Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)
Навсегда.
Поэтому я принимаю эти удары. Рычу сквозь стиснутые зубы, когда мой мочевой пузырь слабеет.
Умоляю существо внутри меня больше не появляться.
Это мое наказание за то, что я подвела Эсси ― во многих отношениях. За то, что верила, что смогу любить кого-то на расстоянии. Что их не постигнет та же участь, что и всех, кто проникает под огрубевшие шрамы моего сердца.
Я облачаюсь в удары боли, как в доспехи, надетые на мое тело, запах моей крови наполняет комнату, пока я не убеждаюсь, что тону в ней.
Пока тьма, затуманивающая мой взор, наконец, не выигрывает войну.
ГЛАВА 18
Самый большой мунплюм, которого я когда-либо видела, с визгом проносится по небу. Я думаю, это самка, потому что тонкий кончик ее хвоста очень длинный и гладкий, как у мунплюма Махми, Натэй.
Думаю, она ищет свое яйцо. Оплакивает его. Охотится на нас.
Я так думаю, потому что она серебристая, как это яйцо, и я никогда не видела другого мунплюма такого металлического оттенка серого.
Мы могли бы спрятаться в хижине вылупления, но здесь нам негде укрыться. Не получится. Я боюсь, что она скоро найдет нас и убьет за то, что мы разграбили ее гнездо.
Я умоляю яйцо начать качаться, чтобы я могла уложить вокруг него весь лед, который я отколола от соседнего столба за эти фазы. Как только птенец вылупится, я смогу отнести его в снежную хижину, где он будет в безопасности вместе с Хейденом, пока я не придумаю, что нам делать дальше. Как мы вернемся в Аритию.
Сейчас это кажется невозможным.
Хейдену не становится лучше, и, похоже, на нас охотится не только мунплюм. Я слышу, как где-то неподалеку стрекочет стая думквилов, словно чувствуют в воздухе запах смерти. Они издают жуткие дребезжащие звуки, которые звенят в тишине и пугают мое сердце, хотя я боюсь не за себя.
Я боюсь за это прекрасное яйцо, лежащее на снегу перед нашей импровизированной хижиной. Оно похоже на маленькое серебристое солнышко, излучающее столько света. Я пишу, сидя рядом, и держу в другой руке кинжал из драконьей чешуи Хейдена.
Я никогда не держала его в руках. И никогда не хотела. Но если думквилы отважатся напасть, мне придется защищать яйцо. И Хейдена.
Но мне не нравится мысль об убийстве. Я не хочу ничего убивать.
Я очень надеюсь, что они не подойдут слишком близко.
ГЛАВА 19
Ощущение, как что-то капает на висок, вырывает меня из сна, наполненного огнем и ядовитым страхом, крик угрожает вырваться из моего горла…
Глаза распахиваются, зубы стиснуты, я с шипением втягиваю воздух и жду, когда огненный ужас перестанет трепыхаться внутри. Клубы дыма рассеиваются, и мрачное помещение, в котором я нахожусь, обретает четкость.
Настоящее.
Спина напрягается, кровь леденеет. Я сжалась в комок в углу… Клетки.
Я одна в клетке.
С трех сторон небольшое пространство окружено решетками, за моей спиной ― стена из мокрого камня, низкий потолок собирает влагу на своей неровной поверхности. Над каждой клеткой напротив меня и по обеим сторонам, насколько я могу видеть, висит по одному фонарю, а в воздухе витает мерзкая смесь крови, рвоты, экскрементов и гниющей плоти.
Желчь угрожает подступить к моему горлу, чудовищность всего, что произошло с тех пор, как я проснулась в своей спальне от панических толчков Ней, обрушивается на меня, как лавина. Внезапная дрожь пробирает меня до костей ― яростная, неукротимая дрожь, вызванная не холодом.
И не страхом.
И не болью.
Дрожь измученной души.
Зубы клацают, даже внутренние органы содрогаются, и вместе с этой ужасной дрожью во всем теле приходит мучительное напоминание о том, что Рекк сделал с моей спиной…
Я стону, вспоминая, как плеть опускалась на мою кожу ― снова и снова,
– усиливая непрекращающуюся дрожь, которая просто не прекращается.
