной, выглядывали. Новожилов подумал почему‑то, что лучше было бы солдат прогнать. Но ничего не сказал об этом.

– А люк так и был закрыт? – спросил Симаков, указывая на очень хорошо знакомый ему квадратный люк в забитом бурым кафелем полу. Новожилову люк был тоже великолепно знаком, правда, по другим причинам, строго профессиональным. Он был классный специалист, и заглублённую насосную станцию не рассматривал исключительно в виде тайника для запрещённых предметов иили шпионского оборудования.

– Так точно, – сказал Новожилов. – Я вообще не входил без свидетелей, товарищ подполковник.

Симаков глянул на него со странным выражением одобрения, насмешки и понимания одновременно.

– Верное решение, товарищ капитан. А ваш младший сержант был не в счёт, удивительно. Не свидетель.

– Яйца у них выросли, а мозги – нет, – сказал капитан спокойно. – Так что да, мой младший сержант не в счёт. Подозрение плохое у меня, Сергей Сергеевич. Видите – сапоги. Куда он пошёл, как? В тапочках, что ли?

Симаков кивнул, как в кино фашисты приветствуют, резким наклонением головы.

– И даже не в тапочках. Вон один тапочек валяется. Вы проходите, товарищ капитан. Будем открывать. Караульные, на месте!

– Есть, есть, – вразнобой ответили тихие и послушные караульные – старослужащие.

Новожилов вошёл, покосился на ходу налево: действительно, под вешалкой с висящими на крючке бушлатом и ремнём Котоварова, валялся чёрный шлёпанец с номером. Новожилов покачал головой. Симаков уже возился над люком, цепляя рукой в перчатке блестящее кольцо. Свет в насосной включался рубильником на стене, каковой рубильник сейчас закрывали сапоги Котоварова. Оба сапога. Оба. Новожилов снял их с кирпичного бордюрчика, поставил аккуратно в сторонку, и включил рубильник, а Симаков в этот момент рванул за кольцо, и крышка люка грянулась об стену.

– Трах‑тарарах‑тарарахище в пень, душу, гриву и грёбанную карусель! – сказал Симаков. Потом отступил и выпрямился, давая место капитану. Снял шапку, вытер перчаткой лоб. – Вот ваш дежурный. Полюбуйтесь, товарищ капитан!

В восьми метрах внизу, в свете двухсотваттной лампочки, прямо под лестницей, в позе, допускающей лишь одно толкование, лежал изломанной куклой Котоваров. В одном тапочке, в шапке, положенном по сроку службы свитерке со споротым воротом, в лопнувших на заду по шву бриджах. Спиной и лицом вверх. Сразу представилось как он нырнул в люк вниз головой. Восемь метров. Нырнул – и не вынырнул. Руки Котоваров держал как бы «по швам», но в правой руке сжимал почему‑то тетрадку. Обычную тетрадку за две копейки с розовой обложкой.

Не на что тут было любоваться. Тут надо было садиться и матери письмо писать. Опять. Большинство не пишут, но Новожилов всегда писал. «Ваш сын был отличным специалистом и отличным товарищем. Товарищи его уважали».

– Надо вызывать следователей и военного прокурора, – сказал Новожилов и, кряхтя, разогнул спину. Ему не в новинку было терять солдат, но одновременно со скандалом на втором посту гибель несчастного мальчишки была – перебор. И жаль парня безумно, он был толковый, он был молодой, но не он первый, не он последний.

И себя жаль.

Но вот в чём дело: теперь, когда всё вроде бы разъяснилось, предчувствие беды не исчезло, но усилилось. Беда ещё не вся случилась. Капитана жгуще беспокоили следы на пороге, он только о них и думал. Тут был ещё кто‑то. Если бы Котоваров лежал в одном сапоге – было бы объяснение. Так почему‑то казалось. Жалко мальчишку, но беспокоиться надо о живых. Именно так капитан и подумал – «надо о живых беспокоиться».

