Текст книги "ZONA. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жарковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

– Всех солдат – в казармы. Немедленно.

– Приказ ответственный по части подполковник Симаков! – возразил прапорщик в тоне «а ты кто такой, э?» и, изящно отмахнув рукой, чтобы часы освободить из‑под обшлага, посмотрел на них. – Дорогу чистить до обеда.

– От имени начальника полигона объявляю вам три наряда вне очереди, товарищ прапорщик, – сказал Житкур, включая в облике чёрную тьму начальственных дум и палаческое безразличие к приговорённому одновременно. – Выполнять приказ, товарищ прапорщик. Всех солдат в казармы. Десять минут, время пошло.

Продемонстрировав лицом, что про обескураженного прапорщика он забыл, едва отведя от него взгляд, не закрывая дверцу Житкур тронул машину и подкатил к КПП. Ворота были открыты, но шлагбаум опущен. Лёд вокруг поколот и сгребён в квадратную кучку. Выскочил дневальный рядовой из будочки, козырнул, нагнулся, козыряя. Было тринадцать тридцать две. Время летело.

– Штаб полигона, проверка, пароль «Минск». Сообщите дежурному по части.

Солдат козыряя, кинулся. В будочке схватился за трубку и зашевелил губами, косясь, как пуганный жеребчик.

– Вы мне не сказали – а я‑то кто, шеф? – спохватился Зубарёв.

– Так ясно же – истребованный психолог, – сказал Житкур. – Прорвались с боями сквозь все погодные преграды.

Зубарёв осторожно хлопнул себя по лбу.

– Вот зачем халат‑то!..

– Вы вату из носа выньте, – напомнил Житкур. – И очки наденьте. Чтобы как крутой солидняк.

Дневальный был расторопен, выскочил обратно через какие‑то секунды, за ним следом неторопливо, но не вразвалочку вышел старший наряда, сержант. Постоял смирно на виду у начальства, пока дневальный поднимал шлагбаум. Житкур проехал под железякой и поехал к штабу. Это, значит, прямо. Летом, конечно, тут оазис, сейчас не скажешь, но часть очень зелёная, влажная, богатая, выставочная. Демократы, понятно, и москвичи табунами. Справа совершенно городского облика о четырёх этажах гостиница «Восток», слева густой парк. Очень приличное здание штаба, с входным порталом, с кондиционерами через окно, с монументальной доской почёта справа от портала, за которой можно было и продержаться, отстреливаясь. Лёд кололи вокруг везде, куда ни глянь, на продолжающийся уже полчаса дождь командование ещё не среагировало, а скорей всего и не собиралось. Командовали кольщиками сержанты максимум. Житкур остановил машину рядом с доской почёта и вышел. По шапке (он оделся, разумеется, по полной программе, и заставил Зубарёва одеться по‑городскому, и белый халат под пальто надеть, чтобы небрежно вытарчивал) крупно застучало. В портале никого не было. Проверяющего, значит, не встречаем по первой форме. Разгильдяи, преступники.

– Сидите пока в машине, – сказал Житкур Зубарёву.

– Даже и не собирался, – ответствовал Зубарёв.

В холле Житкур отдал честь знамени и повернул налево, к застеклённому посту дежурного. Дежурный, майор, что‑то торопливо говорил в телефонную трубку, при этом свалившемуся с небес проверяющему издали козыряя и ловя его взгляд. Кроме дежурного по части и часового у знамени в холле не было никого, и, такое впечатление сложилось сразу, что и во всём штабе пусто. Дежурный бросил трубку и, правя шапку по фронту, выскочил из дежурки. У него был сильно, крест‑накрест, перевязан нос, проступали пятнышки крови.

– Капитан Житкур, проверяющий, штаб полигона, – сказал Житкур, козыряя. – Прошу представиться, товарищ майор.

– Майор Кошатин, дежурный по части. Прошу назвать пароль, товарищ капитан. Мне со штаба не сообщили о вас.

– И не должны были, – со значением сказал Житкур. – «Минск», – сказал он и, по‑генеральски, снисходя, растопырив пальцы, от груди, с резким доворотом вниз, подал руку – пожать. Кошатин пожал. Судя по пожатию, дистанцию он прочувствовал сразу, невзирая на звания.

– Ну что, товарищ майор? стряслось? – спросил далее Житкур вполголоса: часовому нечего тут слушать.

