Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)
– Самое поганое, что я тебе действительно верю, ― бормочет он, и я посылаю ему злобную улыбку, которая через мгновение исчезает.
Я снова бросаю кости, беру хьюлинга и с бесстрастным лицом говорю:
– Эллюин вела дневник, знаешь ли. Однажды я застала ее за тем, как она засовывала его в щель в стене. В комнате, где она сейчас спит.
– И при чем тут это? ― спрашивает Пирок, наливая себе бокал, пока я раздумываю, на что его обменять.
– Никогда раньше это не казалось мне важным. ― Я пожимаю плечами, кладя хаггина лицом вниз на пустое место на доске. ― Теперь да.
– Ладно, ну… и где же он? ― Он опускает кости в чашу и выкидывает семерку, но тут же сбрасывает карту, которая ему выпадает, и оставляет ее на доске лицевой стороной вниз.
– Думаю, она увезла его с собой в Аритию, ― бормочу я, выкидывая двойку, и на этот раз вытягиваю молтенмау.
Похоже, удача лижет мне задницу.
– Более ста фаз назад, ― говорит он с очевидным сарказмом, который я, конечно, не оцениваю. ― Наверное, он уже превратился в пыль.
– Там холодно. ― Я смотрю на него поверх веера карт, когда кладу флоти на пустое место лицом вниз. ― Идеальные условия для хранения.
Он смотрит на меня как на сумасшедшую, что, как мы оба знаем, далеко не так.
– Думаешь, ты сможешь навестить Тирота и не отрубить ему голову, втянув своего единственного достойного брата в войну, которая будет обречена с самого начала? – Он швыряет карту на доску, и я хмурюсь, глядя на вороватого вуто, который смотрит на меня с лица карты.
Мило. Он думает, что ему это поможет.
– Я не настолько безответственная. ― Я протягиваю руку вперед, чтобы он мог вслепую вытащить любую карту, которую захочет, и ухмыляюсь, когда он выхватывает туманного слизня.
– А ты невероятно крут в этой игре.
Он хмуро смотрит на карту и рычит, размещая в своем веере.
– Я ненавижу играть с тобой. Я наблюдал за твоей игрой раньше. Обычно ты расставляешь карты справа налево.
– Именно поэтому сейчас я делаю это слева направо, ― говорю я, осушаю свой бокал и ставлю его на стол. ― Скрипи.
― Уже?
– Хочешь, чтобы я сказала это громче?
– Нет, ― бормочет он, швыряя саберсайта, которого я бью своим мунплюмом, и все цвета покидают его карту, словно саберсайт только что погиб. ― Так и знал, черт возьми.
Я выкладываю колка, но он отбивает его бархатным троггом, и выигрывает следующий круг, когда его мискунн бьет моего энту.
Вероятно, почувствовав запах приближающейся победы, он бросает думквила, которого я бью своим хьюлингом, прежде чем я выкладываю молтенмау, зная, что в колоде не осталось ничего, чем он мог бы меня побить.
– Ты проиграл. ― Я наполняю бокал и откидываюсь в кресле, делая большой глоток, бренди огнем прокатывается по моему горлу, а следующий вдох вырывается из меня с шипением сквозь стиснутые зубы. ― Я оставляю за собой право на услугу. Воспользуюсь позже.
– Я больше никогда не буду играть с тобой один на один. ― Он откидывается на спинку кресла, закидывая руку за голову. ― Все кажется не таким ужасным, когда ты обыгрываешь меня и Грима одновременно. ― Он бормочет себе под нос какое-то слово, которое вырывает язычок пламени из одного из канделябров. Он перемещается в его руку, где он вертит огонь между пальцами, словно скользкую змею.
Я поднимаю глаза к потолку, где из бронзовых, черных и красных плиток выложена морда рычащего саберсайта Паха, Грона. Он постоянно смотрит на нас сверху. Постоянно осуждает мои неблагоразумные поступки ― по крайней мере, так говорил Пах, когда узнал, что я трахаюсь с одним из смотрителей вольера после того, как отдала себя Творцам, чтобы избежать будущих Испытаний Тука.
Он считал это неподобающим. Позорным.
Постыдным.
