Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)
Прошло немало времени с тех пор, как я видел ее в последний раз. С тех пор как мы с Вейей отправились в особое место Махи и нашли ее там. Я понял, что она была там какое-то время ― пряталась.
Пряталась.
Не в первый раз она сбегает. Очевидно, не в последний.
Она тянется к канделябру, торчащему из стены, как узловатый коготь, и подносит к пламени все еще трепещущего, непрочитанного пергаментного жаворонка. Огонь пожирает его, пальцы сжимаются до тех пор, пока он почти не исчезает, после чего она опускает его на каменный стол и наблюдает, как он превращается в пепел.
Я хмурюсь.
– Теперь моя жизнь принадлежит Творцам, ― объявляет она и протягивает руку над остатками жаворонка, чтобы взять мою кружку. ― Я дала Клятву целомудрия…
– Ты моя племянница. И последнее, о чем я хочу говорить, это о твоем целомудрии…
– Я могу делать все, что захочу, теперь, когда Пах больше не боится меня потерять.
– Ложь, ― рычу я достаточно тихо, чтобы мой голос не был слышен за шторой, там, где одинокий скрипач наигрывает мелодию в общем зале. ― Твоего мунплюма нет в императорском вольере, который я специально проверил, прежде чем встретиться с тобой здесь, и мы оба знаем, что ты не доверишь ее кому попало.
Она закатывает глаза и, наконец, делает глоток моей медовухи, ее лицо морщится, когда она смотрит на отвратительный напиток.
– Ты приехала с перевозчиком, ― заявляю я, и она ставит кружку обратно на стол. ― Ты тайком покинула Аритию после церемонии представления, пока небо было занято, решив, что твоему отцу потребуется больше времени, чтобы заметить это.
– Как проницательно с твоей стороны. Твой напиток на вкус как грязь.
– Это обычный вкус, к которому тебе придется привыкнуть, если ты намерена провести остаток своего долгого существования в качестве беглянки, влача убогую жизнь в разрушающемся королевстве, которое совершенно не подходит для оберегаемой принцессы, не имеющей представления о мире.
Она вскидывает бровь.
– Кто нагадил в твое рагу?
– Кто научил тебя так говорить?
На ее губах расцветает легкая улыбка.
– Видимо, меня не так сильно берегут, как ты думаешь.
Я хмыкаю.
Сомневаюсь.
Молчание длится достаточно долго, чтобы она прочистила горло и опустила взгляд на кружку, которую все еще сжимает в руке.
– Я… благодарна за то, что ты согласился встретиться со мной. Ты избавил меня от очень долгого путешествия через Болтанские равнины.
Значит, она направлялась в Домм.
– Я не знал, что у меня был выбор, ― говорю я, скрещивая руки на груди и наклоняя голову, глядя на нее в свете пламени. ― Твой приказ был сформулирован четко. Я не привык, чтобы мне приказывали. Не уверен, что принял бы это от кого-то другого.
Ее щеки краснеют, и она бросает на меня виноватый взгляд из-под светлых бровей.
– Прости. Мой наставник учил меня руководить твердой рукой. Его методы были сомнительными, но, полагаю, кое-что из его наставлений имело смысл.
Твердая рука?
Я поднимаю бровь. Жду.
– Не смотри на меня так.
И все же я, черт возьми, жду.
Она вздыхает, опускает взгляд на кружку, а потом говорит:
– Ничего особенного. Он просто бил меня хлыстом по костяшкам пальцев, когда я забывала соединить буквы.
Моя кровь превращается в магму.
– Он бил тебя хлыстом? За то, что ты забывала соединять буквы? ― спрашиваю я, мой ровный голос не выдает ярости, бурлящей в моих венах.
– Придурок, я знаю. Но Пах говорит, что жалуются только слабые, поэтому вместо этого я написала своему наставнику сонеты о ненависти, в котором он сгорал в огне, ― говорит она с торжествующей ухмылкой. Как будто она думает, что это компенсирует его поведение. ― Теперь каждый раз, когда я пишу что-то своим идеальным почерком, мне хочется ударить его по горлу. Не то чтобы я умела, но мне все равно хочется это сделать.
– Мне хочется отрубить ему голову.
Ее округлившиеся глаза смотрят на меня. Она открывает рот, закрывает его, качает головой и снова опускает взгляд на кружку.