– Так точно, товарищ капитан, стряслось, – сказал в тон Кошатин, потрогав нос. – Два трупа за ночь, и стрельба. Мой помощник, старший лейтенант... Мы ожидали прокуратуру.

– Прокуратура будет позже. Как сумеют... Прискорбно, но это нам всё известно; к делу. Ответственный по части подполковник Симаков, товарищ майор... Симаков, верно?

– Так точно.

– Он в штабе или на территории?

– Он в санчасти. Я только что ему доложил о вашем прибытии. Сопровождение обеспечить?

– Скажите, в какой стороне санчасть. Найду.

– Так точно. Значит, выйдете, и прямо направо от штаба, никуда не сворачивая. Мимо клуба, мимо спорткомплекса. Угловое здание. А вы один, товарищ капитан?

– Я и врач. Как затребовали. Психолог, – сказал Житкур, наблюдая за реакцией. Кошатин чуть сморщился лицом и шевельнулся телом. Да, тут был какой‑то конфликт с драмой. Но Кошатин вмешиваться не будет. Не его забота. Ему своих проблем, как дежурного, выше донышка. Минус год карьеры минимум... Но хоть документы‑то ты спросить должен у меня, Кошатин! Глаза покраснели, но не сонлив. Лицо как букварь, даже с такой маскировкой.

– Понял вас, товарищ капитан, – произнёс Кошатин. – Разрешите документы, ваши и врача.

– Вот моё удостоверение и пропуск, – сказал одобрительно Житкур, доставая их. – Затем предлагаю вам вызвать «Рубин‑особый» и сказать парольное слово «Калан».

С задранными за нижний край шапки бровями Кошатин просмотрел документы, вернул их, нырнул обратно в дежурку и выполнил предложенные Житкуром действия. Было четырнадцать сорок восемь. С того конца линии майору Кошатину сказали что‑то такое, от чего он резко подтянулся, подрос на пару сантиметров в холке, ответил «Есть!» с курсантской молодцеватостью, а трубку положил кончиками пальцев, словно шёлковую. Вернулся к Житкуру строевым шагом.

– Товарищ капитан, будут ли распоряжения? – спросил он.

– Да. Всем ответственным офицерам и прапорщикам сообщить приказ. Всех солдат и сержантов вернуть в казармы, провести поверки, выявить фактическое местонахождение каждого военнослужащего. Никаких работ, кроме готовки пищи и обеспечения тепло‑ и водоснабжения. Караул усилен? (Кошатин сказал «Так точно».) Ответственным и дежурным офицерам и прапорщикам неотлучно находиться в подразделениях, занять солдат телевизором или приборкой помещений. Никто никуда из казарм не выходит! Срок – тридцать минут на всё. По караулу будут ещё распоряжения позже.

– По караулу? Ещё? – переспросил оторопевший Кошатин.

– Так точно, по караулу. И сами готовьтесь заступить на вторые сутки, товарищ майор. Часть сегодня никто не покинет. И, боюсь, не подъедет. Мы – чудом. Гололёд жуткий. Аварийная ситуация.

– Есть, – ответил Кошатин, беря к шапке. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – сказал Житкур, отвечая и разворачиваясь к выходу.

Выйдя на крылечко, он увидел, что мимо штаба Макросян ведёт рыхловатую колонну подскальзывающихся кольщиков с ломами в обнимку. Губа губой, а прапорщик восчувствовал. Нет в мире ничего сильней чутья советского прапорщика – кроме женской красоты в глазах советского подводника. Завидев Житкура, Макросян отдал честь и проделал пару‑тройку шагов юзом в попытке отбить шаг строево. Дождь замерзал поверх царапин на асфальте. Житкур откозырял Макросяну в ответ, спустился на лёд, открыл дверцу и просунулся в машину. В машине было накурено, кабина уже остыла, запах стоял омерзительный – свежий табачный дым и мёрзлый бензиновый угар вперемешку. Зубарёв смотрел вопросительно.

– Зачем мотор выключили? Пойдёмте, Леонид Юрьевич. Чёрт, здорово я вас... Ничего. Сегодня все с разбитыми носами. Если что – выставляйте чемоданчик, надувайте щёки, держитесь нагло. Как солдат‑дембель.