– Следователей, прокурора! Как их, ******* в рот, вызвать? – сказал Симаков сквозь зубы. – Гололёд такой! Командир‑то приехать не может, звонил я ему, там сводка по погоде такая... Приказ по полигону о погодных условиях, в общем. Только к обеду обещают дорогу разбить техникой. Вертолёт, что ли, гнать? Зачем, товарищ капитан? Тоже мне, событие. Солдат в яму упал, шею свернул. Ну, получите взыскание. Там у нас стрельба на складе вооружений, а вы...

– Надо хотя бы всё сфотографировать, как оно есть сейчас, – сказал Новожилов серьёзно. Симаков уставился на него, задрав реденькие брови свои.

– Да зачем, Владимир Михайлович? – спросил он тихо. – Несчастный случай. И погоны сохраните, начальник тыла давно сказал, что больше вас мучить на позволит, и уволитесь майором. Я буду «за».

– Предчувствие у меня херовое, – сказал старый капитан. – Он не просто упал в яму. Он в ней спасался, товарищ подполковник. Убегал от кого‑то. Кто‑то тут ещё был. Кому он открыл дверь. От кого побежал, прятался.

– Что‑то конкретное у вас? – спросил Симаков. Его лисьи глаза сверлили капитана, он был впечатлён. Новожилова он знал хорошо. Симаков всех знал хорошо (по фамилиям – всех солдат личного состава[23] до единого), но Новожилова он знал особенно хорошо. Когда‑то Новожилов был майором, и.о. начальника тыла, а Симаков был старшим лейтенантом – здесь же, на «девяносто первой». Новожилов был – невезучий офицер, и многия его неприятности, валившиеся на него чаще несправедливо (это признавали даже недоброжелатели или ублюдки), выработали у него безошибочное чутьё на них. Громоотвод знает, когда в него ударит молния. Если Новожилов говорил: «Ложись!» – стоило хотя бы пригнуться.

– Ничего конкретного, но считаю, что стрельба на втором посту уж очень совпадает по времени, Сергей Сергеич, – сказал Новожилов. – Есть здесь взаимосвязь, считаю. Давайте‑ка мы нашего Верного Руку дёрнем сюда из санчасти с фотопричиндалами. Вашим распоряжением. Лишне ну никак не будет.

– Детективами занимаетесь, товарищ капитан? Усложняете? У нас уже есть Ватсон.

– Просто надо разобраться, – сказал Новожилов твёрдо. – Если ничего не кончилось – надо всё фиксировать.

Симаков покусал губу.

– Ну, лишне точно не будет. Согласен. Где там ваш Симонян? Симонян!

– Я! – гаркнуло со двора.

– Ко мне! – приказал Симаков и захлопнул над покойником крышку.

Симонян встал перед ним, как лист перед травой, три последних шага – строевые, молодцевато, но недостаточно браво, в обычный день Симаков его погонял бы, конечно, туда‑обратно, и не просто так, а на ходу. «Я иду туда, товарищ младший сержант».

– Товарищ полковник, по вашему прика...

– Вольно, – сказал Симаков. – Слушай меня внимательно, воин. Бегом в санчасть, там рядовой Свержин, клубник, знаешь?

– Так точно, фотограф, знаю!

– Передашь приказ: одеться, следовать в клуб, взять всё для фотосъёмки, явиться сюда. Бегом! Тебе – его сопровождать, помогать, у него рука сломана. Что̀ надо – тащить! Приказ ясен?

– Так точно!

– Выполнять. Бегом марш.

Симонян убежал, развернувшись вольно. Симаков поморщился, но останавливать разгильдяя не стал. Новожилов тем временем подсел к столу, отодвинул чай, противень с воткнутой в комок картошки ложкой, захлопнул альбом. Спрятал пустой альбом в ящик стола. Фотографии собрал, подровнял стопочку и спрятал во внутренний карман. Сгорбился.

– Владимир Михайлович, вы тут останетесь? – спросил Симаков.

– Так точно. Врач ведь бы тоже нужен, конечно. Осмотреть на месте. Надо было Симоняну сказать.

– Я вам пришлю Ватсона, он в караулке. Толковый был парень‑то, Котоваров? – спросил Симаков уже у двери.