Наверное, она думает, что я шучу.
Но нет.
Я бы также хотел отрубить голову ее Паха. Хотя этого я не говорю.
– Поэтому ты убегала раньше?
– Нет. ― Она выхватывает у меня напиток и делает глубокий глоток, от которого у меня сходятся брови, а затем опускает кружку, морщась. ― А почему ты в Сумраке?
– Кое-что ищу… Королева задолжала мне услугу. Кадок в Дрелгаде. ― Я пожимаю плечами. ― Время подходящее.
– А если он узнает?
– Не узнает. Если только ты не расскажешь.
– Возможно, мне стоит подумать об этом. Я довольно сильно оскорблена вкусом этой медовухи, который ты позволил мне выпить, не предупредив.
Я приподнимаю бровь. Уголок моего рта слегка подрагивает ― только потому, что она тоже улыбается. Через мгновение улыбка исчезает.
Как и моя.
– Тебе нужна помощь.
На этот раз она опускает кружку на стол гораздо аккуратнее, заглядывая в ее полупустые глубины и прикусив нижнюю губу.
Я вздыхаю.
Наклонившись вперед, я кладу предплечья на стол.
– В чем дело, принцесса?
Она сглатывает, и я слышу, как бешено колотится ее сердце, собираясь с силами, как это бывает, когда кто-то готовится к битве.
Ее голос превращается в хриплый шепот, когда она наконец говорит: ― Я… слышу его.
– Кого?
Еще один глоток, и она смотрит на меня остекленевшими глазами, поднимая бледную руку к своей диадеме.
К Эфирному камню.
Моя кровь застывает в венах.
Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на нее, голова полна мыслей, которые я не могу обуздать настолько, чтобы произнести.
По ее щеке скатывается слеза, и я вижу ее.
По-настоящему вижу.
Темные круги у нее под глазами. Ее хрупкая, похожая на скелет, рука и то, как сильно выступают скулы. Ее ногти, обгрызенные так сильно, что местами кровоточат.
Она чахнет…
Внутри меня поднимается что-то свирепое и дикое.
Я наклоняюсь вперед, заставляя себя произносить слова сквозь стиснутые зубы.
– Как долго?
Она моргает, по щеке скатывается еще одна слеза, которую она быстро смахивает, опустив взгляд на столешницу.
– Точно не знаю. Мои няни говорили, что первые несколько фаз после рождения я кричала без остановки, что они считали странным, потому что диадема должна была ослабить меня. Они подозревали, что я уже тогда слышала Творцов и кричала, чтобы заглушить их болтовню, поэтому надели на меня железное ожерелье. Сказали, что я сразу же успокоилась.
Я сглатываю.
Я слышал, что она была беспокойным ребенком, но списал это на отголоски травмы, полученной ею в начале жизни в этом мире ― мире, который я возненавидел.
– Но по мере взросления тишина раздражала так, что я не могу описать, и я не могла избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сняла ожерелье, и все, что я услышала … ― это плач, ― хрипит она.
У меня пересыхает в горле.
– Его страх, его печаль… Они текли через меня, как река. Мне казалось, что меня разрывают на части, кусок за куском. ― Ее взгляд встречается с моим, и я думаю, что копье, вонзенное в сердце могло бы причинить меньше боли.
В этих больших голубых глазах столько страдания…
– Я снова надела ожерелье, ― говорит она, вытирая щеки рукавом. ― Я не снимала его много-много фаз. Потому что я была трусихой.
– Ты не трусиха, Кизари. Никогда не говори о себе так.
Она натянуто улыбается, затем отпивает еще медовухи, почти осушая кружку, прежде чем снова заговорить.
– В конце концов я нашла в себе мужество. Сняла ожерелье впервые за более чем восемьдесят фаз. Я прислушалась к его стонам. По-настоящему прислушалась. Я поняла, что это не просто крики и стенания, а слова, ― говорит она, и ее голос ломается, а широко раскрытые глаза умоляют меня. ― Я начала складывать эти слова воедино, формируя его язык в своем сознании, узнавая… слишком много.
Мой взгляд устремляется на штору, и я снова кладу руки на стол.
Это еще не все, я знаю. Она избегает основной темы, словно боится с ней справиться.
– Продолжай.
Наступает секундная пауза, прежде чем она поднимает подбородок, и впервые с тех пор, как она села за мой стол, я вижу в ней ту, кому есть что защищать.