Зубарёв фыркнул, вышел под дождик, накинул на пальто накидку и накинул капюшон накидки. Житкур запер машину, и они направились вслед макросяновской колонне. У клуба они обогнали её, сворачивающую на центральную аллею, над которой доминировал памятник ракете 8К14 из неё же и состоящий.

Приказ ли Житкура выполнялся, факт ли ледяного дождя дошёл до стратегов и тактиков «девяносто первой», или фактор ночного ЧП влиял, но куда ни кинь взгляд – было пусто на территории, только у колонн клуба части стоял под дождиком дежурный‑рядовой в шинели и с веником, которому из‑под навеса что‑то втолковывал пальцем в грудину небольшой офицер.

Вдруг дождь кончился и сразу потемнело.

– Ну и погодка, всем погодкам погодка. Сейчас опять мороз врежет, – сказал Зубарёв. – Помяните моё слово.

– Только так, – согласился Житкур.

Справа мелькнул между торцами двухэтажных казарм пустой плац, слева начался спортгородок. Внутри насквозь простреливаемых сквозь голые окна казарм горел свет, толпились строи или шатались толпами неприкаянные уборщики и надзиратели. Житкур заметил ожидающего их у крыльца санчасти подполковника издали, голые чёрные мокрые ледяные деревья, как и окна казарм, ничего не скрывали. Приближаясь, Житкур вспомнил подполковника в лицо: не раз они пересекались и в городе, и в автобусах, и на мотовозе. Полигон тесен.

Они приблизились. Подполковник козырнул и протянул руку Житкуру.

– Подполковник Симаков, заместитель начальника особого отдела части, ответственный старший офицер, – сказал оценивающе. – Мне о вас доложили, товарищ капитан. А вы?..

– Врач‑психолог Зубарёв, – сказал Зубарёв из‑за спины Житкура нагло. Очки он не надел, видимо, на нос не налезли.

– Капитан Житкур. Рад знакомству, товарищ подполковник.

– Житкур? Вы местный? Отсюда? – спросил Симаков профессионально. Он явно узнал «капитана с ППШ». Странно, он что, так спокойно переносит два свежих трупа и один ходячий?

– Никак нет, товарищ полковник, забавное совпадение, – ответил Житкур. – Прошу внимания: называю пароль. «Иван‑Калита».

– Ах... вот как! – сказал Симаков, подбираясь. Что, впрочем, не сильно отличалось от его обычного состояния. – Называю отзыв: «карбид». Не ожидал. Вы распорядились весь личный состав вернуть в казармы, как мне доложили. Значит, на донесение нашего доктора Вяткина внимание в штабе обратили.

Человек только что столкнулся с живым мертвецом. Видел его, собственными глазами. Интересно. Либо он уникально стрессоустойчив, либо у него глубокий шок. Скорее, второе: утечку сведений‑то он допустил.

– Обратили, товарищ подполковник, – сказал Житкур, глядя подполковнику прямо в глаза. – Не только в штабе. На самом верху обратили. («А!» – сказало лицо Симакова.) Вообще‑то, обратили на ваше донесение, а не доктора Вяткина, кто такой доктор Вяткин. (Симаков странным, но выразительным движением кожи на лице отреагировал: «Ну да, так вот вышло...») Я не проверяющий штаба полигона, я проверяющий Генерального штаба, с полномочиями оперировать именем министра обороны. (У Симакова расширились глаза.) Объявляю двадцать двести двадцать четвёртую в карантине. Мы с вами можем сейчас всё решить или быстро, сейчас, или же вернуться в штаб в помещение секретной связи. Там вы, как ответственный старший офицер, получите подтверждение моих полномочий временно исполняющего обязанности командира части. Именем министра обороны. Но я бы предложил вам в двух словах разъяснить создавшееся положение сейчас, прямо тут. Что за «всадник без головы». Конкретно.

– Товарищ Зубарёв есть лицо доверенное? – спросил Симаков отрывисто. Он действительно молниеносно думал. Вот в чём дело, в Зубарёве. В том, что я всего лишь капитан, но и в Зубарёве. Скажи спасибо, что мой доктор не в красно‑синих «дутышах» перед тобой тут рассекает по льду, подполковник.

– Так точно. Мой доверенный сотрудник. Наш с вами коллега.

– Только что из Москвы? Я вас много раз встречал, товарищ капитан. В городе, в степи. А вот товарища...