– Да все они, сука, дети, – ответил Новожилов. – Как ********* цыплята в суп. Как в клоаку, в унитаз. В пасть, ***. Трах‑тарарах! На всех объектах круглосуточного несения службы телефоны нужны, товарищ подполковник. Как об стену горох. Сколько раз я докладывал, докладные писал.

– Ну‑ну‑ну, Владимир Михайлович, – сказал Симаков, но более ничего не сказал. Козырнул, ушёл. С ним ушли и караульные. Новожилов закурил. Проверил журнал. В два часа Котоваров сделал плановую перекачку, следующую надлежало исполнять в девять утра. Хорошо, что работаем в экономном режиме, подумал капитан. Остался бы насос на два часа на ходу без присмотра – полетел бы, как пить дать. Аварии на сточной воде мне сейчас только не хватает.

Снаружи, в отдалении, но не далеко, метрах в пяти от двери, в свете входного фонаря на фоне предрассветного сумрака, справа налево прошёл человек с головой в руках. Прошёл, как на экране. Вышел из‑за правого откоса двери – и скрылся за левым. Капитан разглядел всё отлично, но не понял, что̀ он разглядел. Он раздавил окурок об картошку, встал и повернулся всем корпусом к двери, приказав себе даже не моргать. Человек с головой в руках появился в экране дверной коробки снова. Потоптался, повернулся, шагнул. Теперь он уходил в темноту, спиной к капитану, уходил, не выпадая за пределы экрана двери. Шёл по льду медленно, как ходит по льду любой человек, вприскользь. Он был в одном сапоге, без тёплой одежды, в какой‑то мокрой рванине вместо штанов и вроде бы в футболке. У него совершенно точно не было головы на плечах. Там была только страшная рана на её месте. Но капитан не верил в живых мертвецов, и он испытал огромное облегчение, потому что всё понял. Дисбата негодяю мало. Шутник сядет в тюрьму за неосторожное убийство. Это как минимум. Надо только тихо.

– Ой! – воскликнул кто‑то рядом справа и шлёпнулся.

Капитан выскочил на порог, схватившись за откосы, чтобы не поехать. У стеклянного тополька, разбросав полные ноги, сидел на заднице лейтенант доктор Вяткин, дико пялясь сквозь чудовищные свои очки на человека без головы. До того свет фонаря уже почти не добивал – безголовый уходил через пустырь к забору. Неторопливо исчезал из поля зрения. Шинель вокруг Вяткина расплылась по льду, как полы плаща Татьяны Друбич по воде.

– Вяткин, вы его тоже видите? – спросил Новожилов.

– Ой! – сказал Вяткин и отшатнулся от капитана.

– Тише! Это я, я, Новожилов, – сказал Новожилов поспешно. Тут безголовый вдруг как‑то разом исчез, хотя рассвет издалека уже начал работу и было уже на дворе не темно, а мутно‑буро. – Я, капитан Новожилов. Вы видели сейчас безголового?

– Видел, а что это такое? Это шутки такие у вас в армии?

– А что же это ещё, доктор? Вставайте. Надо поймать. Ш‑ш‑шутника, с‑сука.

– Но головы‑то у него нет!

– Есть, но скоро не будет, – сказал Новожилов. – Я ему её откручу вот этими самыми руками. Я его сейчас тихо схвачу. Я его посажу, мразоту.

– Да там не спрячешь же голову, – сказал Вяткин, простирая руку в сторону скрытия шутника. – Негде же! Сразу же видно, что нет.

– Лейтенант Вяткин, встать! – рявкнул Новожилов вопреки самому себе. Он умел рявкнуть, хотя этого почти никто не знал. Вяткин не вскочил, но поспешно завозился и, хватаясь за скользкий тополёк, и воздвигся Пизанской, но башенкой.

– Лейтенант Вяткин, за мной!

– Хорошо, хорошо, иду, иду, – испуганно сказал Вяткин, успокаивающе кивая Новожилову и отталкиваясь от дерева.

Новожилов ринулся в погоню. У него был тяжёлый кулак, у него тяжело пылала душа, и он редко так хотел что‑то сделать, как поймать подонка и отпинать его сапогами. Тем более, что бегать сейчас невозможно, молодость ничего не решала, и упорство в преследовании неизбежно должно было привести к успеху. Светает, а глаза сейчас приглядятся. Главное разглядеть шутника – и потом уже не выпускать из поля зрения до последнего прыжка на плечи.