Заглянув за безразмерную коричневую тунику, закрывающую верхнюю часть моего тела, я вижу железные кандалы, стянутые цепью между лодыжек. На запястьях ― то же самое, цепь, натянутая между ними, соединена с той, что между ног, куском металла. Несомненно, это сделано для того, чтобы я не могла ничего предпринять, кроме как сидеть здесь и гнить в собственной грязи.
Тупая боль в плече напоминает мне, что то, что, как я полагаю, является железным гвоздем, все еще глубоко в моем теле. Возможно, гноится.
Черт.
Моя рука поднимается, чтобы выдернуть из межзубного пространства кусок того, что, скорее всего, является сухожилием пальца Рекка. Я отбрасываю его, и от этого движения вся моя спина вспыхивает болью, пронзительный вой грозит разорвать мое горло.
Вместо этого я начинаю напевать свою успокаивающую песню, надеясь, что она умиротворит меня изнутри.
– Я д-д-думал, ты умерла, ― доносится до меня пронзительный голос из камеры справа, и моя дрожь утихает так внезапно, что я почти верю, что мне это почудилось.
Я на сколько могу приподнимаю голову и смотрю едва открытыми глазами на существо, вцепившись мохнатыми серыми лапами в разделяющую нас решетку.
Вуто. Самец, судя по длинным усам, завивающимся на концах, в отличие от самок, у которых они прямые, как лезвия.
– Сюрприз, ― выдавливаю я.
Его блестящий черный нос подрагивает, и мой взгляд опускается на острые желтые зубы, торчащие из его пасти, ― длинные и слегка изогнутые резцы, соединяющиеся кончиками. Его лицо почти полностью скрыто густой серой шерстью, пряди жестких черных волос вьются вокруг его оттопыренных ушей.
– Твой глаз выглядит п-п-плохо.
Я издаю неопределенный звук.
По правде говоря, он меньше всего меня беспокоит.
– Меня зовут Врук. За что о-о-они тебя схватили? ― спрашивает он, отпуская прут, чтобы почесать за округлым ухом, его взгляд скользит по засохшей крови на моих сжатых в кулаки руках.
– Делаю плохие вещи плохим фейри.
Так я думаю.
Запекшаяся кровь на моем комбинезоне говорит об этом.
– Я слышал как они с-с-сказали, что ты предстанешь перед с-с-судом Гильдии знати?
Я выдавливаю из себя смешок, который обжигает мое охрипшее горло.
– Конечно.
Не все удостаиваются аудиенции в Гильдии. Только те, для кого они выбирают казнь между публичным распятием и четвертованием или скармливанием драконам в Колизее.
Похоже, я попала в число избранных. Ничего удивительного.
Судя по моему взаимодействию с Рекком, Гильдия ни за что не упустит этой уникальной возможности выманить на поверхность побольше членов группы. Гарантирую, это единственная причина, по которой они сочли меня достойной судебного разбирательства. Чтобы затянуть это. Дать им время разработать план.
Проблема в том, что это может сработать.
– Что привело тебя в это прекрасное заведение? ― спрашиваю я, пытаясь отвлечься от терзающих меня мыслей.
– К-к-кража, ― говорит Врук, откидываясь назад и сворачиваясь калачиком. Его когтистая лапа поднимается, почесывая, кажется, непрекращающийся зуд за ухом.
– Разве не поэтому твой вид так ценится? Зачем держать тебя взаперти?
– Чтобы наказать моего хозяина. ― Выпрямившись, он бросается в дальний угол своей камеры и начинает лихорадочно царапать камень, усыпая осколками землю.
Мои брови поднимаются.
Он целеустремленный. Это хорошо для него. Хотя я не совсем понимаю, зачем он копает землю. Под нами только логово бархатного трогга. Он бы поменял одну смерть на другую, хотя, возможно, он предпочитает умереть в окружении мусора Гора, а не за решеткой камеры.
Может, и мне стоит?
С другого конца коридора доносится всхлип, и я вглядываюсь в темный угол камеры напротив, где вижу смутные очертания женщины, сжавшейся в дрожащий комок, ее белое одеяние местами изорвано, босые ноги покрыты волдырями.
– Что с ней?
Врук останавливается, его усы подергиваются, когда он смотрит через плечо на женщину.