– И я вас встречал, товарищ подполковник. Нет, я не из Москвы. Я служу здесь, на полигоне. А товарищ Зубарёв, действительно, к нам прикомандирован. Откуда – сами понимаете, зачем вам знать. Но ваша бдительность похвальна, товарищ подполковник. Жаль, правда, что вы позволили своему лейтенанту донесения отправлять куда ни попадя... Предлагаю пройти в штаб. Так будет быстрей, я полагаю. Для установления рабочего делового контакта.

Тогда Симаков решился на вопрос. И сформулировал его очень деликатно, надо признать.

– Если я не ошибаюсь, товарищ капитан, служите на... э‑э... «объекте с летающими тарелками», прошу прощения?

Да, похоже Симаков и впрямь контактировал с человеческим аналогом наших сусликов, и у него если и был шок, то уже кончился, и не в силе характера дело, а третье состояние тут имеет место, знакомое и Житкуру и Зубарёву не понаслышке. Слухами полигон, конечно, полнится, но вот такие вопросы вот в такой ситуации задают – после озвучивания таких полномочий – только уже ничего земного в жизни не боящиеся люди. Отчаянные отчаявшиеся. Видевшие невиданное. Плюс небольшая естественная паника в мыслях. Он отлично держится, но человек не боится, раз, и два, одновременно человек в панике. Пока в панике. Это понятно, и это хорошо. И мой ППШ хорошо примелькался в городе. Спасибо, Андрей Витальич.

– «Летающие тарелки» – слухи, товарищ подполковник, – сказал Житкур бесстрастно. – А так – да. Всё верно.

– Понимаю. Слухи так слухи. И товарищ Зубарёв...

– В курсе всего.

Тут их чекистскую дуэль несколько разбавил действием соскучившийся Зубарёв, который поставил чемоданчик на лужу и закурил, трогая распухший нос.

– Докладывайте, товарищ подполковник, – сказал Житкур. – И не подбирайте слова. Как есть. Что за «всадник без головы», мать его ети.

– Сегодня около семи утра мы с лейтенантом Вяткиным изловили на территории части живого мертвеца, – сказал Симаков просто. – Обезглавленный человек ходит и пугает людей. Сильно разложившийся обезглавленный человек. То есть, виноват, в стадии разложения. Не могу знать точно, в какой. Возможно, не сильно разложившийся. – Тут у него дёрнулось веко, но и только. – Отставить... Мертвеца изловил лейтенант Вяткин, я присоединился к нему постфактум. По его вызову.

– А голова? Голова сохранилась? – спросил Зубарёв. Симаков такой интонации, деловито‑равнодушной, «сколько раз уже такое бывало», всё‑таки не ожидал. Он ожидал всё‑таки «что вы мелете, товарищ подполковник, мы вам что, дети, мы в детском саду тут, что ли?» Нет, не ожидал, а надеялся на это... Симаков довольно громко клацнул зубами, овладевая давшей слабину челюстью. По всей видимости, сейчас он до самого конца поверил в реальность происходящего с ним в общем плане, и в свою нормальность – в личном. Теперь начнёт проходить паника, и постепенно он станет опасен.

– Голова при нём, да. Он её в руках... нёс... – сказал Симаков, не зная, кому из двоих отвечает. – А потом мне... Мне пришлось её нести. За ними.

– Продолжайте, товарищ подполковник, – сказал Житкур, интонацией же давая понять Зубарёву чтобы не влезал пока.

– Мертвец не сопротивлялся, но мы его всё равно связали и принесли в санчасть. Вдвоём. Лейтенант Вяткин тащил его, а я нёс голову. Агрессии... он не выказывал, не проявлял. Перед тем, как войти в здание, я очистил санчасть от пребывавших в ней санинструкторов и больных, переведя всех в пустующую казарму. Никто его не видел. В груди у него сквозная огнестрельная рана. Дырка с ожогом. В упор. Крови нет... в нём. Пахнет он слабо... но сильно.

– Стрельба и погибшие с, так сказать, объектом, видимо, связаны?

– Предполагаю, что да. Он, видимо, напугал, одного солдата, и тот упал в колодец, разбился. Стреляли караульный солдат и помощник дежурного по части. Караульный в шоке, а помощник дежурного умер, видимо, от испуга. – Тут подполковника передёрнуло. Впрочем, было, всё‑таки холодно. И мороз крепчал. Дождя опять не было, притаился дождь. Уши щипало.