Есть что терять.
– Я говорю тебе это не потому, что хочу твоей жалости. Жалость не поможет мне так же, как не помогала ему во время тех многочисленных фаз, когда я его не слушала.
– Тогда почему?
– Потому что мне нужна помощь, чтобы освободить его.
Она как будто протянула руку через стол, взмахнула ею и ударила меня по лицу.
– Это невозможно, ― рычу я. ― Это убьет тебя. Диадему можно снять только с носителя, у которого нет пульса.
– Я не собираюсь умирать, дядя. Должен быть другой способ. Я просто должна его найти.
Никогда в жизни мне не хотелось так сильно кого-то встряхнуть, руки сжимаются в кулаки до побеления костяшек.
– И почему ты хочешь это сделать? ― выдавливаю я из себя. ― Эфирный камень передается из поколения в поколение. Твоя мама носила его. Ее мама до этого. И так до бесконечности…
– Его зовут Калис, ― объявляет она, и в ее голосе звучит свирепый имперский тон. Она буравит меня взглядом, который пронзает плоть и кости. ― И потому что я влюблена в него.
В глубине моего нутра зарождается гул, обжигая горло таким сильным жаром, что, клянусь, плоть отслаивается.
Я слишком хорошо знаю, насколько пагубными могут быть корни любви. Я страдаю от этого же недуга уже больше эона, и буду страдать до самой смерти.
Кизари тоже страдает ― я вижу это по ее глазам. Это чувство завладело ею и не хочет отпускать.
Если бы мой брат не спрятал ее от мира, возможно, она не влюбилась бы в этот чертов камень. Возможно, она не пыталась бы избавиться от диадемы, которая вполне может лишить ее жизни в тот же миг, как будет сорвана.
– Не существует реальности, в которой все закончится хорошо, ― рычу я сквозь стиснутые зубы, и что-то в ее глазах меняется.
– Ты не можешь этого знать…
– Я знаю, что он оказался заключен в ней не просто так. Что твоя родословная была наделена силой сдерживать его не просто так.
Она отрывает взгляд от меня и опускает на стол так быстро, что, наверное, думает, что я не заметил тень вины, затуманившей ее взгляд.
– Что ты знаешь?
– Ничего, ― выдавливает она из себя, и щеки ее вспыхивают.
Мои глаза прищуриваются.
– Что. Ты. Знаешь?
Она встает.
– Это была ошибка. Забудь, что я сказала. ― Мои глаза вспыхивают, когда она накидывает капюшон и направляется к шторам. Глядя на меня через плечо, она говорит: ― Я оставлю тебя с твоей пустой кружкой.
Она уходит ― ее прощальные слова похожи на капли яда, поданные мне на потускневшей ложке, ― оставляя штору широко распахнутой. Мне открывается идеальный вид на сцену. Женщину-музыканта, сидящую на табурете под светящимися снежинками, и свободное место рядом с ней, не дающее мне покоя.
Я смотрю на свою пустую кружку и тяжело вздыхаю.
Задерживаю дыхание.
Кизари права, но не только моя кружка пуста.
В груди у меня тоже чертовски пусто.
ГЛАВА 14
Что-то тычется в мою щеку, вырывая из огненных объятий сна, который медленными, обжигающими движениями плавил плоть на моих костях. Я распахиваю глаза, и крик застывает в горле, словно рев зверя, грозящий расколоть мир надвое.
Я сажусь, шипя сквозь стиснутые зубы и пытаясь сконцентрироваться на реальности.
Сегодняшнем дне.
Ней порхает вокруг меня, отчаянно тыкаясь носом мне в грудь, пока я тру свою покрытую испариной кожу, пытаясь стереть ужас со своей плоти.
Безуспешно.
Я бегу в умывальную комнату, наполняю каменный таз ледяной водой и брызгаю на лицо, но это почти не снимает жжения.
– Это был сон, ― бормочу я, повторяя движения снова.
И снова.
Ней продолжает порхать вокруг меня, пока я мочу тряпку в ледяной воде и протираю ею шею. Я снова окунаю ее и вдавливая лицо в мокрый материал.
Просто гребаный сон.
Я поднимаю голову и смотрю в маленькое зеркало, висящее на стене. Глаза налиты кровью, их цвет голубого льда резко выделяется на фоне красных белков, щеки горят от невыносимого жара, который заставил меня проснуться.