– Отказалась быть чтецом правды для Короны, ― пискляво отвечает он.
Моя грудь наполняется острыми камнями, которые впиваются в ребра…
Я вспоминаю о палатках, установленных по всему городу, о солдатах, расставленных по периметру, о вереницах дрожащих детей, проходящих по одному за полог туда, где сидит чтец правды. Готовый покопаться в их головах, чтобы определить, слышат ли они какую-либо из четырех песен стихий.
Сбоку всегда стоит повозка, готовая принять новобранцев и отвезти их на обучение в Дрелгад. Всегда толпа плачущих родителей, сгибающихся под тяжестью осознания того, что они могут больше никогда не увидеть своих одаренных детей.
Всегда толпа других детей ― только что помеченных пустых ― покидает палатку с кровоточащим ухом, прижимая рукой обрезанную плоть.
Я тяжело вздыхаю.
Звук шагов по коридору заставляет Врука схватить потрепанное коричневое одеяло и прикрыть им дыру. Он спешит в переднюю часть камеры, и я хмурюсь, заметив, что все остальные заключенные, кроме женщины, делают то же самое.
Причина становится ясна, когда в тишине раздается скрип колес тележки, и до меня доносится запах каши. То же самое дерьмо, что подают в мерзких столовых шахт.
Боль в груди пронзает меня так внезапно, что дыхание перехватывает, знакомый запах проникает в открытую, кровоточащую рану моего сердца…
Когда Эсси только попала ко мне, простая каша была единственным блюдом, с которым мог справиться ее чувствительный желудок ― она привыкла к безвкусной пище, которую ей удавалось украсть в Подземном городе.
Черноволосый стражник с острым взглядом и аккуратной бородкой останавливается перед моей камерой, приседает и просовывает доску под запертую дверь. Я хмурюсь, приподнимая голову от земли настолько, чтобы увидеть натянутый на нее лист пергамента, приколотый по углам.
Он бросает через решетку заточенный кусок угля, и я не решаюсь пошевелиться достаточно быстро, чтобы поймать его в воздухе, поэтому он попадает мне в лицо.
Мудак.
– Если ты хочешь, чтобы я нарисовала тебе член, то рада тебе сообщить, что твое лицо ― идеальная натура, ― говорю я, сверкая такой яркой улыбкой, что от нее у меня начинает болеть глазница.
– Распишись за еду, ― бурчит он. ― И приложи большой палец. Если ты выберешься отсюда живой, тебе придется заплатить за каждую съеденную порцию.
Я фыркаю от смеха.
Тяжело вздохнув, я приподнимаюсь, стиснув зубы и шипя от жгучей боли ― истерзанная плоть на моей спине смещается под сотней разных углов. Из ран сочится теплая влага, когда я подаюсь вперед, а мой взгляд утыкается в небольшую металлическую табличку, прибитую к полу перед моей камерой, с указанием ее номера.
Двигая скованными руками, чтобы взять кусок угля, я нацарапываю заостренным краем:
Затем растираю немного угля по большому пальцу и прижимаю его к пергаменту, после чего двигаю доску обратно под дверь.
Стражник смотрит на меня осуждающим взглядом.
– Что? ― Я изображаю дурочку. ― У меня что-то на лице?
Он протягивает руку.
– Уголь, заключенный семьдесят три. Сейчас же.
– Отлично, ― ворчу я, бросая его через решетку. ― Я сгнию от скуки еще до начала суда, и это будет твоя вина.
Он хмыкает, подбирает уголь и уходит туда, откуда пришел, как раз когда тележка с помоями подъезжает к моей камере. Гораздо менее представительный слуга Короны наливает черпак склизкой серой жижи в деревянную миску, которую он задвигает под дверь. Тележка останавливается рядом со мной, и мужчина просовывает между прутьями металлическую кружку с водой, а затем толкает тележку дальше по коридору, передавая миску и кружку Вруку.
Я хмуро смотрю на слизь и задаю вопрос: ― Как я должна это есть?
Он смотрит на меня через плечо и рычит:
– Засунь туда свое лицо, мне все равно.
Так много мудаков, и так мало пальцев, чтобы пересчитать их всех.
Мой взгляд перемещается к камере слева от меня, где мужчина руками зачерпывает помои. Его фигура напоминает скелет из выпирающих костей, тонкие волосы покрывают бледную кожу, причинное место прикрыто куском серой ткани.
