Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)
Его нет.
Каждый раз, когда я заворачиваю за угол и обнаруживаю, что коридор пуст, на меня наваливается еще один камень унижения, которыми я наполняю свои удары.
Вейя говорит, что я становлюсь сильнее. Если это то, что я получаю, пытаясь избавиться от своего чувства, я приму это.
ГЛАВА 64
Забившись в один из самых тихих ветровых тоннелей, я просовываю голову в дыру в стене и заглядываю в мусоропровод, морщась от кислой вони, доносящейся из логова трогга.
Я вздыхаю, откидываю голову назад и начинаю разматывать веревку, предварительно прикрепив большой металлический крюк на краю желоба. Я бросаю веревку в дыру, надеясь, что она достаточно длинная, чтобы дотянуться до верхушки кучи мусора, с которой я вот-вот познакомлюсь поближе.
– Вейя, знаешь что? ― бормочу я про себя. ― Ты чудесная, но на этот раз ты действительно облажалась.
В будущем я намерена принимать гораздо более взвешенные решения. Желательно такие, которые не приведут меня в один из мусоропроводов Гора, где я буду готовиться к беседе с существом, гнездящимся где-то на вершине пищевой цепочки.
Вздохнув еще раз, я дергаю за веревку, затем забираюсь в дыру ногами вперед, медленно спускаясь по длинному горлу желоба навстречу голубому сиянию, исходящему снизу. Теплый воздух наполняется вонью сгнивших и протухших продуктов, и меня начинает поташнивать.
Если меня вырвет прямо на кожаную одежду, трогг не воспримет меня всерьез.
Я сглатываю подступивший комок желчи и откидываю голову назад, пытаясь сдержаться.
В следующий раз, когда жизнь подкинет мне волшебный браслет, я просто положу его в свою шкатулку.
Где бы она ни находилась.
Достигнув отверстия, я спускаюсь еще ниже, зависая в воздухе над кучей вонючего мусора.
– Чтоб меня, ― бормочу я, обводя взглядом огромную пещеру и потолок, покрытый осколками сталактитов. С их конических кончиков свисают длинные, голубые нити, с которых капает вода, они тянутся по потолку, как паутина, ярко освещая отбросы. Горы мусора.
Я приподнимаю бровь, замечая, что здесь есть отдельные, отсортированные кучи вещей ― старых стульев, одежды, обуви, тарелок, стекла…
Всего.
В моей спальне трогг сотворил бы чудо.
Мое внимание привлекает переливающаяся куча вдалеке. Стопка сверкающих вещиц.
Может, мне и не придется встречаться с троггом. Я просто проведу остаток жизни, перебирая эту кучу. Молча. Питаясь отбросами, чтобы не умереть от голода.
Я вздыхаю.
Мой план провалился, и я умру ужасной смертью.
Сверху доносится глухой стук, и я поднимаю взгляд, с ужасом осознавая, что в данный момент что-то стремительно падает по желобу надо мной. Почти заброшенный желоб. Середина сна.
Возможно, мертвое тело.
Застонав, я ослабляю хватку на веревке и падаю в кучу мусора. Столкнувшись с шумной, грязной насыпью, я перекатываюсь вбок, падая на землю, одновременно покрываясь маслянистой жидкостью, которую отказываюсь идентифицировать.
Я сползаю на землю, стряхиваю кожуру с туники и яичную скорлупу с волос, и аккуратно иду по узкой тропинке, проложенной между кучами мусора, направляясь в сторону сверкающей груды сокровищ, которую я заметила вдалеке.
И тут до меня доносятся звуки жевания. Хлюпающие, хрустящие, чавкающие, от которых меня пробирает до костей.
Я замираю на мгновение, прислушиваюсь, а затем, на цыпочках, подхожу ближе к куче сломанных стульев и заглядываю за ее край.
У меня кровь стынет в венах.
В гнезде ветхого мусора сидит бархатный трогг ― поджав костлявые колени к заостренным ушам, она подносит к безгубому рту обломок стула, обхватывает его пастью и откусывает. Снова раздается треск, вторая пара рук приглаживает ее жирные волосы, которые ниспадают на ее костлявое тело, обвиваясь вокруг ее конечностей, как гнездо.
Мгновение все, что я могу делать, это смотреть. Совершенно завороженная.