А еще он сказал, что Маха была ба огорчена, узнав, что она умерла, рожая грязную шлюху.
Я же считала это сладкой, приносящей удовольствие местью и решила, что Маха улыбнулась бы мне, погладила по голове и сказала, что я могу трахаться с кем угодно. Или вообще ни с кем, если я этого не хочу. Трудно сказать наверняка, ведь я никогда не встречалась с ней, но она создала меня, и мне нравится думать, что все свои замечательные черты я унаследовала от нее.
И уж точно не от того засранца, который меня зачал.
– Похоже, я отправляюсь в Тень, ― бормочу я, делая еще один большой глоток своего напитка, и жидкость прожигает пряный след в моем горле, согревая желудок. ― За меня. Хочешь пойти со мной?
– Черт, нет.
– Я могу заставить тебя, ― мурлычу я, поднимая бокал над головой и закрывая один глаз, чтобы посмотреть на Грона сквозь грани ― грозный ублюдок. ― Окажи мне услугу, которую я только что выиграла.
– Ты не настолько жестока.
Он прав. Я не такая.
К сожалению.
Вздохнув, я поворачиваю бокал, еще сильнее расчленяя ужасное лицо Грона, вспоминая, как Пах приказывал ему гонять фейри по равнинам, если они чем-то ему не нравились.
Я вздрагиваю.
– Ты не собираешься подождать, пока Эллюин очнется? Заново представиться?
– Еще не решила.
Я не доверяю себе в том, что не наброшусь на нее так же, как на Каана, несмотря на непонимание и замешательство, которые я, несомненно, увижу.
То, что она сделала, во многих отношениях было совершенно непростительно.
Возможно, дневник прольет немного света на ту черную дыру, которую она пробила в моем сердце, когда ушла, не сказав мне ни слова и не оставив даже жалкой записки мужчине, которого якобы любила.
ГЛАВА 48
Я пела Слатре и дремала, прижавшись к ее пушистому хвосту, когда стражники, охранявшие вольер, внезапно открыли ворота. В дверь вошел самый большой саберсайт, которого я когда-либо видела.
Со спины зверя слез мужчина.
Высокий.
Сильный.
Красивый.
Творцы, он был прекрасен.
В его движениях было что-то такое, что заставило меня представить себе рушащуюся гору.
Он посмотрел прямо на меня глазами, похожими на тлеющие угли, и, кажется, мое сердце остановилось.
Его ноги тоже остановились.
Казалось, этот момент длился бесконечно, и я почти умоляла Слатру поднять крыло и спрятать меня. Укрыться за чем-то, чтобы перевести дыхание. Но она не сделала этого, хотя подняла голову и зарычала в сторону огромного дракона, который смотрел на нас так, словно мы находились в его спальном пространстве.
Честно говоря, возможно, так оно и было, но этот вольер ― единственный, куда Слатра смогла добраться в своем раненом состоянии.
Я не стала надевать вуаль. Мужчина уже видел мое лицо, и Эфирный камень впился в мой лоб, как болезнь, которой он и являлся.
Он вывел своего зверя из вольера, но через некоторое время вернулся без дракона.
На этот раз Слатра не зарычала.
Он тихо подошел к нам, спрашивая, что случилось с глазами Слатры, ― его голос был таким низким, хриплым и с акцентом, что я почти не понимала его слов, задаваясь вопросом, как часто он говорит. Судя по шрамам на его руках, я решила, что большую часть времени он проводит крича, а не разговаривая.
Он поинтересовался, когда я в последний раз ела. Живу ли я здесь.
Я не ответила ни на один из его вопросов. Не потому, что мне запрещено разговаривать с незнакомцами, а потому, что у меня просто не осталось на это сил.
Я устала.
Устала терять тех, кого люблю. Устала пытаться сорвать эту дурацкую диадему со своего лба, чтобы обрести силу, необходимую мне, чтобы вернуть Слатру домой и отобрать трон у придурка, который считает, что я ему принадлежу. Устала от того, что мужчины говорят со мной свысока, полагая, что они знают, что хорошо для меня и моего королевства, по которому я так скучаю, а теперь им управляет жестокий, эгоистичный, жадный мужчина, которому я бы не доверила своего злейшего врага.