Его болезненный взгляд устремлен на меня, каша стекает с жесткой бороды, когда он отправляет в рот очередную порцию.
Дрожь пробегает у меня по спине.
Я смотрю на Врука, который засовывает свое вытянутое лицо в миску, поглощая еду прямо оттуда.
– Держи, ― говорю я, подталкивая ногой свою порцию под разделяющую нас решетку в его камеру.
Его настороженные глаза расширяются.
– Ты у-у-уверена?
– Уверена, ― отвечаю я, переводя взгляд на его секретное отверстие в дальнем углу. ― Тебе энергия нужна больше, чем мне.
Люблю вдохновляться глупой надеждой, как бы тщетно это ни было.
Потянувшись, Врук обхватывает когтистыми лапами край моей миски, подтягивая ее поближе.
– Спасибо, ― говорит он, комки этой гадости покрывают его мохнатую морду.
– Без проблем.
Медленными, мучительными шагами я отступаю в угол, затем опускаюсь на землю и закрываю глаза. Слушая хлюпающие звуки, я ковыряю кожу вокруг ногтей.
Мой разум кипит, мысли несутся с бешеной скоростью, вспоминая о другой камере.
О другом времени.
О камере, в которой я родилась своим собственным странным способом, привязавшаяся к ее стенам, запаху и женщине, с которой я ее делила.
Тогда мне было за что бороться. За подругу, которую я любила. Теперь у меня осталось только израненное сердце и ненасытная жажда мести, которая так же бесполезна, как и яма Врука в земле.
Я заперта в камере, закована в железные кандалы, в плече у меня гвоздь, мне назначен суд в Гильдии. Единственный выход для меня ― это…
Смерть.
ГЛАВА 20
Пахпи говорит, что приручение взрослого мунплюма в столь юном возрасте делает меня особенной, но я не чувствую себя такой.
Хейден больше никогда не сможет ходить, потому что кости срослись, но не так, как надо. Пахпи говорит, что ни у кого нет умений, чтобы снова сломать, а затем правильно их соединить, не разрезая его и не рискуя причинить еще больший вред.
Его мунплюм, возможно, никогда не сможет летать, потому что ее крылышко повреждено. Наш временный инкубационный лагерь обнаружила стая думквилов как раз в тот момент, когда яйцо Хейдена начало качаться, и мне пришлось спрятать его в тепле вместе с ним прежде, чем мунплюм успел полностью вылупиться.
Да, я отбилась от думквилов, но я бы проиграла, если бы не появился огромный мунплюм, испепеливший их всех. Да, потом я забралась ей на спину и очень долго держалась за нее, пока она не послушала мою тихую песню, но я просто сделала то, что должна была сделать, чтобы вернуть брата домой.
Потому что Творцы не стали петь мне, сколько бы я ни умоляла их помочь.
А теперь они никак не заткнутся.
ГЛАВА 21
Врук скребется в углу своей камеры, а я напеваю, сидя в своем углу и постукивая ногой по земле в такт мелодии, звучащей в моей голове. Я обвожу взглядом неровности потолка, нахожу капли влаги, свисающие с самых заметных выступов, и пытаюсь угадать, какая из них упадет следующей. В эту игру я играю время от времени с тех пор, как оказалась здесь.
Не знаю, как давно это было. Кажется, прошло какое-то время.
Возможно, те, кто бросили меня сюда, думают, что если оставить меня гнить в этой дыре, я сойду с ума и превращусь в кашу. Стану достаточно сговорчивой, и когда они наконец представят меня Гильдии знати, я подчинюсь их жестокой воле.
К несчастью для них, я хорошо поднаторела в искусстве выживания в замкнутом пространстве, и в камере можно найти множество способов скоротать время, если у тебя богатое воображение.
По коридору раздаются тяжелые шаги, и я веду себя тише, с легкой улыбкой наблюдая, как Врук натягивает одеяло на свою бунтарскую яму, сворачивается перед ней в клубок и притворяется спящим.
Мой взгляд прикован к капле воды, которая, я уверена, упадет следующей, и разочарование накрывает меня, когда вместо этого другая капля падает мне на кончик носа, заставляя поморщиться. Я хмурюсь, прищуривая глаза на шатающейся капельке… Капай, упрямая гадина!