Она, должно быть, в три раза больше меня, ее голубая бархатистая кожа так не сочетается с дырами в четырёх ладонях. Круглые отверстия в плоти светятся тем же флуоресцентным светом, что и нити, протянувшиеся по потолку.
Ее многочисленные черные глаза-бусинки прищуриваются, глядя на спинку стула, прежде чем она отправляет остаток в рот, постанывая от удовольствия.
Что-то блестящее мелькает в моем периферийном зрении, и взгляд находит серебряный, инкрустированный драгоценными камнями браслет, венчающий ее голову, как крошечная корона. Мой серебряный, инкрустированный драгоценными камнями браслет.
Проклятье.
Похоже, он нравится ей больше, чем мне. Она определенно больше заботится о нем.
Определенно, меня съедят.
Вздохнув, я беру из кучи трехногий стул, тащу его по грубому каменному полу, удивительно чистому, если не считать странных пятен флуоресцирующей слизи, и выхожу на небольшой участок пустого пространства перед гнездом трогга из волос и мусора.
Существо замирает, осколок керамики останавливается на полпути к ее рту.
Я ставлю стул и усаживаюсь на него, а трогг склоняет голову набок, опуская осколок, и ее многочисленные глаза моргают, глядя на меня.
– Ты храбрая маленькая крошка, предлагаешь мне себя, как закуску перед сном?
Внутренне я дрожу так сильно, что, клянусь, у меня кости трещат.
– У тебя есть то, что раньше принадлежало мне, ― говорю я, небрежно пожимая плечами.
Глаза-бусинки еще больше прищуриваются.
– И что же?
– Мой браслет. ― Я указываю туда, где он покоится на ее голове, на пряди волос, закрученные вокруг него и удерживающие его на месте. ― Я хочу его вернуть.
Она издает пронзительный смешок, который обрывается так же внезапно, как и начался, и окидывает меня хищным взглядом. ― Такая властная малышка… Полагаю, совсем немного.
– Прошу прощения. Я бы хотела получить его обратно, пожалуйста.
– Это лакомый кусочек. ― Она поднимает руку, ее узловатые пальцы напоминают мне сталактиты, свисающие с потолка.
Воцаряется тишина, пока она снимает украшение с головы, освобождая по одной засаленной пряди за раз, мое сердце бьется сильно и быстро.
Неужели все может быть так просто?
– Знаешь, ― говорит она своим странным, скрипучим голосом, от которого я снова вздрагиваю всем телом, ― у вещей есть воспоминания.
– Правда?
Притвориться заинтересованной очень сложно, когда я занята тем, что молча умоляю ее не подбрасывать серебряный браслет в воздух и не проглатывать его.
Она кивает, вешает браслет на кончик острого ногтя, подносит его к своему плоскому щелевидному носу, и все ее веки тяжелеют, когда она глубоко вдыхает аромат.
Внутренне я вздрагиваю, начиная понимать, к чему все идет.
– Вкусно пахнет, не так ли?
– Умная, сообразительная малышка.
Я и правда умная. Большую часть времени. Но вся эта ситуация пробила брешь в моей броне.
Вытянув руку, она вставляет большой и указательный пальцы в одну из зияющих отверстий в ладони. Зажимая их, она извлекает флуоресцентную нить, которая выделяет густой клейкий секрет, отчего меня тошнит.
– Чем богаче воспоминания, тем больше этого я делаю.
– Понятно…
Она продолжает тянуть, пока на земле перед ней не собирается длинная нить вещества, отбрасывающий свет на ее острый подбородок.
Последняя часть выскальзывает из отверстия в ее ладони и падает перед ней.
– Разве мой дворец не прекрасен? ― хвалится она, широко раскидывая руки.
Я поднимаю взгляд к потолку, по-новому оценивая пространство, а по щеке стекает капля липкой влаги, как я подозреваю, от недавно натянутой нити.
Приходится прилагать усилия, чтобы не выблевать кишки на пол.
– Очень красиво. Жаль, что я не умею так делать.
Чертовски рада, что не умею.
– Вот это, ― говорит она, постукивая ногтем по моему инкрустированному драгоценными камнями браслету. ― Я берегла его для особого случая. ― Она подносит его к носу, долго вдыхает призрачный аромат и стонет. ― Я чувствую, что это будет вкусно.