Вяткин честно следовал, и они оба скрылись в рассветной ноябрьской мути.

Примерно через десять минут к СПСВ‑2 прибыли Вадим Свержин по армейскому прозвищу Верная Рука и охраняющий его младший сержант Симонян.

Сломанная драгоценная, бриллиантовая и яхонтовая правая рука Свержина была в гипсе под шинелью, левой он рулил на бегу, а фотоаппарат с целой половиной плёнки был под шинелью у Симоняна, чтобы он (фотоаппарат) не замёрз. Проезжая по диагонали через плац (бывший как ё*****е зеркало, хотя несколько человек с ломами уже кучковались у трибуны, ожидая команды колоть и рубить) оба по разу грохнулись, но ни сломанная рука, ни фотоаппарат инвентарный номер 2071 не пострадали. Падение доставило мёрзнущей злой солдатне удовольствие, ржание и выкрики «э, давай, гуси, б‑бег‑гом, э‑э!» сопроводили Свержина и Симоняна до угла ЦИКЛа. Буквально все окна, выходящие на плац, были уже освещены, сиял прожектор над трибуной, отовсюду раздавались реверберации от боя ломов и скрежета лопат, но за ЦИКЛом, как было уже сказано, царили исконные сумрак и тишина.

Остановились, дыша и потираясь.

– Товарищ капитан, э? – сказал Симонян и заглянул в кибитуху. – Фотограф доставил. Никого, слушай, – сказал он Свержину. – Куда ушёл? Здесь был. За‑*‑**‑сь! Бежали.

– Ара, объясни толком, что снимать? – спросил Свержин, тоже заглянув в кибитуху. – Чего меня дёрнули? Картошку жареную снимать?

– Э, что скажут, то и будешь. Сима приказал сюда, я доставил. Стой, жди. Придут, скажут. Тебя е**т вообще? Активный?

– Ара, не хами, а то я тебе кадык на дембель вырву. И поедешь.

Они были одни, Свержин был всего на полгода младше призывом, и Симонян не рискнул. Сплюнул, пробормотал «гуси оху**и», но невнятно и в пространство. Риторически, подумал Свержин. Я, типа, не расслышал. Не до того. Холодно‑то как!

Стояли, постукивали сапогами. Оба не курили. Начали замерзать.

– Слушай, как ты так стреляешь, кто научил? – спросил, соскучившись, Симонян мирно, предлагая small talk. На хрен Свержину не упавший.

– Никто не учил. Получается, – ответил Свержин. Чистую правду, в которую ни один человек здесь не верил, и получалось иногда уместное, как сейчас, издевательство.

Симонян фыркнул, но обличать, то есть хамить – не стал. Помаявшись, предложил:

– Э, давай зайдём, дверь закроем, ждём? Тепло будет, нагреется.

– Ты же сказал – «место преступления».

– Не я сказал, Сима сказал.

– Погоди, вон идёт... кто‑то, – сказал Свержин. – Что это?

– Э, я не понял! – сказал и Симонян.

К ним приближался лейтенант Вяткин. Собственно, устремлён лейтенант был не к СПСВ, он скользил, страшно спеша, мимо, в сторону казарм. И не просто он скользил, он волок за собой за ворот по льду тело в офицерской шинели, ехавшее легко и плавно. Увидев воинов, лейтенант долго тормозил, и затормозил.

– Помогите! – крикнул он странно звучащее в армии слово.

Свержин и Симонян кинулись к нему. Шинель у Вяткина была настежь, являя миру красный пуловер с оленями. Он тяжело дышал ртом, а шапки на нём не было. А тащил он бесчувственного Новожилова.

– Лейтенант, что случилось, а?! – спросил Симонян. Вяткин почесал пальцем глаз под очками. В замешательстве, что ли, думал, как объяснить ситуацию. Он был абсолютно гражданский человек – солдатам ничего объяснять не надо. Но он был гражданский, и он искал слова, а пока искал слова, он узнал Свержина.