– Вас понял. Теперь вопрос личного характера. Но предлагаю вам ответить.

– Слушаю, товарищ капитан.

– Вы лично отдаёте себе отчёт, с делом какого уровнем секретности вы столкнулись?

Симаков впервые отвёл глаза.

– Предлагаю вам ответить. Настаиваю, товарищ подполковник.

– Так точно, товарищ капитан, отдаю отчёт.

– Вы умный человек, перспективный контрразведчик. Предлагаю ответить ещё. Что удержало вас от попытки уничтожения объекта и последующего сокрытия улик?

Симаков действительно был умён и не стал валять ваньку понеже е***ь мозги.

– Для сокрытия улик там необходимо было бы уничтожение свидетелей, – сказал он ровно. – К этому я не готов. Обстановка не боевая. И не Афган. А договориться с лейтенантом Вяткиным мне бы не удалось. Он же гражданский, срочник, он дитё дитём... Педиатр! И я сначала немного растерялся, товарищ капитан. Это я признаю. Я не препятствовал Вяткину... Он меня очень удивил своей смелостью.

– Хорошо. Благодарю за ответ. Кто входит в число свидетелей – кроме вашего лейтенанта Вяткина?

– Капитан Новожилов, командир ЭТР – свидетель. Он не здесь, он в шоковом состоянии у себя в роте, заперт в канцелярии. Упущение?

– Так точно, товарищ подполковник. Упущение. Его нужно немедленно доставить сюда. Сконцентрировать всех свидетелей необходимо в одном месте. Не совсем понял, почему этот капитан свидетель, почему он до сих пор отдельно, но это позже. Слушай мою команду, именем министра обороны. Санчасть объявляю секретным объектом!

– Есть.

– Почему объект не под охраной?

– Он был под охраной, – сказал Симаков. – Я снял охрану полчаса назад. Охраняю сам.

– Почему?

– Не могу объяснить фактически. Я... – Он замялся и от этого рассердился.

– Понял, понятно, – сказал Житкур. – Далее. Кто с мертвецом сейчас? Отставить. Приказываю называть его...

– Да «суслик» можно, – подсказал Зубарёв.

– Э‑э... Согласен. («Я с тобой дома поговорю, животновод!») Вы поняли, товарищ подполковник? «Суслик».

– Так точно.

– Кто сейчас с «сусликом»? Этот ваш Вяткин?

– И ещё один рядовой, фотограф части. Рядовой Свержин. Он... Свидетель. Я позже это объясню подробно, с вашего разрешения. Если одним словом, то лейтенант Вяткин привлёк его для фотографирования и документирования всего... всей этой б******й ё***ой х***и, – и впрямь одним словом выговорил Симаков. – Не уследил я.

– А ваш Вяткин не промах парень, верно? – сказал Житкур.

– Вы шутите, товарищ капитан? Он в одиночку поймал и скрутил живого мертвеца. Понимаете? – сказал Симаков, подавшись вперёд. – Видя, понимая, кого он ловит. Голыми руками. Гонялся за ним.

– Не такое уж он дитё дитём, то есть? – заметил Житкур, и себе тоже – заметил.

Симаков запнулся.

– А что, разве «суслик» у нас боевитый? – опять влез Зубарёв с вопросом, испортив весь пафос. – Вы же сказали – не агрессивен.

– Ну он... Он неспокойный, возится... Не могу знать. И не в том дело, нет... Разве в этом дело?!

– Ну, мало ли, – сказал Зубарёв тихонько.

Симаков замолчал. Житкур внимательно за ним наблюдал, преувеличенно внимательно, что называется сверлил взглядом, чтоб особист чувствовал особиста.

– Может быть, зайдём в помещение? – спросил Симаков ничего больше не придумав, «как ни в чём не бывало».

– Обязательно, – сказал Житкур. – Но сначала...

В здании треснула телефонная очередь. В ледяной тишине это было здорово неожиданно и неприятно, все трое вздрогнули и обернулись. С какого‑то чёрта Житкуру подумалось: санчасти не хватает бронзовой птицы на крыше крыльца. «А вместо шапки снимает голову. Стоит с головой и кланяется». Тучи клубились над белой санчастью, это всё было похоже на рассказ Эдгара По.