Прискорбно. Я надеялась, что мне не придется расставаться с тем, что сейчас лежит у меня в кармане.
Я тянусь туда и вытаскиваю шнурок из плетеной кожи колка с кругом из черной драконьей чешуи, на котором вырезана зубастая морда злобного саберсайта Паха.
– Как насчет обмена?
Голова трогга так резко поворачивается в сторону, что, кажется, даже хрустнула кость.
– Обмен, говоришь? Что это моя крошка держит в своей тонкой ручке?
– Это мальмер Махи, ― говорю я, покачивая им перед собой. ― Подаренный моим Пахом, покойным королем Остерном Вейгором.
– И как ты… получила его? Неужели моя крошка украла его? ― Она втягивает воздух. ― Пахнет краденым…
– Так и есть. Я украла его из спальни Паха, когда мне было семнадцать.
Подумала, что если он заметит, то его ненависть ко мне будет хоть немного оправдана.
Но он не заметил.
Голова трогга поворачивается в другую сторону, и это движение выглядит настолько неестественно, что я в равной степени испытываю как отвращение, так и беспокойство за ее безопасность. Она снова долго и разборчиво нюхает, и я решаю, что ее легкие должны быть больше, чем можно предположить по ее миниатюрному телу.
– Это вкуснее, крошка. ― Она размахивает браслетом, и ее лицо расплывается в самой ужасающей улыбке, которую я когда-либо видела. ― Прости.
Я стискиваю зубы, удивляясь, что они не крошатся.
– Можешь оставить себе цепочку от браслета. Мне она не нужна.
Надеюсь.
Ее грудь сотрясается от пронзительного крика, который медленно стихает, прежде чем она окидывает меня ликующим взглядом.
– Договорились.
Меня охватывает теплая, острая волна облегчения.
Она снимает цепочку и бросает мне браслет. Я ловлю его, и мой трехногий стул падает на пол, больше не удерживаемый в вертикальном положении моим весом.
Я бросаю ей мальмер, и она ловит его за шнурок, подвешивает к запястью, а затем отправляет крошечную цепочку в рот, как песчинку. Раздается громкий хруст, и я представляю, как трещат зубы. Ее глаза так широко распахиваются, что, кажется, могут выскочить из орбит и исторгнуть целую кучу дерьмовых воспоминаний возле ее гнезда.
Она замолкает на полуслове, издавая еще один пронзительный смешок.
– О… да ты маленькая шалунья, не так ли?
По моим венам пробегает холодок.
Я надеваю браслет на запястье.
– Не помню, чтобы я его использовала. Просто помню, для чего он предназначен.
– Интересно, ― бормочет она, а затем еще раз встряхивает головой, продолжая жевать.
Хрум.
Хрум.
Хрум.
– Хочет ли моя малышка узнать его секреты?
– Пас, ― говорю я, наблюдая, как она вытягивает нить из своей правой ладони ― намного ярче, чем любая другая, протянутая через потолок пещеры. ― Определенно пас.
– Такие милые, прелестные секреты, ― мурлычет она, и ее слова действуют мне на нервы.
Думаю, мне пора убираться отсюда.
Стряхнув напряжение, сковывающее спину, я возвращаю стул обратно и с сомнением смотрю на нее.
– Ты же не собираешься съесть меня, когда я буду уходить?
Трудно сказать с уверенностью, но, по-моему, она хмурится.
– Конечно, нет, маленькая крошка. Я не ем тех, с кем заключаю сделки.
Только тех, с кем не договариваюсь.
– И со сколькими же ты заключила сделки?
Все еще вытягивая яркую нить из ладони, она потирает подбородок свободной рукой, похоже, надолго задумавшись.
– С шестью, ― объявляет она, подносит к носу мальмер Паха и делает еще один глубокий вдох. ― Включая тебя.
– Точно. ― Я бросаю взгляд на неуклонно растущую кучу нитей, светящихся ярче, чем яйцо мунплюма. ― Повезло мне.
Я машу ей рукой, но она, похоже, не замечает этого, слишком поглощенная своим занятием. А может, замечает и ей просто все равно?
Скорее всего, последнее.