Другая капля падает мне на колено, и вздох вырывается из моих пересохших, растрескавшихся губ.
Я ужасна в этой игре. Ни разу у меня не получилось угадать правильно.
Клянусь, я разберусь в этом коде к тому времени, когда меня поведут на казнь.
Мимо моей камеры проносится фигура в развевающемся белом одеянии, и голос в глубине моего сознания задается вопросом, зачем руни понадобилось лезть в зловонные недра Гора, заваленные полусгнившими «предателями» Короны. Кто бы это ни был, он останавливается перед камерой Врука и приседает.
– Я слышал, ты украл не то кольцо не у той фейри, ― произносит мужчина глубоким, хриплым голосом, от которого мурашки пробегают по моей коже.
Я узнаю этот голос.
Сердце гулко ударяется о ребра, взгляд устремляется к широкоплечему гостю в плаще, пока Врук делает вид, что потягивается.
Мужчина в капюшоне из «Голодной лощины», теперь одетый как руни.
Я забиваюсь подальше в темный угол…
Я чувствовала себя такой сильной и уверенной в ветровом тоннеле, когда мой железный клинок прижимался к его члену. А теперь я разваливаюсь на части в камере, считаю капли на потолке, воняю грязью и кровью. Я как дракон в середине линьки, и меньше всего мне хочется, чтобы этот оценивающий взгляд смотрел на мои уязвимые места, которые еще не полностью огрубели.
– Дорогостоящая ошибка, ― выдавливает из себя Врук, фальшиво зевая.
Мужчина хмыкает.
– Я искал тебя повсюду, знаешь ли.
Уши Врука поворачиваются вперед, нос подрагивает. Он облизывает лапы и проводит ими по шерсти на морде, опускаясь на корточки.
– Почему?
– Потому что один мой знакомый увидел, как ты бежал к ближайшей канализации зажав лунный осколок.
Мое сердце замирает.
Почему в этом забытом Творцами мире он охотится за лунными осколками?
Врук поднимает заднюю лапу, чтобы почесать за ухом.
– Я не знаю, о чем ты г-г-говоришь.
– Я могу вытащить тебя. Вырыть проход не получится. Это место защищено от подкопов глубже фута. И у меня есть клык саберсайта, который я готов обменять на осколок.
Я поднимаю брови.
По словам Руз, саберсайты сбрасывают свои клыки при каждой линьке, но найти их очень трудно.
Я вспоминаю, как впервые купила осколок для Эсси. Руз сказала, что они не выпадают до тех пор, пока зверь не достигнет пика своего роста, и их часто поглощают вулканы Гондрага, поскольку именно туда слетаются саберсайты, чтобы завершить свою линьку, прячась подальше от всего, что может повредить их уязвимому состоянию. Я также быстро выяснила, что они стоят в десять раз дороже драконьего кровавого камня, который используется в качестве связующего вещества большинством руни для своих гравюр.
Нос Врука подергивается, его лапа медленно опускается и касается пола. ― Какого размера к-к-клык?
– С мою ногу.
Я смотрю на эту ногу, и мои глаза расширяются.
– Договорились, ― выплевывает Врук, его ответ быстрее, чем щелчок хлыста Рекка.
Я улыбаюсь, гордость расцветает в моей груди.
Я рада за него. Люблю счастливые концовки.
– Я выкуплю твой приговор и освобожу тебя к восходу, ― говорит мужчина, уже проходя мимо моей камеры, но вдруг останавливается, глубоко вдыхает воздух и поворачивает голову в мою сторону медленнее, чем заходящая Аврора.
У меня перехватывает дыхание.
Его пристальный взгляд впивается в мою фигуру, сидящую в тени, словно пытаясь пробиться сквозь завесу грязи и тени к моему незащищенному лицу.
Я опускаю подбородок к груди, пряди волос падают вперед, закрывая меня.
Уходи.
Уходи.
Уходи…
– Это ты, ― произносит он, и мое сердце замирает, а волосы на затылке встают дыбом. ― Выйди на свет.
– Кто умер и сделал тебя королем? ― выдавливаю я сквозь свое охрипшее горло.