– Давайте зайдём и ответим, – сказал Житкур, – затем полюбуемся на нашего «суслика» наконец. Товарищ доктор останется с ним, а мы с вами, товарищ подполковник, пройдём на узел связи, в секретку. Свяжемся с центром. Чтобы у вас, как ответственного старшего офицера, не возникало больше никаких сомнений в моих полномочиях. Работа нам с вами предстоит очень серьёзная.

Симаков киношно дёрнул головой, кивнув, повернулся «кругом» и резво взбежал по чистым обезвреженным ступенькам. Житкур и Зубарёв последовали. Маленький тамбур. Пост дежурного с тарахтящим телефоном на столике. Стенд инструкций, приказов и графиков на стене за столом. Налево за постом коридор направо, изолятор и лестница на второй этаж за дверью налево, чисто, пусто, стандартной постройки санчасть. Симаков снял трубку, но не успел даже ответить, как по лестнице со второго этажа ссыпался на подковках и выбежал в коридор некий рядовой с правой рукой в грязноватом гипсе. Наткнувшись на Симакова и компанию, рядовой с ходу стал «смирно». Он был без шапки, в пэ‑ша с расстёгнутым воротом, и он был бледен, как бинт. Судя по стрижке, форме и сапогам – как минимум «черпак», причём привилегированный. Ну да, фотограф же, клубник. Симаков, однако, остановил и обездвижил движением указательного пальца, как обычного солдатёжка. Расстёгнутый крючок Симаков в боевой обстановке спустить ещё мог, но не раскрытый без разрешения рот.

– Слушаю, подполковник Симаков, – сказал он в трубку. – Что? Что? Так. Понял. Ожидайте, товарищ майор. – Он зажал микрофон ладонью. – Товарищ капитан, это дежурный по части. Прибыл всё‑таки мотовоз. С «четвёрки» позвонил наш начальник штаба дивизиона, требует прислать автобус на платформу. На мотовозе прибыли командир части с замами, новый наряд, – и следователь военной прокуратуры. Командир будет машину ждать, но кто‑то из офицеров, может быть, и дойдёт от платформы пешком. Тут всего километр идти.

– Я знаю, что километр, – сказал Житкур, никакой досады не выказывая, хотя и разозлился до бешенства. Разумеется, Язов – «страница красная, строка один, строка два» – должен был отменить этот рейс, спустив распоряжение по команде, но он не отменил. И гадай теперь, почему. И зачем... Мотовоз останавливается – это его последняя остановка – на платформе у близлежащей «Старой четвёрки», исторической площадки, оттуда Королёв собак на Р‑1В в пятьдесят первом году пускал. Толпа офицеров и спецов ежеутренне проходит от платформы к «девяносто первой» по хорошо протоптанной за три десятилетия дорожке. Разумеется, командир части мотовозом никогда не ездил, у него «волга» в городе и водитель в гарнизонной автороте. Но вот пришлось и командиру сегодня снизойти. Однако пешкодралом, да по льду, он, разумеется, тащиться не будет. Да хрен с ним, с командиром, – а вот следак вполне может... Полчаса у меня, час?

Надо брать всех контактировавших с объектом, сам объект – и эвакуировать их.

– Я не имею права допустить на подведомственную сейчас мне территорию ни командира, никого, – произнёс Житкур громко и отчётливо, словно рядового здесь и быть не было. – Товарищ подполковник, слушай мою команду. Мы с вами – бегом – на узел связи. Дежурному по части прикажите сейчас же ничего не предпринимать, ожидать приказаний. Я надеюсь, он там про мою инспекцию не растрепал, – добавил он, сам в это не веря.

– Вряд ли, – сказал и Симаков, поджал почти несуществующие губы и глянул косо и режуще рядовому Свержину прямо в душу. А тот смотрел поверх зала, как артист. Тоже парень битый, или, если учесть, что он явно со своим годом призывался, от природы парень с головой.

– Леонид Юрьевич, вы оставайтесь и знакомьтесь с нашим новым подопечным, – выбирая правильные (для слуха подполковника) слова сказал Житкур. – Товарищ подполковник, распорядитесь, пусть солдат передаст лейтенанту Вяткину, что теперь он подчиняется товарищу Зубарёву.

– Свержин, ты понял? – спросил Симаков у рядового.