Я просто… устала.
ГЛАВА 49
Язвительное слово обжигает язык, срывается с губ, безнадежность давит на меня, словно целый мир навалился на грудь. В моем сердце засела боль, которая просачивается наружу…
Протекает…
Мне кажется, я утекаю вместе с ней, тянусь к чему-то, что не могу ухватить. Вытягиваю пальцы. Отчаянно желая Зацепиться за… Что-то важное.
Что-то…
Моё.
Но я истощаюсь…
Истощаюсь…
Медленно исчезаю…
Слишком быстро. Слишком медленно.
Холодная… Пустая…
Резко сев, я пытаюсь отдышаться, хватаясь за грудь, ребра и живот.
Пытаюсь выпутаться из липких лап кошмара, который казался слишком реальным.
Слишком болезненным.
Я бью себя по лицу, открываю глаза, осматривая влажную комнату, лучи света, пробивающиеся сквозь закрытые шторы, которые, кажется, я уже видела. Где-то. Возможно, во сне. Но я больше не сплю. Я только что проснулась.
Я только что проснулась… Где я, черт возьми, нахожусь?
Я запускаю пальцы в волосы и откидываю их с лица, пытаясь собрать воедино кровавые обрывки своих разрозненных воспоминаний.
Судьбоносец…
Коленопреклоненный, неподвижный колк, из перерезанного горла которого течет кровь…
Два незнакомых мужчины кромсают друг друга, пытаясь заявить права на мое тело.
Кулак Хока врезается мне в лицо… Каан обезглавливает Хока… Каан.
Задыхаясь, я тянусь к мальмеру, тяжело свисающему с моей шеи, и сжимаю его в ладони, любуясь двумя обнимающимися драконами… Творцы. Это случилось.
Это.
Действительно.
Произошло.
– Черт, ― бормочу я, снова обводя взглядом комнату: все стены из красновато-коричневого камня, потолок выложен мозаикой черного, бронзового и темно-красного цвета. Обстановка скудная, большинство вещей соприкасаются со стеной или полом ― массивный тюфяк, два приставных столика, комод, выступающий из дальней стены, заставленный плетеными корзинами, используемыми в качестве выдвижных ящиков.
Светло. Просто. Органично.
Я опускаю взгляд вниз и вижу, что мой наряд сменился, провожу пальцами по черной шелковой сорочке, обеспечивающему мне всю скромность, на которую я могла надеяться в эту изнуряющую жару. Ободряющий знак того, что согласие принять мальмер Каана не приведет меня к жизни на спине и созерцанию сшитых шкур, пока я выращиваю некое мистическое потомство, призванное спасти мир от надвигающихся лунопадов.
Это хорошо.
Я могу с этим справиться.
Я позволяю мальмеру упасть мне на грудь, стягиваю с себя простыню и неуверенно встаю, устремив взгляд на зеркало во весь рост в золотисто-медной раме, закрепленное на стене. Я хмурюсь, глядя на свое отражение.
Черная ночная сорочка подчеркивает мои изгибы, вырез обтягивает полную грудь, подол спускается до середины бедра, обнажая мои длинные бледные ноги. Она идеально сочетается с цветом моих распущенных волос, окутывающих меня подобно шелковому покрывалу и спускающихся длинными волнистыми прядями до самых бедер.
Кто-то вымыл меня, одел и расчесал мне волосы. Не знаю, чем я заслужила такое обслуживание.
Я подхожу ближе, подношу руки к лицу и замечаю, что мои щеки порозовели от жары, а губы приобрели более насыщенный красный оттенок ― мое тело настолько не приспособлено к этой гнетущей температуре, что кажется, все мои капилляры работают сверхурочно.
Наклонив голову набок, я убираю густые пряди с лица, чтобы избавиться от тупой пульсации в виске, и провожу пальцами по безупречной коже.
Я хмурюсь еще сильнее.
Ни единого шрама, свидетельствующего о том, что меня ударили булавой по голове.
Хм.
Должно быть, Каан обратился к руни, чтобы вернуть меня к жизни. Как мило. Прекрасное обращение с пленницей, все еще закованной в железные кандалы. Не то чтобы я жаловалась. Уверена, еще один удар по черепу ― и мне пришел бы конец.