Я обхожу кучи мусора, на руке тяжелый браслет, который я когда-то выиграла у одной немного сумасшедшей чтицы разума, утверждавшей, что она умеет говорить на языке Эфира.
Что она досконально изучила Книгу Войда и знает секрет нашего ничтожного существования.
Она сказала, что браслет послужит мне двумя способами. Оба будут болезненными, но необходимыми.
Первого я не помню, поэтому не могу судить об этом.
Наверное, не захочу вспоминать и второй.
ГЛАВА 65
Он вернулся.
Он не объяснил, почему ушел, а я не спросила и не призналась, как сильно я по нему скучала.
Слишком сильно.
Как будто у меня сломалось одно из ребер, оставив боль прямо над сердцем.
У него был свежий шрам на руке ― той самой, которую он использовал для игры на струнах. А еще на нем было ожерелье. Длинный плетеный шнур из кожи, на котором висел круглый кулон. Серебристый мунплюм и красновато-черный саберсайт, сплетенные вместе, их неровные и стремительные части плотно прилегали друг к другу.
Насколько я знаю, только у одного саберсайта серебристая чешуя, и живет она в Гондраге. Никому не удавалось подобраться к ней настолько близко, чтобы забраться на спину и попытаться приручить ее, и, честно говоря, я надеюсь, что им это никогда не удастся.
Я ела в тишине, наблюдая за тем, как Каан играет на своем инструменте, а на его груди гордо висел кулон… Вызывая мое любопытство.
Мне хотелось прикоснуться к нему. Взвесить его на ладони. Спросить, откуда он взялся. Все то, что меня совершенно не касалось.
Если он и заметил, что я смотрю на него, то не подал виду и даже не оторвал взгляда от своих струн – впрочем, он никогда этого не делал.
Обычно.
Когда он стал наигрывать «Песню тихого солнца», я закрыла глаза и запела, растворяясь в мелодии и его уверенном, успокаивающем присутствии. Поэтому, когда песня закончилась и я открыла глаза, я совершенно не ожидала увидеть, что он смотрит на меня.
Долгое мгновение мы сидели, глядя друг на друга, и невысказанные истины проносились между нами, более ощутимые, чем звуки его аккордов.
Что-то, чего я никогда раньше не чувствовала, трепетало у меня в животе и поднималось к груди. Как будто у меня под ребрами в клетке порхала огнёвка, осыпала меня своей пыльцой и освещала изнутри.
Меня потянуло к нему, словно я попала в течение, бороться с которым не было никакого желания, и я встала.
Подошла ближе.
Он застыл как вкопанный, когда я сняла вуаль и подошла ближе, так отчаянно желая узнать, каковы на ощупь его губы. Были ли они мягкими и теплыми, как я их себе представляла.
Я прикоснулась к нему – легко, как перышко.
Это было едва заметное касание, но оно пробило брешь в моем восприятии мира и обнажило суть совершенно новой версии существования… Более яркой.
Более счастливой.
Мне хотелось остаться здесь навсегда, застыть в этой тихой и в то же время громкой прелюдии, сердце колотилось так сильно и быстро, что, казалось, моя грудная клетка вот-вот лопнет.
Я знала, что это неправильно. Что я нарушаю тысячу правил. Но как что-то настолько неправильное может казаться таким чертовски правильным?
Он обнял мое лицо с такой нежностью, словно держал в руках драконье яйцо, и я прижалась к его ладони. В этом было столько утешения, что мне захотелось остаться там.
Навсегда.
Потом он спросил, чего я хочу, и я сказала ему свою правду. Одно слово из четырех букв, которое весило слишком много и уже было обещано его брату. Тебя.
Я отстранилась, сжимая в руке ключ и открывая дверь, когда он обхватил меня сзади, развернул к себе, сорвал вуаль и поцеловал с такой жадностью, что я потеряла себя.
Обрела себя.
Это был поцелуй мужчины, который хотел отдать мне все. И не взять ничего взамен. Но я все равно подарила ему все свое сердце. Поняла, что оно принадлежит ему по праву.
И так было уже некоторое время.
Я уже собиралась оттащить его в дальний угол, где лежала куча сена, к которой Слатра не проявляла никакого интереса, но тут кто-то прибежал по коридору, прося его помощи в срочном деле.