– Так точно, – сочным баритоном с хрипотцой сказал рядовой, вытягиваясь.

И тут Житкур вдруг и рядового этого вспомнил, и догадался, что помнит, вероятно, и героического лейтенанта Вяткина. Летом поутру он как‑то остановил в степи автобус с «девяносто первой», едущий на Десятку, и там был этот самый Свержин в этом самом гипсе, и с ним рыхлый очкарик‑лейтенант с такой же нижней губой, как у давешнего Макросяна верхняя, с галстуком за ухом и пьяными змеюками в петлицах. Вяткин, сто якорей мне в глотку. Тесен полигон! У Макросяна наверняка кличка в части Микросян. Откуда же я шёл? А шёл я как раз с «восемнадцатого» «Паслёна» ... У меня кончился бензин в «виллисе», и я пошёл к бетонке пешком...

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! – сказал неожиданно Симакову Свержин.

– Обратись, только быстро.

– Лейтенант Вяткин приказал напомнить про труп старшего лейтенанта Паланкина. Спросить распоряжений. Пусть он так на веранде пока и остаётся?

– Да, пока не до него. Всё, исполнять, Свержин. Стой.

Свержин исполнил «кругом» в гражданском, нормальном смысле слова.

– У тебя как со стрельбой левой? – спросил его Симаков, открывая кобуру. Все удивились. – На вопрос отвечай.

– Не могу знать, – произнёс Свержин бесстрастно. Симаков подал ему пистолет.

– Бери, разберёшься. Слушай боевой приказ. Сам всё видишь, верно? – Свержин молчал. – Бери оружие, рядовой. – Свержин подчинился. – Слушай боевой приказ, – повторил Симаков. – Охранять санчасть. Обязанности часового ты не знаешь, конечно. Часовой обязан бдительно охранять и стойко оборонять свой пост, не выпускать из рук, оружия, не оставлять поста, пока не будет сменен или снят...

– Не допускать к посту ближе расстояния, указанного в табеле, никого, кроме начальника караула, помощника начальника караула, своего разводящего и лиц, которых они сопровождают, – сказал Свержин. – Товарищ подполковник, я знаю устав нормально. От кого я должен охранять санчасть? Конкретно.

Симаков помедлил, щерясь. (Житкур наблюдал за ними с невыразимым чувством: и подполковник и рядовой исполняли вообще‑то поразительный кунштюк.)

– От всех, кроме лично меня. Вяткина, товарища второго доктора и этого... гостя нашего считать охраняемыми субъектами. Если что – стреляй сначала под ноги, потом по ногам. Я появлюсь быстро. Вник?

– Так точно.

– Находись на здесь, на посту, запри все входы, реагируй на взлом. Всё. Выполнять.

После этой интермедии Житкур с подполковником выскочили на улицу и скорым скользом, как паркет натирая, плечом к плечу пошагали к штабу.

– А пацан с оружием, с пистолетом – нормально? – спросил Житкур уже у спортзала.

– Долго рассказывать, но да, этот пацан нормально с пистолетом.

– А это помощник дежурного погибший – Паланкин? – спросил Житкур.

– Так точно. Военврач предварительно диагностировал инфаркт. Он, видимо, столкнулся... с «сусликом». – На «с» Симаков случайно присвистнул. – Извиняюсь. Холодильника специального нет, да и в санчасть я солдат с трупом не пустил. Положили с той стороны санчасти, на веранде. Накрыли. Лицо искажено... страшно. Неузнаваемо. Поседел. Но документы при нём, это он. И он стрелял. В руке пистолет, обойма полупустая.

Они миновали спортзал. Из окон казармы на них таращились.

– Вас Сергеем Сергеевичем звать, товарищ подполковник, – сказал Житкур.

– Так точно.

– Я – Кирилл Владимирович. Вы на хорошем счету по нашей линии, – сказал Житкур. И тут же понял, что ошибку допустил. Не тот был человек Симаков, чтобы с ним вот так, на ходу, переходить на укороченную ногу. Даже если ты сейчас именем министра обороны пользуешься. От Симакова так и пыхнуло разочарованием, которого, может быть, он и сам не осознал, пока он ещё в шоке от ситуации, от экзерсиса с личным оружием, и пока вообще всё крутится в темпе фуэте.