Я отворачиваюсь и уже собираюсь подойти к ставням, чтобы посмотреть, в каком уголке этого забытого Творцами мира я оказалась, как вдруг перед глазами мелькает видение, поражающее меня, как очередной удар по голове, и заставляющее почувствовать, что мир опрокидывается.
Резко падает.
Я хватаюсь за полированное зеркало, отодвигаю его в сторону, открывая нишу в камне за ним. Я просовываю туда руку и достаю книгу в кожаном переплете, которую прижимаю к груди.
Воспоминания распадаются, как крошащаяся земля, просачивающаяся сквозь щели между пальцами, и не желают собираться воедино, как бы я ни старалась собрать их вместе.
Сердце так сильно бьется в горле, что трудно дышать.
Что это было, черт возьми?
Сглотнув, я возвращаюсь взглядом к зеркалу, дрожащей рукой тянусь к раме и крепко сжимаю нее. Я сдвигаю ее вправо, и сердце выскакивает из горла, а затем ухает в живот, когда я вижу нишу. Пустую. Достаточно большую, чтобы вместить книгу, но не более того.
Моя кровь превращается в лёд…
Дверь за моей спиной хлопает, и я оборачиваюсь, выпуская зеркало из рук. Тяжелая вещь с грохотом возвращается на место, и я вижу женщину, прислонившуюся к двери и согнувшую одну ногу в кожаном ботинке. Она орудует маленьким клинком из драконьей чешуи, отрезая от круглого черного фрукта хрустящие кусочки молочного цвета, и ест их, наполняя воздух терпкой сладостью.
Кожа женщины загорелая, ее длинные волосы теплого каштанового цвета, с естественными бликами, оттеняющими ее тлеющие глаза. С одной стороны они заплетены и украшены коричневыми бусинами.
Веснушки усыпают ее нос и щеки, а шаловливое изящество ее стройной фигуры не дает отвести от нее взгляд. Она невероятно красива и излучает ауру уверенности, которая ощутима в этой маленькой и душной комнате.
– Кто ты?
– Засранка-сестра Каана, с которой лучше не связываться, ― говорит она, поднимая ресницы и окидывая меня взглядом, а затем возвращается к своему фрукту, с хрустом разрезая его сочную мякоть.
В животе у меня урчит, внутри все сжимается, глаза прищуриваются, когда я смотрю на лезвие. Я отчетливо осознаю, что у этой колючей женщины есть оружие.
А у меня его нет.
– Я тебе не нравлюсь, ― размышляю я, наклоняясь вправо и упираясь бедром в приставной столик. Она не отрывает взгляда от фрукта, пока я сжимаю подсвечник ― высокий, золотой и достаточно тяжелый, чтобы лишить кого-то сознания с минимальным усилием. Мера предосторожности. ― Ты меня даже не знаешь.
– Это спорное утверждение.
Я вскидываю бровь.
– В смысле?
Ее ресницы взлетают вверх, острый взгляд скользит по моему лицу и опускается к мальмеру, покоящемуся у меня на груди, натягивающему шелковистую ткань и подчеркивающему вырез.
– Знаешь, это кое-что значит. Ты не просто принимаешь его, а потом бросаешь в шкатулку для драгоценностей, чтобы носить с подходящим нарядом.
Звучит как шутка, потому что у меня нет нарядов.
Ее взгляд снова встречается с моим, она отрезает еще один кусочек фрукта и отправляет его в рот, пока я размышляю о том, как она смотрит на меня, ― в ее взгляде достаточно враждебности, чтобы я почувствовала себя совершенно нежеланным гостем. Возможно, если бы она увидела, как Каан отрезал Хоку голову, пока тот был еще жив, она не стала бы так беспокоиться о том, что я раню его драгоценное сердце.
– Где он?
Она глотает и отрезает еще.
– Наверное, его лечат. Он изрядно поранился, пытаясь спасти тебя от жизни на спине, с выпяченными сиськами и животом, набитым детенышем какого-то урода.
Моя вторая бровь приподнимается.