Они чуть не застали нас целующимися. На самом деле, они покраснели, увидев, что я без вуали, и, несомненно, заметили клочок ткани, зажатый в кулаке Каана, прежде чем отвернуться и извиниться за вторжение.
А мне было все равно.
Я больше не чувствовала себя Хейденом. Я чувствовала себя Аллюм, той, из кого ковалось что-то сильное, несмотря на сломанные части.
Возможно, я тоже полечу.
ГЛАВА 66
Я зевая спускаюсь по винтовой лестнице, пробираюсь сквозь заросли лиан и иду через джунгли, следуя по хорошо протоптанной тропе, которую я проложила за бесчисленные циклы, прошедшие с тех пор, как я попала сюда.
Время в этом месте течет по-другому. Оно складывается, как пергаментный жаворонок, скрывая нацарапанные секреты, которые я продолжаю прятать.
Снова.
И снова.
Тропинка выходит к небольшому ручью, вытекающему из чаши под бурлящим водопадом, и я улыбаюсь.
Бросив сумку и полотенце на каменистый берег, я раздеваюсь и осторожно захожу в прохладную воду с куском фиолетового мыла из болотной ягоды и пемзой, которую я нашла на галечном берегу Лоффа. Я стираю свою одежду, моюсь сама, затем намыливаю волосы и ополаскиваю их под струями воды, нанося масло на тяжелые пряди по всей длине, и оставляю их распущенными стекать и сохнуть. Я выжимаю одежду, развешиваю ее на низко свисающей виноградной лозе, затем обвязываю полотенце вокруг тела и укладываю все свои вещи в сетчатую сумку, которую я купила в одном из рыночных ларьков Домма.
Возвращаясь назад по джунглям, я останавливаюсь, чтобы собрать горсть черных ягод с дикого кустарника, растущего у подножия деревьев, и складываю их в тканевый мешочек. Я собираю в подлеске упавшие орехи и медную дыню, которую прижимаю к себе, пока иду к жилищу.
Напевая веселую мелодию, я поднимаюсь по лестнице и высыпаю добычу в большую глиняную тарелку, промываю ягоды, раскалываю орехи, нарезаю дыню сочными дольками и раскладываю на блюде. Я ставлю свое блюдо на стол рядом с терракотовой кружкой с водой и сажусь, собираясь откусить кусочек дыни, когда мой взгляд падает на полку.
На дневник, который я приобрела в «Изогнутом пере».
Я встаю и иду к нему, протягиваю руку и беру с полки, обвожу взглядом мунплюма, выбитого на обложке. Мой взгляд находит старое перо, с которого я смахнула пыль несколько циклов Авроры назад, затем чернильницу.
Пожав плечами, я переношу все три предмета на стол, кладу их рядом со своим обедом и открываю дневник, охваченная странным желанием… писать.
Никогда раньше я не испытывала желания вести дневник. Но это место творит со мной странные, необъяснимые вещи, и по большей части я иду у него на поводу. Исследую эти странные порывы в этом тихом месте, где нет посторонних глаз. Нет лишних ушей.
Никаких приказов.
Вначале я называла это экспериментом. Теперь я смотрю на это немного по-другому.
Думаю, я учусь существовать без оков и ожиданий. Без боли и парализующего страха потери, которые отделяют мою голову от сердца.
Думаю, я учусь тому, что значит жить.
Фэллон гордилась бы мной.
В основном.
Я веду пером, останавливаясь, чтобы положить в рот болотную ягоду, и терпкая сладость взрывается на моих вкусовых рецепторах, пока я записываю свои мысли на пергаменте, и слова текут легче, чем я ожидала…
Я пыталась уйти.
Творцы, я правда пыталась.
Но каждый раз, когда я собирала свои вещи и отправлялась в путь с намерением найти молтенмау, чтобы пересечь равнины и свернуть шею Рекку Жаросу, я возвращалась с новыми полотенцами.
Простынями.
Швейным набором, чтобы починить испорченный тюфяк.
Железным кольцом, чтобы не плакать под дождем.
Отрезками ткани и ножницами, чтобы сшить новые занавески, а потом с рулоном шкуры колка, которой я обтянула стулья и сиденья, потому что, видимо, теперь я ― мастер на все руки.
Эсси гордилась бы мной. Я просто… сбита с толку. Словно околдована.