– Вадим, ты почему не в санчасти? – спросил он, сразу забыв про распростёртого Новожилова.

– Симаков выдернул, сюда с фотоаппаратом приказал, – ответил Свержин. – Дежурный поднял. Что стряслось, Игорь Львович, что с капитаном?

(Симонян цыкнул зубом.)

– Да! Так, ребятки, – сказал опомнившийся Вяткин. – С капитаном ничего такого, он без памяти просто. Но бросать нельзя, простудится. Берите его и тащите в любое место, где тепло. И всех по пути – всех! – вдруг крикнул он, – всех, кого встретите, гоните по казармам!

– Э‑э, ц‑ц‑ц, лейтенант, что такое? – сказал Симонян, расплываясь в улыбке. – Ты пьяный, что ли? Куда гнать, кого, зачем?

Тут Вяткин отколол поразительную штуку. Он выпустил воротник Новожилова (мягко опрокидываясь на спину, капитан всхрапнул), подошёл чётким шагом, словно сапоги были шипами подбиты, к Симоняну, вкатил ему с размаха справа сочнейшего леща, взял за грудки и дёрнул на себя. И пролаял ему прямо в носастое рыльце таким тяжёлым хриплым басом, что ошеломлённый Симонян, держась за щеку, присел, повиснув на руках толстого рыхлого детского доктора очкастого только что с дивана у мамы:

– Выполнять боевой приказ, товарищ младший сержант!

– Так точно! – просипел Симонян. Вяткин бросил его и Симонян упал на задницу. Свержин никак не мог вернуть на место свою челюсть. Он мог скорее представить, что Вяткин исполнит перед ними китайский танец, убеждая их подчиниться, чем вот такое.

– Выполнять приказ, – повторил Вяткин отрывисто, запахивая и застёгивая шинель. – И, Вадим, сразу же позвони дежурному по части. Чтобы к забору, вот туда, – он показал, – правей столовской мусорки он и сам прибыл, и кого‑то из офицеров взял с собой. Только офицеров! А лучше самого Симакова! Я там их встречу. И по всей части чтобы приказ: солдатскому составу по казармам сидеть, никому не выходить. Бегом!

Свержин и сопящий Симонян подхватили Новожилова за рукава и поволокли. (Одной рукой Вадиму оказалось нормально волочь, тяжесть капитана сделала его на льду устойчивым.)

– Стоять! – приказал вдруг Вяткин сзади. Впрочем, уже как‑то не так приказал, сбавились, упали у него обороты. – Вадим!

Они остановились. Обернулись.

– Да? – сказал Свержин.

– Так ты с фотоаппаратом вот сейчас? – спросил Вяткин.

– Да, – ответил Свержин.

– А вспышка, – Вяткин показал при помощи пальцев фотоаппарат и вспышку, – есть?

– Какая тут, на хрен, вспышка, товарищ лейтенант? – сказал Свержин. – Лампа в клубе, от розетки.

– Ах ты как нехорошо... – сказал Вяткин, расстроившись. – Жэпэо[24], а не Красная Армия. Ну, хорошо. Выполняйте приказ, а ты, Вадим, знаешь, что, ты обязательно... Куда вы его потащите, что̀ здесь ближе? ЭТР, авторота? Там и будь, никуда оттуда, и фотоаппарат наготове. Сиди и жди. Я тебя оттуда вызову. Фотографировать придётся.

Проговорив всё это, Вяткин повернулся и осторожно побежал обратно к забору, или откуда он там тащил капитана.

– Них‑х*я себе лейтенант ох**л, да? – сказал очарованный Симонян вслед ему.

– Потащили давай, ара, – сказал Вадим.

– «Давай» мне не скажи, а! – сказал Симонян незлобно, и они потащили.

Как раз в этот самый момент кольщики льда и обнаружили на Бродвее, недалеко от памятника ракете, сделанного из настоящей ракеты, труп помощника дежурного по части старшего лейтенанта Паланкина, доброго приятеля Димы Негуляева. Того самого Негуляева, впоследствии первого разведчика, одного из первых военспецов, одного из самых уважаемых в обществе трекера.