– Мой Пах, ― невозмутимо произносит он, и смех вырывается из меня, затихая прежде, чем лишнее движение успевает снова разорвать мои раны и заставить их кровоточить.
– Забавно.
Воцаряется тишина.
Он подходит ближе к решетке, скрестив руки на широкой груди, и неловкая пауза затягивается так надолго, что начинает меня раздражать.
– Ты… чего-то ждешь? ― спрашиваю я, нахмурившись.
– Да. Чтобы ты вышла на свет, и я смог увидеть твое лицо.
Я фыркаю от смеха.
Самоуверенный засранец.
– Нет, спасибо. Тебе придется пройти через эти железные прутья и самому вытащить меня на свет.
Проходит мгновение, прежде чем он берется за замок, висящий на моей двери, и костяшки его пальцев белеют. Металл скрипит и стонет, и он опускает руку вниз.
Я резко втягиваю воздух, когда замок открывается.
Сломанный.
Он поднимает руку и демонстративно разжимает пальцы, позволяя бесполезному куску металла упасть на землю с грохотом, который эхом отражается от стен в такт моему бунтующему сердцу.
Черт.
– Обычно я не люблю брать у женщины то, что она не дает добровольно, ― хмыкает он, снимая защелку с петли. ― Однако твой голос напоминает мне кое-кого, и я провел пять бессонных снов в уверенности, что схожу с ума.
Он распахивает дверь, и звук скрипящих петель нервирует меня, напоминая о том, как меня вытаскивали из другой камеры ― ногами вперед, пока я царапала ногтями камень и рычала сквозь оскаленные зубы.
Он делает первый шаг, и я подтягиваю ноги, стискивая зубы, чтобы не взвыть от боли, когда переношу свой вес на израненную спину и опираюсь на стену.
– Не хочу тебя расстраивать, ― шиплю я, ― но я никогда не видела тебя до той встречи на южной стороне стены.
– Ради твоего же блага, ― рычит он, шагая вперед, заполняя пространство своей массивной фигурой, ― надеюсь, ты ошибаешься.
– А если нет?
Он подходит так близко, чтобы я могу протянуть руку и коснуться его, и мой следующий вдох наполняется его одурманивающим запахом.
Он откидывает капюшон, открывая красивое, суровое лицо.
При виде него у меня перехватывает дыхание.
Сжав губы, он делает еще один шаг вперед.
– А если нет?
– Vaghth, ― шепчет он, и это обжигающее слово вспыхивает в моем сознании.
Мой позвоночник напрягается, каждый нерв в теле покалывает совершенно неправильным образом.
Фонарь над головой дребезжит, словно что-то внутри пытается вырваться наружу. Одно из его крошечных стекол лопается, и язычок пламени падает в его раскрытую ладонь, которую он подносит к моему лицу, словно глиняную чашу.
Его густые черные брови сходятся, лицо бледнеет, а я сжимаю зубы, и мое сердце замирает.
Его глаза округляются.
Я смотрю на это пламя, как на врага, ожидая, что он проведет им по моей плоти и оставит очередной болезненный след.
Из него вырывается сдавленный хрип, словно его легкие забыли, как работать.
Он поднимает дрожащую руку, как будто хочет провести по моей щеке, оставляя между нами расстояние в дюйм ― тепло, исходящее от его ладони, подобно солнечному лучу.
– К… ― Его взгляд мечется по моему лицу, с пугающей пристальностью разглядывая черты. ― К-как?
Что-то в том, как он произносит это слово, пронзает меня насквозь, словно он опускает свои большие, сильные руки в мои ледяные глубины, превращая мое замерзшее озеро в бушующий шторм.
Я открываю рот, чтобы заговорить, но все, что выходит, ― это дуновение морозного воздуха.
Напряжение нарастает в пространстве между нами.
Ладонь, почти обнимающая мое лицо, отдергивается, сжимаясь в кулак. Он бьет кулаком в стену за моей головой с такой силой, что в камне образуется трещина, пересекающая потолок.
На нас падают капли воды.
– Как? ― ревет он, и я рычу, показывая клыки, которые так и норовят вонзиться в его плоть.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, ― рычу я, желая, чтобы он убрался отсюда.
Ушел.
Хочу, чтобы пламя в его руке погасло, пока оно снова не причинило мне боль, от которой я с таким трудом избавлялась.