Может быть, немного сошла с ума.
Может быть, не немного?
Я не знаю, как справиться с этой странной частью меня, которая, кажется, полна решимости вдохнуть новую жизнь в этот маленький заброшенный дом. Та самая часть, которая, кажется, не может избавиться от этого чувства принадлежности, которое я никогда не испытывала раньше.
Ни разу.
Здесь я одинока как никогда, полностью отрезана от остального мира. И в то же время все наоборот.
Мне трудно отвернуться от той версии себя, которая была счастлива в этих стенах, ― это как наблюдать за медленно развивающейся трагедией, которая тянется в таком тягучем темпе, что ты никогда не доберешься до самой болезненной части.
Я существую где-то между. В пузыре страсти и радужных надежд, упиваясь тем головокружительным чувством, что трепещет у меня в животе каждый раз, когда я вижу вспышку воспоминаний о них.
Эллюин и Каан.
По мере того, как проходят циклы, я постепенно прихожу к неприятному осознанию того, что Каан влюбился в далекую, ушедшую в прошлое версию меня, которая, вероятно, была мягче.
Добрее.
Ту версия меня, которая была достаточно смелой ― или, возможно, достаточно глупой, ― чтобы любить.
Я знаю, что это опасно. Я провела свою жизнь в ловушке, голодая, а теперь я ― прожорливый беглец, пожирающий обрывки счастья, которое принадлежало кому-то другому. Потому что это был кто-то другой.
Это определенно была не я.
Назовите это болезненным любопытством, но какая-то часть меня отчаянно хочет узнать, что заставило меня покинуть это место, в то время как все остальные уверены, что я никогда не захочу получить ответ на этот ядовитый вопрос. Даже жажда крови Рекка Жароса не может оторвать меня от этого очага счастья прямо сейчас, но я почему-то ушла когда-то. Какимто образом я потеряла его.
Потеряла себя.
Потеряла дракона, который, видимо, любила меня настолько, что унесла с собой в небо и свернулась вокруг меня, превратившись в надгробный камень для нас обоих.
Трудно облечь это в форму, которая не заставила бы меня задохнуться. Под каким бы углом я ни смотрела, мне кажется, что я вижу лишь маленькую округлую вершину чего-то слишком большого и тяжелого, чтобы вынести.
Интуиция подсказывает мне, что я буду не в состоянии справиться со всей этой печалью, поэтому я пришла к решению. Теперь мне просто нужно набраться смелости, чтобы сделать это.
Чтобы отпустить это. Навсегда.
Но не сейчас…
Я еще не закончила мечтать.
ГЛАВА 67
Я стремительно иду по коридору, вытирая пот с глаз тыльной стороной ладони, заворачиваю за угол и вижу идущего мне навстречу Пирока без рубашки и выглядящего так, будто он только что встал со своего тюфяка при звуке рога дозорного, возвещающего о моем прибытии.
– Ты выглядишь трезвым.
Что-то в этом роде.
– Цикл только начинается, ― говорит он, шагая рядом со мной. ― Добро пожаловать.
– Я так понимаю, Вейя еще не вернулась?
Я надеялся, что, когда приземлюсь, она выбежит поприветствовать меня, как обычно. Странно, что она не выскочила с тысячей вопросов наготове и не засыпала меня ими.
Мне этого не хватает.
– Нет. В последний раз, когда я получил жаворонка, она была почти у стены, но предполагала, что несколько необходимых остановок задержат ее. Полагаю, сейчас она уже в Аритии. Может быть, даже на обратном пути.
Я хмыкаю, не желая ничего знать об этих остановках, о которых он говорит.
– Почему от тебя пахнет серой?
– Отвез Грима в Гондраг, ― бормочу я, когда мы сворачиваем за очередной угол.
– Что?
– Высадил его жалкую задницу у хижины для вылупления, чтобы он мог попытаться украсть яйцо у Великого Серебряного саберсайта.
Наступает недолгая пауза, когда двое дозорных, охраняющих мой кабинет, при виде меня ударяют копьями о землю, распахивая двери.
– Он умрет там, ― бормочет Пирок. ― И даже не попрощался. Что за хрень?
Я не утруждаю себя ответом.