Зарычав, я комкаю тряпку и швыряю ее в стену, снова набираю полные ладони воды, брызгаю на лицо и провожу мокрой рукой по волосам. Я упираюсь руками в край раковины и закрываю глаза, напевая свою успокаивающую мелодию, сосредоточившись на кончиках пальцев, затем на кистях, руках, двигаясь по всему телу. Медленно расслабляю каждую мышцу, убеждая себя, что здесь нет ничего, что могло бы причинить мне боль.
Сразиться со мной.
Ней прижимается слишком близко к моим влажным волосам, и в горле закипает предостерегающий рык.
– Не надо, Ней. Ты же знаешь, как я отношусь к тому, что ты приближаешься к воде.
Резким, порхающим движением она взмывает над моей головой, описывая круги на безопасном расстоянии.
Я не уверена, что на ней есть водонепроницаемые руны, и не спешу выяснять, что она была создана до того, как их изобрели.
Я утыкаюсь лицом в полотенце и тяжело вздыхаю сквозь пушистую ткань, избавляясь от липких остатков кошмара, мое тело все еще дрожит.
Это было так реально. Слишком реально.
Я несколько раз подпрыгиваю, чтобы стряхнуть с себя сон, а затем возвращаюсь в свою спальню, преследуемая шумом пергаментных крыльев. Мои глаза расширяются от вида снаружи ― небо достаточно чистое, чтобы я могла разглядеть Аврору, которая уже начинает садиться за западный горизонт.
Закат. Вот это да.
Я проспала весь дей…
Мой желудок урчит, и я сжимаю ноющую пустоту.
Я проверю Эсси, приготовлю нам что-нибудь поесть, если она еще не поела, а потом попытаюсь снова заснуть. Иначе я долго буду не в духе.
Я направляюсь к каменной лестнице, как сверху раздается глухой грохот, словно что-то тяжелое упало на пол.
Нахмурившись, я останавливаюсь и прижимаю Ней к груди, чтобы заглушить звук ее трепещущих крыльев.
– Ш-ш-ш, ― шепчу я, глядя в потолок и прислушиваясь.
Воцаряется тишина.
Может быть, мне показалось?
Медленно, на цыпочках я поднимаюсь по лестнице, вытаскивая маленький клинок из ножен на бедре. Я подхожу к люку и прижимаю ухо к дереву.
Тихий стон заставляет мое сердце замереть.
Эсси.
Я отпускаю Ней, подталкивая ее в сторону моего тюфяка.
– Оставайся здесь, ― приказываю я, распахиваю люк и выпрыгиваю внутрь, закрывая его за собой, чтобы Ней не сбежала.
Эсси свернулась калачиком на длинном диване спиной ко мне, спрятавшись под шерстяным одеялом, которое скрывает все, кроме ее рассыпавшихся по полу волос. В этом нет ничего необычного, поскольку иногда она не может потрудиться подняться по лестнице в свою спальню и засыпает здесь.
В следующее мгновение я вдыхаю металлический запах, и мое сердце замирает, а глаза осматривают комнату и находят кровавый след руки на подоконнике.
Эсси ранена.
Она всегда пытается спрятаться, когда ей больно.
Я бросаюсь к ней, срываю одеяло и, схватив за плечи, осторожно переворачиваю на спину, несмотря на ее сопротивление. Мой взгляд тут же притягивают ее руки, прижатые к животу, они дрожат, перепачканные в… в… крови.
У меня внутри все переворачивается, когда я вижу ее бледное лицо. На лбу у нее блестят капельки пота, несмотря на то, что она стучит зубами. Я опускаюсь на колени, отвожу ее руки назад и поднимая рубашку, обнажая колотую рану, из которой не прекращая течет кровь.
Каждая клеточка моего тела замирает, легкие сжимаются, как будто зазубренные осколки льда только что пронзили их насквозь.
Я вдруг понимаю, что нахожусь в другом месте. В другом времени. Или, может быть, я переживаю один из своих ночных кошмаров?
Да. Должно быть, так и есть. Эсси не лежит на диване, залитая кровью. У нее нет дыры в животе, как раз там, где находятся важные органы, для починки которых требуется время, умение и специальный врач.
Нет.