И как раз в этот момент в своей каморке, в пятнадцати километрах к северо‑востоку от «девяносто первой», территориально в Волгоградской области, проснулся капитан Кирилл Житкур.

Проснулся тяжело, необычно, от мерзкого шевеления в животе, будто задвигался там нервный зверёк, живой мёртвый суслик, иногда снившийся ему и ежедневно занимавший мысли наяву.

Житкур смахнул с себя простыню и сел на топчане, растирая голый живот. В каморке на уровне лежака было сухо‑тепло от небольшого тэна, за ночь вода из миски на столике, прибитом к стене рядом с дверью, испарилась. Когда‑то каморка была пищевой кладовкой для роты охраны, в ней до сих пор пахло больными мышами. Пол, украшенный куском линолеума, был всегда ледяной. Житкур нашарил чуньки, ногой помогая ноге, влез в них набосо. Потом открыл глаза. Из коридорчика пробивался в щёлку приоткрытой двери свет с кухни. Но было тихо, никого в домике не было, не было и во дворе, что‑то двигалось лишь на самом пределе чутья Житкура, под землёй, в бункере, живое и дохлое.

Он взял со столика квадратный будильник, ненужный ему в принципе, но служащий памятным артефактом, и, утопив кнопку, обезвредил звонок. Вошёл в кухню, напился тёплой водой из термоса и поставил чайник на старинный керогаз, гордость Зубарёва. Со скоростью трусцы оправился в пристроенной к заднему крыльцу домика банно‑туалетной сарайке, обитой изнутри толем, отметив, что пора уже зачем‑нибудь ехать в Москву: всего один рулон туалетной бумаги остался на полке. Умылся на кухне, где от керогаза стало почти жарко, насыпал кофе в кружку три ложки, смешал с сахаром, залил кипятком, взболтал ложкой над керогазом до второго вскипания и с пылающей кружкой направился в пультовой закуток, пить кофе и смотреть на шедевр ручной работы ведомого лишь покойному Андрею Витальевичу умельца – фанерную сводную индикаторную панель от всех четырёх «Радианов» и двух «Алтаев», охраняющих первое и третье «Поля» и захватывающих южную часть второго. Ни одного обрыва, уже полгода ни одного обрыва, и всего два срабатывания за ночь. Или сайгак, или опять безумец Улима на своём жутком мотоцикле пытался прорваться в контролтируемую зону искать очередную загулявшую овцу. Житкур вздохнул, записал в журнал необходимое, выпил кофе и пошёл одеваться к себе, а потом пошёл топить «голландку» в большую комнату, предварительно позвонив куда надо по поводу отработки срабатываний.

Вообще‑то гуманно‑битой электричеством сайгачинки было бы неплохо бок или ногу заиметь, подумал он между прочим. Жаль, если это Улима[25].

Таким у него было это последнее спокойное утро. На улицу он не выходил до звонка Вали Калитина, до начала одиннадцатого. Не было повода, и ещё у него было много бумажной работы. Да и гололёд был страшенный на дворе, плакала та сайгачинка, если это она была, огорчался он.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Капустин»

Файл создан 17.9.97[26] 

Симеон Шугпшуйц

Подготовительные заметки к Роману о Зоне (наз. рабочее).

Сюда я переписываю сегодня данные по Капустину, которые смог отыскать или мне прислали. Буду располагать их не по датам появления, а по фактологии, вставляя в файл на свои места.

1. Брокгауз и Ефрон: «КАПУСТИНО, с. Астраханской губ., Царевскаго у., въ 30 в. отъ у. г., при р. Подстенкѣ. Дворовъ 1834, жителей 13312. 3 цркв., 4 училища, съ 197 учащимися. 20 лавокъ, 121 вѣтр. мельнц., 5 кузницъ, 5 питейн. заведеній., 1 аптека, 2 рыбныя ватаги, 1 паровой маслобойный заводъ. 3 ярмарки. Село основано въ 1805 г. И населено преимущественно малороссами».