У меня было много времени, чтобы справиться с этими эмоциями, и сейчас я нахожусь достаточно близко к принятию, чтобы мне больше не хотелось пробить кулаком стену или пнуть себя за то, что позволил ему убедить меня оставить его там. Говорящего мне, что сделает это сам или не сделает вообще.
Я понимаю. Совершить набег на гнездо или очаровать уже взрослого зверя ― это глубоко личное путешествие для тех, кто делает это по правильным причинам…
Но все равно раздражает.
Я вхожу в свой кабинет ― огромное пространство пустует, если не считать каменного стола и двух кожаных кресел, выглядящих точно так же, как я их оставил.
Подойдя к шторам в глубине комнаты, я раздвигаю их, открывая вид на
Лофф и заливая комнату ярким светом. Освещая обугленные пятна на стенах.
Это единственное украшение, которого заслуживает эта комната.
Я вспоминаю полки, которые раньше украшали эти стены, уставленные памятными вещами времен правления Паха. Вспоминаю, как приятно было смотреть, как все это горит после того, как я ворвался в Цитадель, все еще забрызганный кровью, с его головой, свисающей с моего кулака.
Он вложил слишком много сил в это пространство и недостаточно в то, чтобы стать достойным Пахом для Вейи.
Для меня.
Теперь эта комната напоминает пустую грудную клетку, и я бы не хотел, чтобы было иначе. Если бы я сделал что-то большее, то выказал бы почтение его памяти, которого он не заслуживает.
– Я видел, как Грим нес покрытые рунами ботинки в свою спальню, ― размышляет Пирок, устраиваясь в кожаном кресле напротив моего. ― Теперь это обретает смысл.
Да, это так.
Я бросаю седельные сумки на пол, вытираю лицо руками и поворачиваюсь к столу.
– И что теперь?
– Если он вернется в хижину, то пошлет жаворонка, чтобы кто-нибудь из нас забрал его, ― говорю я, тяжело опускаясь в кресло.
Почувствовав запах своей рубашки, я хмурюсь и поднимаю воротник, вдыхая запах пота, серы и пепла.
Определенно, мне нужно принять ванну. И поесть. И поспать ― желательно в постели, а не на песке или грязи, укрывшись лишь крылом Райгана, чтобы меня не растерзали хищники. Если честно, я думаю, он с радостью остался бы на севере навсегда, наслаждаясь теплом и огромным количеством тварей, которые пытались проскользнуть мимо него и схватить меня, пока я спал.
Я уверен, что он подрос.
– Забрать его и только что вылупившегося дракончика, ― говорит Пирок.
– Не будем забегать вперед. ― Я лезу в карман, выуживая оттуда всех пергаментных жаворонков, которые слетались ко мне на протяжении последних тридцати снов, пока я отсутствовал. ― Одно дело ― украсть яйцо. А вот дождаться вылупления ― совсем другое.
Я вываливаю на стол около пятидесяти смятых жаворонков и, сжав переносицу, смотрю на них.
– Похоже, ты не справляешься с бумажной работой.
– Еще раз, за что я тебе плачу?
– Уж точно не за это, ― хмыкает он.
Я приподнимаю бровь в ожидании. Искренне любопытствуя. Все, что он делает, ― это пьет медовуху.
– Чтобы я сидел сложа руки и выглядел красиво, ― наконец говорит он, одаривая меня улыбкой. ― Роан ― полезный брат, помнишь? У него мозги, у меня волосы. И сердечность. И я чертовски хорошо владею языком… ― Понял.
Его улыбка становится шире, и он закидывает ногу на ногу, поигрывая пирсингом в нижней губе. Он даже не пытается помочь мне разобраться с корреспонденцией.
Я вздыхаю, тянусь через стол к стопке заранее подготовленных квадратиков пергамента и своему черному перу, расправляю один из жаворонков и пролистываю записку, морщась, когда вижу дату.
Бедняга Кроув уже больше двадцати циклов ждет, когда его квота на добычу крабов будет окончательно утверждена.
Я беру перо и начинаю выводить извинения.
– Кстати, Роан вернулся?
– Нет.
Я качаю головой.
Может, отправлю кого-нибудь проверить его. Убедиться, что с ним все в порядке.
– Так… ты собираешься спросить о ней?
У меня кровь стынет в венах, этот дурацкий орган в груди упирается в ребро.