Она сидит за столом, работает над алмазной накладкой, на которой помешалась, и ест хлеб с маслом, благодаря которому в нашем жилище пахнет домом.
Это не настоящее.
Не реальность.
Нет…
– Я не хочу закончить свою жизнь в снегу, Рейв.
Наши взгляды встречаются, в ее широких глазах дикий страх, который когтями впивается в мою грудь, угрожая разорвать на части.
Снег? О чем она говорит?
– Пожалуйста, не бросай меня на холоде и не зарывай в землю, ― умоляет она дрожащими губами, ее глаза так распахнуты, что кончики ресниц касаются бровей, а рыжие крапинки в радужках горят, как тлеющие угли. ― Предай меня огню, где мне больше никогда не будет холодно.
– Прекрати говорить так, будто ты куда-то уходишь, ― рычу я, прижимая к ее ране одеяло, чтобы остановить кровотечение. ― Ты останешься здесь, со мной, в безопасности, в нашем доме.
Как только я приведу ее в порядок.
– С тобой все будет хорошо, ― бормочу я, глядя на кухонный шкаф, где хранится мой набор первой помощи. Мне нужно взять что-нибудь для перевязки, чтобы она не истекла кровью, пока я буду нести ее вниз ко Рву.
Серим умеет лечить плоть. Она поможет, если я упаду к ее ногам и буду умолять. Скорее всего, она заставит капнуть кровь Эсси во флакон, оправдываясь тем, что это необходимо для лечения, но я найду способ разобраться с этой сукой, как только Эсси окажется в безопасности.
К черту последствия.
– Надави сюда. ― Я перекладываю ее ледяную руку и прижимаю к одеялу.
– Я собираюсь взять кое-что, чтобы доставить тебя к Серим… ― Мне холодно, Рейв.
Ее надтреснутый голос прорезает дыру в тишине, впиваясь в мою грудь и лишая легкие воздуха.
Я встречаюсь с ее мутным взглядом, который едва удерживает фокус.
Страх взрывается за ребрами с такой силой, что по моему каменному сердцу пробегают трещины, обнажая сердцевину ― такую сырую и уязвимую, корчащуюся, как сочный плод, брошенный в прожорливое пламя.
– Я не чувствую твою ру… ― ее слова обрываются, дыхание становится прерывистым и резким, когда она пытается дышать нормально, и в ее глазах вспыхивает паника. ― Я не чувствую твоей руки на себе. Я не чувствую ее, Рейв…
– Тебе всегда холодно, Эсси. ― Я сглатываю комок в горле, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Я знаю признаки. Я видела смерть слишком много раз, чтобы не узнать чертовы признаки. ― Мы живем на холодной стороне. Это нормально.
Это нормально.
Это нормально.
Это…
Ее лицо морщится, и я чувствую, как моя грудь повторяет это движение, отчего мне хочется сжаться в комок от боли.
– Обними меня? ― просит она дрожащим голосом, умоляя меня упасть вместе с ней в голодную пасть смирения. Все ее тело дрожит, руки сжимают живот, пятна крови просачиваются сквозь одеяло и хлюпают между пальцами. ― Пожалуйста?
Я забираюсь на диван и обнимаю ее, моя рука опускается ей на грудь, а другая переплетается с той, что лежит у нее на животе. Она прерывисто вздыхает, и я соединяю наши тела вместе, прижимая ее к себе так крепко, что представляю, как моя сила обвивает ее, словно бинт. Представляю, как она сидит за столом, превращая обычную безделушку в нечто исключительное, ее разум полон великолепных идей, а в венах бурлит кровь.
Живая.
Счастливая.
Но это не так.
Она сломана в моих руках, истекает кровью… ― Кто это сделал, Эсси?
Она вздрагивает, словно мои холодные, монотонные слова пронзают ее насквозь.
– Я не видела. Я завернула за угол и наткнулась прямо на него. Было… ттемно.
Подземный город. Она пошла в Подземный город.
От осознания этого у меня перехватывает дыхание. Руки трясутся, хотя я пытаюсь унять дрожь. Пытаюсь заставить себя сохранять спокойствие и самообладание.
Ради нее.
Я не собираюсь лежать здесь и отчитывать ее за то, чего я просила не делать ― я знала как опасно там, внизу. Я не собираюсь еще больше расстраивать ее, когда она и так разваливается на части.
Я собираюсь обнимать ее.