– Рад слышать... – Из‑за угла казармы перед центральной аллеей вдруг выскочил на них какой‑то бегун в шапке на затылке и бушлате. – Абзианидзе! – рявкнул Симаков, не сбавив скорость ни на миллиметр в секунду. То есть не рявкнул, а спокойно сказал, но даже Житкур ощутил, что это гром господа солдатский с ясного неба, а не голос. Означенный Абзианидзе обмер, и прокатился по стойке «смирно» на каблуках, на добрые полметра хватило ему инерции скольжения. – Бегом в казарму, та‑ва‑рищ сал‑дат, и сидеть всем в помещении, – приказал Симаков уже через погон. Ударил только сзади дробный топот, и стих. Да, похоже, что в контроле исполнения приказы заместителя начальника особого отдела вэчэ двадцать двести двадцать четыре не нуждались.

– Его фамилия Хвостов, – уже недалеко от штаба вдруг сказал Симаков.

– Не понял? – переспросил Житкур, действительно не поняв. Абзианидзе же... Но при чём тут этот Абзианидзе? – Вы про кого, товарищ подполковник?

– Я про объект. – Житкур остановился. Симаков тоже остановился, вернулся, встал рядом, и тихо‑тихо, в пространство, проговорил: – Никакой он не «суслик». Его фамилия Хвостов, Фёдор. Не помню отчества. В штабе уточним, его дело у меня в сейфе, не в архиве. Ефрейтор. Служил тут, на «девяносто первой», взвод ЦИКЛа. Я его прекрасно помню. Считался дезертиром. Пропал три года назад. Во всесоюзном розыске.

– Когда точно три года назад? – быстро спросил Житкур.

Симаков зыркнул лисьим оком. Заложил руки за спину, качнулся с пятки на носок.

– Двадцать первое апреля восемьдесят четвёртого первый сигнал о неизвестном нахождении.

Число ни с чем известным Житкуру не билось.

– Так, я не понял, – проговорил он. – Откуда стало известно, что это Хвостов? Вы его что, узнали? Три года – неузнаваем же, лицевые ткани же должны начисто... (Он одёрнул себя: что я мелю, ты его видел?..) А, бирка какая‑нибудь...

– Да никак нет, товарищ капитан, – сказал Симаков с каким‑то злодейским удовольствием знающего больше московской штучки. – Там не совсем уж череп, и, главное, он сам назвался. Назвал фамилию.

Житкур не удержал челюсть, отпала. Эт‑то тебе не суслиха Гагула, да. Ноги всё‑таки прослабли у Житкура. Это, мать твою матерно, тебе никак не суслиха Гагула, не овца Первозванная и не сайгак Мудила. (Почему нет ни одной ожившей собаки? Их же тьма на полигоне, дикарей.) Ах, Андрей Витальевич, товарищ капитан‑генерал‑лейтенант, как же вы не дожили. До чего же вы не дожили!

– Он что, коммуникабелен? – сдерживаясь, спросил Житкур. – Как он может говорить? Как это физически происходит?

– Мы не поняли. Голова, естественно, не говорит. Она морщится... – Симаков поискал слово. – Корчится... зевает... ещё зубами скрипит, но и только. Но он ясно дал нам понять, что он Хвостов. Что ему нужен конверт, ручка и бумажка. Написать родителям. Что он не дезертир. И он просит пить. Всё время.

– Поясните же, подполковник! – забыв о вежливости, спросил Житкур. – Как дал понять?!

– Мы слышали голос. Вот эти самые слова. Откуда‑то. Все трое одновременно слышали. Я, Вяткин и рядовой. «Зёмы, конверт, ручку и тетрадку дайте, родакам написать. И попить». Это дословно. Непонятно откуда звучащий голос. С его стороны, но непонятно, откуда. Срывающийся такой, будто сильно простуженный. Кирилл... Владимирович, как всё это понимать? Скажите мне... доверительно, пожалуйста, – выговорил сложнейшее для него слово Симаков. Потом он добавил негромко: – Ведь это противоречит всем законам природы...

Житкур потёр замерзающий нос. Уши уже отмёрзли. Симаков был в большой шапке, и у него были толстенные подмётки на сапогах, зимняя военная хитрость «от подполковника и выше». Надо же, он со мной уже пытается работать. Пытается конкурировать? Всем законам природы... И распоряжениям партии и правительства...