2. БСЭ, 2 издание: «КАПУСТИНО – село, центр Капустинского района Астраханской обл. РСФСР. Расположено на Ахтубе (рукав Волги), в 4 км. От ж.‑д. станции Капустино на линии Паромное – Средний Баскунчак. В К. рыбо‑ и маслозаводы. Имеются (1951) 2 средние школы, Дом культуры, библиотека. В районе – огородничество на орошаемых землях; животноводство (гл. обр. тонкорунное овцеводство). Рыболовство (2 рыболовные артели). МТС. Ведутся работы по освоению Волго‑Ахтубинской поймы».

3. БСЭ, 3 издание: «КАПУСТИН – посёлок гор. типа в Петропавловском районе Астраханской области. Расположен на левом берегу Ахтубы (рукав Волги) в 3 км. от ж.‑д. станции Капустино (на линии Волгоград – Астрахань). 10 тыс. жителей (1970)».

Это весь официоз до Беды о Капустине. Конечно, десятки или даже сотни тысяч человек знали, что с конца сороковых Капустин – это первый в СССР полигон ракетных войск, первый регулярный космодром в мире[27]. ГЦП – Государственный Центральный Полигон. Ещё в официальных документах почти до 1993 года он назывался ГЦМП‑4, где «М» – межвидовой.

Музей ГЦП – одна из самых непроходимых и злых территорий в Зоне. Масса мелкой злой мехни, «вентиляторы» и «мёбиус». Ближайшая «чигра» («Лунка») далеко и перекрыта «растяжками» (до восемнадцати километров).

Как я сейчас могу судить по настоящим картам, подаренных или показанных мне трекерами, примерно полтора миллиона гектаров территория, с большим куском тогда Казахской ССР, а теперь Казахстана. Сан Саныч Аристов, один из старожилов, с кем из которых я успел поговорить, рассказывал, что ему ещё отец рассказывал, что выселили три или четыре колхоза, очень много казахов переселили из казахских районов, сёла равняли с землёй.

Со старожилами, людьми пожилыми, теми, кто вышел из Зарницы, но по разным причинам (в основном по возрасту) не стал трекером, разговаривать трудно. Очень трудно идут на контакт, на откровенность, особенно военные. Поэтому следующую байку записываю по пересказу Игоря Вяткина, с которым, как с доктором, они очень хорошо обращаются, доверяют ему. Кто‑то из стариков ему рассказал её. Вот она:

«Сталин приказал Королёву и Вознюку, майору, запустить советскую ракету за год. Они приехали в астраханские степи, жили в землянках, Королёва укусила фаланга в ж***, но за месяц они построили всё необходимое, чтобы 18 октября 1947 года (эту дату тут знают все, буквально все, от мала до велика – С.Ш.) произвести успешный запуск баллистической ракеты Р‑1. И вот они приехали на доклад к Сталину. Доложили честь по чести: задание партии и правительства выполнено. И Сталин спрашивает у Вознюка (с акцентом): «Товарищ майор, сколко ми дали вам врэмени на произвэдение успешного запуска саветской баллистической ракеты?» Вознюк докладывает (честь по чести): «Товарищ Сталин, нам был дан год!» А Сталин спрашивает (с акцентом): «А ви за сколко управилис, товарищ майор?» Вознюк: «За месяц, товарищ Сталин!» – «За месяц? Харошо поработали. Идыте, товарищ ГЕНЕРАЛ‑майор!»

Такая легенда.[28]

Над полигоном производились ядерные взрывы. От пяти до десяти. Как минимум один взрыв был произведён в космосе. (В 1950‑х – 60‑х годах.)

Капустин – один из секретных объектов, карты которых передавал Пеньковский. После этого многие из ракетных шахт были взорваны и затоплены, а состав инфраструктуры полигона был кардинально изменён.

Производились крупные общевойсковые учения с использованием имитаторов ядерного взрыва. Ещё в восьмидесятых.

«Предназначен для пусков боевых баллистических ракет, геофизических и метеорологических ракет, а также космических объектов небольшой массы. Выводимые на околоземную орбиту космические объекты имеют наклонение орбиты к плоскости экватора в пределах от 480 до 510».