– Нет, ― выдавливаю я, снова обмакиваю перо в чернила и продолжаю писать ответ.
– Она все еще здесь.
Я останавливаюсь, закрываю глаза и снова вздыхаю. Медленно опускаю перо на стол, откидываюсь в кресле, скрещиваю руки на груди и уделяю Пироку все свое внимание. Жду, когда он продолжит.
– Я видел ее на рынке.
Я вздергиваю бровь.
– О?
Он кивает.
– Покупает всякое дерьмо.
Я смотрю на него, ожидая продолжения. Но он молчит.
– Ну, и что за дерьмо?
Он закатывает глаза, как будто это возмутительный вопрос, но это не так.
Не для органа в моей груди, который слишком мягкий для своего блага.
Пирок начинает загибать пальцы.
– Кожа, мыло, припарки, полотенца. Она зашла в «Изогнутое перо» и ждала снаружи, пока парнишка забрал мешок чего-то для нее, но я не могу сказать чего, потому что не вижу сквозь кожу. Еще она купила мешок перьев у местного птицевода, но это могло быть и зерно. ― Он пожимает плечами. ― Я старался держаться на расстоянии.
Я хмурюсь, мой взгляд падает на кучу жаворонков, пока я обдумываю его слова. Складывается впечатление, что она обустраивается, а не готовится к отъезду. Что не имеет смысла. Разве что она… что-то вспоминает. Возможно, у нее формируется новая привязанность к этому месту.
При этой мысли у меня щемит в груди, и я с трудом сдерживаю стон, когда снова тру лицо ― мне отчаянно нужна ванна и, возможно, стена, о которую можно побиться головой.
– Ты примешь участие в праздновании Великого шторма? ― спрашивает Пирок, и я наклоняюсь вперед, возвращаясь к разворачиванию остальных скомканных жаворонков.
– Я, конечно, буду поднимать платформы.
– Я имею в виду сам фестиваль.
Я вздергиваю бровь, протягивая ему половину стопки.
– А я когда-нибудь это делал?
Он по-прежнему не делает попытки помочь, вместо этого, прищурившись, смотрит на меня.
– Ты действительно думаешь, что сейчас подходящее время, чтобы превратиться в упрямого придурка?
Идеальное время, на самом деле.
– Последний раз, когда я видел ее живой, был во время Великого шторма, который мы провели вместе. ― Я разворачиваю еще одного жаворонка и бросаю его в кучу. ― Мы провели вместе сон, а на следующий день я улетел помогать восстанавливать деревню. В следующий раз я увидел Эллюин, когда ее безвольное тело уносил в небо скорбящий дракон, ― рычу я, шлепая еще одного жаворонка на эту чертову кучу. ― Так что нет, идея пригласить ее на праздник Великого шторма не вызывает у меня восторга, и я не стану извиняться за это.
– Может, в этот раз все будет иначе?
Я усмехаюсь – тихо и невесело.
– Может, она сможет что-то сделать с моим сердцем? Безусловно. Она прекрасно управляется со своими ножами. Как раз найдет им применение.
Пирок вздыхает и бьет кулаком по подлокотнику кресла.
– Слушай, все, что я знаю, ― это то, что она спрашивала одного торговца, не видел ли он короля. Поступай с этой информацией как хочешь, ― бормочет он, затем встает и идет к двери.
Я хмурюсь.
– Куда ты идешь?
– Хочу напиться в покоях Грима и разобрать его коллекцию кинжалов, ― бурчит он, выходя из кабинета. ― Потому что он, вероятно, уже мертв, этот засранец.
Звук его шагов стихает, и я запрокидываю голову, уставившись в потолок.
Черт… черт.
Оставив жаворонков, я поднимаюсь и направляюсь к балконным дверям, распахиваю их настежь и выхожу под яркие солнечные лучи, откуда открывается вид на Домм и Лофф.
Западный мыс.
Я подхожу к увитой виноградом балюстраде, опираюсь на нее локтями, и мое сердце замирает, когда я вижу вдалеке какой-то силуэт ― прямо там, где вода бьется о каменистый берег. Нахмурившись, я возвращаюсь в свой кабинет и беру со стола подзорную трубу, затем возвращаюсь на балкон и растягиваю ее, прикладываю к глазу и направляю в сторону фигуры.