– Она говорит правду, ― доносится дрожащий голос из камеры напротив. От темноволосой чтици правды, которая перестала плакать только восемьдесят девять потолочных капель назад.
Я думала, она спит.
Мужчина хмурится, отрывает от меня свой пристальный взгляд и бросает его через плечо в ее сторону.
– Ты чтица правды?
– Да. Она смущена твоим интересом. Она также в ужасе от…
– Хватит, ― огрызаюсь я, и мои слова рикошетом отскакивают от стен.
Мужчина снова обращает на меня свой всепоглощающий взгляд, в котором так много оттенков неверия.
Он гасит пламя, сжав его в своей большой мозолистой руке, но у меня есть лишь краткий миг передышки, прежде чем он достает из кармана металлический вельд и откидывает крышку, открывая кроваво-красный язычок пламени саберсайта.
Мое горло сжимается, и сквозь него вырывается сдавленный хрип. Звук, который я хочу уничтожить, как только он сорвался с моих губ.
Он поднимает другую руку, грубыми кончиками пальцев убирает прядь волос с моего лба, оставляя на коже покалывающий след.
– Убери от меня свои руки, ― вспыхиваю я, когда он заправляет мне за ухо прядь черных волос.
Из его груди вырывается рык, который заставляет меня представить, как содрогается земля, когда он проводит кончиком пальца по неровному шраму у меня на лбу. Шрам, который можно разглядеть только с помощью драконьего пламени ― единственного способа увидеть след древних рун и их светящиеся призраки.
– Твоя голова, ― хрипит он. ― Тебя вылечили.
Вылечили…
Такое забавное слово, означающее конец чего-то. Но от каждой раны остается боль, если заглянуть достаточно глубоко.
Рана никогда не исчезает полностью.
– Не помню, откуда он взялся.
Это не ложь.
Он опускает взгляд.
– Твой глаз. Что случилось?
– Споткнулась о камень.
Его голова склоняется набок.
– Он подпрыгнул и ударил тебя по лицу?
Я натянуто улыбаюсь.
– Странные вещи происходят.
На мгновение воцаряется тишина, прежде чем он продолжает, так спокойно и мягко, что пробирает до костей.
– Кого ты защищаешь, Лунный свет?
Мою бессильную, задыхающуюся месть, которая не дает мне покоя.
Возможно, мое искаженное зрение мешает мне нормально видеть, но у него странный взгляд. Как будто если я скажу ему, кто на самом деле ударил меня по лицу, он сам убьет его, но я буду жить надеждой сделать это сама, пока меня не перекусит драконья пасть или не разорвет от горла до пупка.
– Это не мое имя. И я не нуждаюсь в том, чтобы ты сражался в моих битвах, так же как и в твоем присутствии в этой камере.
Он отступает на шаг назад и захлопывает крышку своего вельда, запечатав пламя обратно в металлический флакон с рунами.
– Докажи это.
Я хмурюсь.
– Прости?
– Повернись, подними тунику и покажи мне свою спину. Если камень может так повредить твое лицо, то мне очень интересно посмотреть, что же с тобой случилось, чтобы наполнить эту камеру запахом крови.
Мое сердце ухает в пятки.
– Я… Нет.
– Всегда такая упрямая, ― вырывается у него, и он произносит эти слова так, будто чертовски хорошо меня знает.
Он тянется вперед…
Кто-то бежит по коридору, облаченный в еще одну белую мантию руни, похожую на ту, что надета на этом мужчине, ― очевидная уловка, учитывая его вельд и близость с Игносом. Если, конечно, он не разносторонне одарен.
Приближающийся руни замирает у моей камеры, заглядывая в темноту.
– Сир? ― шепчет он, и это слово пронзает меня. Его глаза расширены от паники, взгляд мечется между нами. ― Стража идет. Много.
Мои брови сходятся на переносице, взгляд возвращается к мужчине, неподвижно стоящему передо мной.
Не мигая.
Сир.
Гребаный сир.
Осознание этого окатывает меня, как ледяная вода, лишая всего тепла мое тело.
– Ты… король.
– Именно это я и сказал ранее, ― он быстро накидывает капюшон, пряча лицо в тени, но его глаза все равно мерцают, словно тлеющие угольки, пойманные в орбиты. ― Это проблема, Лунный свет?