Сам город Капустин – это так называемая «10‑я площадка», «Десятка». В официальных документах город назывался почему‑то Ленинском. К нему примыкает село Капустино. Военные части на полигоне называются «площадки». Маленькие военные части называются «точки». Есть определённое количество гражданских колхозных кошар. В основном, овцеводческие. Тоже «точки».

К полигону относились два аэродрома. «Старый аэродром», иначе «Житкур», находится сейчас в Зоне, но не в районе бывш. села Житкур, а намного ближе к городу. Он (Старый аэродром) практически был заброшен ещё до Зоны. А современный аэродром в Ахтубинске (кодовое название «Пейзаж») расположен в 45 километрах юго‑восточнее Капустина. К счастью, в Зону он не попал, и большая часть грузов и материалов со всей страны для строительства и обеспечения науки и жителей Предзонья приходит туда. На беженскую сторону грузы переправляют по мостам через Ахтубу (до 95 года понтонным).

Железная дорога «Волгоград – Астрахань», разумеется, перерезана Зоной, но уже построена со стороны Волгограда‑Волжского хорошая товарно‑пассажирская станция «Беженск». (1996).

Для «королёвской узкоколейки», ведущей от Капустина (станция «Бетонка») вглубь полигона рельсы привозили со «сталинского БАМа». Рельсы вдвойне исторические.

До 1984 (и даже до 85‑го) года снабжение Капустина было «московским». «Солдаты ели в столовых зимой виноград от пуза». Также был хороший импорт промышленных товаров и одежды. Город был совершенно закрыт, но из всех близлежащих городов и посёлков люди старались в Капустине отовариться. Почтовый адрес Капустина был «Москва‑400».

Капустин расположен на трассе M 6. «85 километр» – название старой железнодорожной станции. Ныне ЖД‑станция называется «Времвокзал».

Ещё свидетельство: «В частях полигона в магазинах солдатам продавалось по субботам пиво по бутылке в руки».

Я услыхал впервые про космодром Капустин, прочитав в детстве старинный сборник фантастики Артура Кларка, оказавшийся у папы. Я долго думал, что это плод фантазии этого автора.

Потом случилась трагедия Беды, о которой я узнал со всей страной по телевизору. И заинтересовался, шёл к этому. И вот я здесь возле Беды уже почти три года.

А цензурный казус с Артуром Кларком мне совсем недавно рассказал фантаст Сергей Жарковский, когда мы с ним переписывались в ЖЖ. Это известная история. Не буду её тут пересказывать.

Собачий посёлок – собственно деревня Капустино. Местное название. Как Простоквашино в городе – район Волгоградской‑Астраханской улиц с относительно новостройными девятиэтажками.

Почему американцы? Потому что был заключён Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД) 1987 года. В 1988 (летом, а по некоторым воспоминаниям ещё весной) началось прибытие в Капустин военных наблюдателей от U.S. Department of Defense. Начальником американской комиссии (она называлась Инспекторская комиссия осмотра на месте, это мой перевод американского USA On‑Site Inspection Agency. Правильное название мне написал Бабба Рагнер) был бригадный генерал Грегори Лоуджой. Там было пятнадцать человек, они жили в офицерском общежитии (почему‑то не в гостинице), которое сейчас известно как «летучая хрущоба». Там им выделили один этаж. Они выезжали наблюдать на базу ликвидации, «29 площадка» (в районе Пяти углов, злое умолимое место).

Потому и американцы. Совпало. Бедоване считают, что нам повезло с американцами. Хоть в Беде живут как люди.

В Капустине жило в 1989 году примерно двадцать пять – тридцать тысяч жителей, пять – десять тысяч солдат. В селе Капустино жило примерно 3‑5 тысяч. Это я уточню. Численность солдат в степи я не знаю.

8862 и 6202 официальные цифры потерянных в Зарнице. И всего один найденный труп. Но, по всеобщему мнению, надо умножить в два раза.

С той историей с Язовым ничего не понятно. Никто ничего не знает, а до самого как доберёшься, никак. Про передачу поспрашивать, сам я её не видел. Можно поспрашивать на аэродроме у Ливетина или Итоняна. (Вертолёт.)