Любить ее.
Отомстить за нее.
– Он был в капюшоне.
– Хорошо, ― шепчу я, убирая волосы с ее лица. ― Это помогает, Эсси. Ты видела цвет его капюшона? Он был красным?
– Н-нет.
Наверное, не местный.
– Чем от него пахло?
– Кожей, ― хрипит она. ― С-дымом. Когда он уходил, его сапоги издавали лязгающие звуки.
Лязгающие зв…
– Скажи мне что-нибудь, от чего мне станет теплее, Рейв. П-пожалуйста.
– Я люблю тебя. ― Признание вырывается мгновенно. Тяжелая правда, рожденная невыносимой болью в моей груди. Я понимаю, что все это время слова были там, под моими шрамами, спрятанные в месте, которое я считала безопасным.
Нигде не бывает безопасно.
– Почему ты не пошла к целителю плоти, Эсси? Почему ты не…
– Потому что я знала, что ты будешь страдать, если я не выберусь. Что ты решишь, что я бросила тебя, как они бросили меня.
Они…
Ее семья.
Мое сердце разрывается прямо посередине.
– Ты здесь, ― шепчу я ей на ухо. ― Я с тобой. Мы есть друг у друга.
Я крепче сжимаю ее в объятиях, притягиваю к себе, пока она уходит от меня. Кровь заливает диван под нами, кровь, которую я не могу остановить, просачивается сквозь одежду, прилипает к коже.
Кровь, которая должна течь по ее венам, подпитывая ее жизнь. Но это не так.
Больше нет.
Я прижимаюсь носом к ее волосам, наполняя легкие ее теплым ароматом, прошлое и настоящее сливаются воедино, когда я вспоминаю другие объятия. Другую любовь.
Другую потерю.
Я напеваю свою успокаивающую песню, пока она дрожит рядом со мной, ее сердце бьется под моей рукой, каждый удар медленнее предыдущего. Тише.
Слабее.
– Ты ― семья, которой у меня никогда не было, ― шепчу я, и ее легкие с судорожным выдохом опустошаются… И больше она не дышит.
***
Я не знаю, сколько времени я держу ее, обхватив тело, которое больше не двигается.
Больше не согревает.
Достаточно долго, чтобы в комнату впорхнул пергаментный жаворонок и начал биться о подоконник, снова и снова. Возможно, это Серим сообщает мне, что миссия завершена, дети свободны от города.
Достаточно долго, чтобы я поняла, что твердые осколки моего сердца не собираются срастаться обратно и защищать мягкую сердцевину, которая испытывает слишком сильные чувства. Мне придется лелеять боль, пока она не зарубцуется, ― осознание этого не добавляет мне желания подняться.
Достаточно долго, чтобы я не торопясь проанализировала каждое мгновение с момента пробуждения, удаляя эмоции, как кожуру орехов, оставляя только гладкую скорлупу, с которой я могу справиться. Я складываю весь хлам в кучи на берегу моего огромного замерзшего озера, которое сейчас тише, чем когда-либо, а затем тащу их по поверхности.
Серебристый свет пробивается снизу, пока я вырезаю ледяную могилу, чтобы опустить туда свою боль. Странное сияние, которое преследует каждый мой шаг, перемещаясь за мной туда-сюда между берегом и дырой во льду, обычно пугает меня. Но я чувствую себя оцепеневшей.
Опустошенной.
Я потеряла Эсси и всякое желание заботиться о чем-либо, кроме того, что поможет мне держаться на ногах. Отмщение.
Бросив последний сверток боли под лед, я возвращаюсь в реальность и поднимаю руку, откидываю волосы Эсси с ее слишком бледного лица.
– Ты спишь. ― Зажмурив глаза, я целую ее в висок, позволяя мгновению затянуться. ― Я найду того, кто сделал это с тобой, ― обещаю я, уткнувшись в ее холодную кожу. ― Я найду их, Эсси.
И я причиню им боль.
Я вытаскиваю руку из-под ее остывающего тела, моя нижняя губа дрожит, когда я расцепляю наши ноги и слезаю с дивана. Я укутываю ее плечи одеялом, чтобы ей было тепло, затем на нетвердых ногах иду к лестнице, прижимаясь к стене, чтобы поднять крышку люка.