Волна жгучей ярости наполняет мою грудь и рот так, что я не могу говорить. Не в силах сказать ему, что да, это проблема.
Тень, Сумрак и Пекло управляются разными братьями Вейгор, но все они сделаны из одной и той же мерзкой ткани.
Я видела короля Сумрака издалека ― Кадока Вейгора. Этот мужчина ― не он. Значит, он правит либо Тенью, либо Пеклом.
Если верить слухам, Тень прогнила еще больше, чем наше королевство, ― холодные, темные просторы, которыми правит король Тирот Вейгор. Жестокий король, чье сердце, как говорят, страдает от потери своей королевы.
Пекло… ну.
Немногие из тех, кто отваживается углубиться в солнечную часть мира, возвращаются, чтобы рассказать об этом, хотя говорят, что король Каан дикий и кровожадный. Что Райган ― его древний саберсайт ― был слишком велик, чтобы поместиться в городском вольере, когда он в последний раз прилетал в Гор. Что он позволяет зверю свободно охотиться по всему своему королевству, сжигая города своим пылающим дыханием и пожирая народ, о котором он мало заботится.
Я не уверена, какой вариант хуже. С кем бы я предпочла оказаться в одной камере и дышать одним и тем же грязным воздухом.
Одно могу сказать точно ― я не склонюсь ни перед кем из них, даже если к моей шее приставят меч.
Топот тяжелых шагов эхом разносится по коридору, пока я выдерживаю его взгляд, и шум стихает перед моей камерой. Краем глаза я замечаю темные силуэты стражников в тяжелой броне.
– Руни, ― кричит один из них, ― что ты делаешь в камере семьдесят три? Король, не отрывая от меня взгляда, отвечает:
– Я ― местный целитель. Мне поручили осмотреть раны этого заключенного.
Я бросаю на него недоверчивый взгляд.
– Невозможно. Всем строго-настрого приказано не входить в эту камеру. Она наша самая опасная пленница.
Я была бы польщена, но для этого чувства не находится места рядом с бурлящим источником неразбавленной ярости, которая подступает к моему горлу, словно у дракона, готового выпустить первое пламя.
– Я вынужден приказать покинуть ее камеру. Ее ждут на суде в Гильдии знати. Мы должны сопроводить ее прямо туда.
Музыка для моих ушей. Я не хочу больше ни секунды находиться в присутствии этого монстра.
– Да, местный целитель, ― говорю я, одаривая его кислой улыбкой, ― будь добр покинуть мои покои. Я не нуждаюсь в твоей помощи ― ни сейчас, ни когда-либо еще.
Атмосфера между нами становится невыносимо напряженной, и он с ворчанием отступает назад.
Стражники наводняют мою камеру, сверкая кроваво-красными доспехами и заполняя все вокруг запахом полированной кожи. Один из мужчин хватает меня за раненое плечо и толкает вперед, я морщусь от боли и шиплю сквозь сжатые зубы.
– У нее в плече гвоздь, ― заявляет король, в его голосе звучит завуалированная угроза смерти, которую мне хочется скомкать и запихнуть обратно ему в глотку.
Я не хочу, чтобы он размахивал здесь своим королевским членом. Уж точно не тогда, когда он не удосуживается сделать это для своего народа. Он смотрит на стражника так, словно хочет вырвать у него трахею.
– Почему?
– Потому что она разговаривает с Клод и Булдером. – Меня удерживают на месте, пока другой стражник снимает металлическую перемычку, соединяющую мои кандалы. ― Именно поэтому сюда нельзя входить.
– Откуда ты знаешь? ― спрашивает король, пока меня привязывают к железной цепи, которую я подумываю использовать, чтобы задушить их всех, пока не замечаю красную бусину стихии, свисающую с мочки уха одного из стражников.
Возможно, нет.
– Она уничтожила целый отряд в Подземном городе. Легкие семерых солдат разорвало еще до того, как она начала метать свои клинки. Она убила еще двенадцать стражников так, что у вас все внутренности вывернулись бы наизнанку, проделала расщелину в земле, в которую попали еще шестеро, а потом откусила палец престижному охотнику за головами, нанятому Короной.