Ней свободно парит, тыкаясь в мою щеку, шею и грудь, пока я спускаюсь по лестнице, тупо глядя перед собой. Не утруждая себя тем, чтобы снять залитый кровью комбинезон, я пристегиваю ножны к другому бедру, распихиваю по многочисленным карманам маленькие кинжалы из драконьей чешуи, а Ней продолжает неистово биться о меня. Она устремляется к полу, но я подхватываю ее в воздухе и осторожно опускаю на полку.
Правда, она не задерживается там надолго.
Мои движения становятся резкими и отточенными, я продеваю руки в кожаный бандольер, наполненный железными клинками, засовываю ноги в черные ботинки и зашнуровываю их до колен. Повязываю на шею вуаль и поднимаюсь по лестнице, преследуемая шелестом пергаментных крыльев. Я останавливаюсь у стола, пока Ней тычется в меня…
Тычется…
Тычется…
Она прижимается носом к моей шее, как будто думает, что она в безопасности. Но это не так.
Никто из тех, кто мне дорог, никогда не был в безопасности.
Я сглатываю собравшийся в горле ком, беру перо, макаю его в склянку с чернилами, затем беру Ней в руку, расправляю ее клюв, хвост, крылья и тело, укладываю на стол, и в последний раз читаю ее послание.
– Нет, не нужна, ― хриплю я, выводя слова на пергаменте своим не слишком идеальным почерком и превращая прекрасную Ней в нечто гораздо менее нежное.
Менее уязвимое.
У меня щиплет глаза, когда я снова сворачиваю ее, пачкая кровью Эсси, когда возвращаю прежнюю форму.
Мои пальцы задерживаются на последнем сгибе. Который я не трогала раньше.
Линия активации, которая вернет Ней отправителю.
Я перевожу взгляд на Эсси ― та неподвижно и безмолвно лежит на диване.
Мертва.
Мои пальцы сами собой сжимают сгиб.
Ней оживает, ее движения плавные и механические. Лишенные всего, что делало ее ею.
Боль в груди усиливается, когда она плавно скользит к окну, больше не утыкаясь мне в шею и не кружась вокруг, и я понимаю, что ее больше нет. Ее душа вырвалась на свободу, и какая бы «магия» ни привязывала ее ко мне… ее больше нет.
Так же, как нет больше Эсси.
И Фэллон…
Я отгоняю эту мысль, прочищаю горло и заставляю себя смотреть, как Ней пролетает через окно и исчезает из виду в безжалостном небе, подавляя искушение сорвать кольцо. Умолять Клод, вернуть ее мне порывом ветра.
Нет.
Я иду на кухню и завешиваю каменную чашу тряпками, которые перегибаются через край, и прокладываю дорожку к ковру. Затем я достаю из шкафчика бутылку со стерилизующим спиртом, откупориваю крышку и поливаю тряпки. Ковер.
Одеяло, согревающее Эсси.
Я смачиваю другую небольшую тряпку, засовываю ее в ножны вместе с кремневым стержнем и иду к окну, ненадолго останавливаясь у дивана, где опускаюсь на колени.
Проводя рукой по волосам Эсси, я любуюсь резкими чертами ее неземного лица… Слишком прекрасного для этого мира.
Слишком чистого.
– Я люблю тебя, ― шепчу я, запоминая ее веснушки. Я спрячу ее образ в безопасном месте, где он будет храниться вечно. ― Я собираюсь избавить тебя от холода, хорошо?
Последовавшая за этим тишина ― жестокая насмешка, разбивающая сердце. Как будто внутри меня застрял молтенмау и рвет на части.
Поцеловав ее в висок на прощание, я заставляю себя повернуться. Вылезти в окно и забраться по окровавленной стене, запятнав свои руки еще большим количеством ее крови. Я поднимаюсь в ветровой тоннель и, встав на ноги, смотрю на спускной желоб.
Предай меня огню, чтобы мне больше никогда не было холодно.
Мое лицо морщится, потом искажается в дикой гримасе, несмотря на неуправляемую дрожь, вызванную моим покрытым пеплом прошлым.
Мысль о том, чтобы сжечь тело Эсси… мне хочется сжаться в комок и закричать. Мысль о том, чтобы предать ее огню, противоречит всему, что я из себя представляю на текущий момент, но я не струшу перед огнем, о котором она меня просила.
Я не подведу ее снова.
Я вытаскиваю из ножен ткань и кремень и делаю шаг вперед. Рука дрожит.
Душа корчится.
Стиснув зубы, я провожу кремнем по каменной стене, высекая искру на ткань. Пламя вспыхивает так быстро, что обжигает кожу, и паника обхватывает руками мое горло, сжимая так сильно, что я едва могу дышать. Но я продолжаю держать горящую ткань, заставляя себя произнести три сдавленных слова сквозь стучащие зубы.
– Прости меня, Эсси.
Мне жаль, что я не смогла уберечь тебя. Что я так и не сказала, что люблю тебя, пока ты не умерла у меня на руках.
Прости, что я не была той семьей, которую ты заслуживала.
Я бросаю горящую тряпку в желоб, за ней следует кремень, и отшатываюсь назад от жара, обдавшего лицо, и клубов дыма.
Раздается звук лопающегося стекла, и я зажмуриваюсь, представляя, как одна за другой лопаются баночки с настойками.
Жар усиливается, и я представляю, как горит ковер, а запах горелой плоти доносится до меня слишком быстро.
Чертовски быстро.
Сдавленное рыдание вырывается из моего горла, когда я отшатываюсь от жара. От запаха я зажимаю рот рукой.
Я задеваю что-то ботинком.
Открыв глаза, я смотрю на землю, покрытую красными пятнами. На окровавленный клинок, лежащий у моей ноги, и кожаную сумку рядом с ним.
Черную.
Эсси.
Мое сердце вздрагивает, словно что-то ударило меня по ребрам с такой силой, что они чудом не сломались.
Я осторожно наклоняюсь и открываю сумку, чтобы заглянуть внутрь, и вижу книгу и охлаждающую банку. Должно быть, она взяла книгу в библиотеке.
Из Подземного города.
Я не открываю банку, точно зная, что в ней. Последний ингредиент, необходимый ей, чтобы прикрепить алмазную накладку к моему зубу… Накладку, которую она сделала, чтобы защитить меня.
Я перестаю дышать.
Тянусь за кинжалом, который Эсси, должно быть, вытащила из своего живота. Кинжалом, который сделал это с ней.
Забрал ее у меня.
Я уже собираюсь вложить его в ножны рядом со своим собственным, когда что-то привлекает мое внимание ― и я провожу рукой по плоской поверхности лезвия.
Каждая клеточка моего тела замирает, а кровь Эсси превращается в набор кровавых букв:
Послание. Мне.
От Рекка Жароса.
Клинок выскальзывает из моей руки. Падает на землю.
Он нашел меня. Узнал, где я живу. Убил Эсси, чтобы выманить меня.
Каким-то образом.
Значит, это моя вина, что она отправилась в Подземный город. По моей вине она получила ножевое ранение, а затем вернулась домой, вместо того чтобы пойти к целителю плоти, где ей могли бы помочь. Я виновата, что она истекла кровью на диване, пока не перестала двигаться. Я виновата, что она горит… Что она мертва.
Гортанный стон вырывается на свободу, уничтожая меня изнутри. Осознание наваливается мне на грудь, вспарывает меня, затем засовывает свою пасть внутрь и пережевывает мои легкие. Мое сердце.
Мою душу.
Мое лицо разрушается, плечи, позвоночник.
Колени.
Я оседаю на землю, сдуваясь так же быстро, как и моя разрушающаяся решимость, раздавленная тяжестью удушающего чувства вины. Я уверена, что мне разрывают грудную клетку длинными зазубренными лезвиями.
Снова.
Я вздрагиваю от каждого мучительного пореза, мой взгляд падает на залитые кровью руки, которыми я вывела Эсси из темных недр Подземного города ― я была уверена, что смогу подарить ей лучшую жизнь.
Я обещала, что буду оберегать ее. Вместо этого я уложила ее в могилу. И я…
Я…
Я не могу этого сделать. Я, черт возьми, больше так не могу.
Что-то внутри меня ломается, и гулкий звук сотрясает меня изнутри, мои кости смещаются от удара. Оглушительный треск раздается глубоко под ребрами, а затем резкий взрыв пронзает меня насквозь, разбивая внутренности на тысячу ледяных осколков.
Температура тела падает так быстро, что я слышу, как замедляется биение моего сердца, словно оно борется с моей ставшей вязкой кровью, качая ее все медленнее и медленнее.