– Дай-ка угадаю, ― продолжает она, протыкает кончиком клинка светлую дольку и прислоняется бедром к двери, разглядывая меня с ног до головы и размахивая оружием, словно указкой. ― Он отвез тебя в причудливую хижину в горах, приготовил еду, а потом посмотрел на тебя так, будто любит больше жизни. И ты сбежала, упала в водопад и оказалась раздетой в толпе полуголых воинов?
Вся кровь отливает от моего лица.
– Откуда ты знаешь…
– Потому что я великолепна. А еще я преданная, но невыносимая, когда меня бесят. ― Она подносит лезвие ко рту и схватив кусочек фрукта зубами, прожевывает его. ― Я еще не решила, как вести себя с тобой.
К несчастью для нее, меня не беспокоит, нравлюсь ли я другим. Не говоря уже о том, что я так чертовски голодна, что могла бы съесть целую гору этих странных сочных фруктовых шариков, и, слушая, как она хрустит терпко пахнущей мякотью, я испытываю дикую зависть, которую изо всех сил пытаюсь укротить. Я никогда раньше не пробовала ничего подобного, но у меня уже полный рот слюны.
– Ты бы удивилась, узнав, как мало меня это беспокоит, ― бормочу я, мучаясь от очередного хрустящего кусочка, который едва не заставляет меня прыгнуть через всю комнату и вырубить эту женщину, только чтобы украсть то, что еще осталось. ― Если ты закончила ходить кругами, не стесняйся показать мне выход, чтобы я могла воспользоваться своей новообретенной свободой ― больше не быть прикованной, связанной или прибитой.
Я взмахиваю рукой, но она просто смотрит на меня, склонив голову набок, и жует свой фрукт.
– Каана воспитывали, постоянно внушая ему, что он недостаточно хорош. Он никогда не признается в этом, но, по его мнению, он не заслуживает такой чести, чтобы это было на твоей шее, ― говорит она, указывая клинком в направлении мальмера Каана.
Не думаю, что она понимает ― отчаянные времена и все такое.
Он, наверное, с нетерпением ждет, когда получит его обратно.
С язвительной улыбкой она говорит:
– Еще раз сломаешь его, и я сломаю тебя.
Она отталкивается от двери и широко распахивает ее, медленно удаляясь по коридору, пока ее последние слова впиваются в мой мозг и грызут его.
– Что значит – еще раз? ― рычу я, направляясь к двери, все еще сжимая в руках подсвечник.
Она продолжает идти, как раз заворачивая за угол в конце коридора, когда какое-то слово бесконтрольно врывается в мое горло ― мои губы выдавливают звук, как будто только благодаря мышечной памяти.
– Вейя!
Она останавливается, поворачивает голову ― медленно.
Аккуратно.
Ее широко раскрытые глаза впиваются в меня, словно соль в незаживающую рану, которая находится не на моем теле, а внутри. На участке берега моего ледяного внутреннего озера, которое уже не такое высокое, как раньше. Оно опустилось на фут, оставив кольцо из черных камней болезненно обнаженным.
Может, мне мерещится? Может, так было всегда?
– Как ты меня только что назвала?
Нахмурившись, я потираю голову, гадая, с кем я ее путаю. С кем-то, несомненно. Знаю ли я Вейю? Должна.
– Никак. Я не знаю. Уходи, у меня от тебя голова болит.
Должно быть, мое тело перешло в режим голодания, ограничивая приток крови ко всем важным частям тела.
Черт, мне нужна еда. И вода.
Она бежит обратно по коридору, ее глаза горят, как угли. Бросив на пол сердцевину фрукта, она бьет себя рукой по груди и кричит:
– Я ― Вейя. Я. Ты меня помнишь?
Мои глаза чуть не вылезают на лоб.
Только не это.
– Нет. Мой мозг просто случайно выдал это. Я никогда раньше тебя не видела, ― бормочу я и захлопываю дверь перед ее носом, задвигая засов. ― Давай поболтаем снова, когда ты научишься делиться.
Раздается звук удара ее ботинка о дерево, после чего она кричит во всю мощь своих легких:
– Я собираюсь с этим разобраться. Ты слышишь меня? Я разберусь с этим.
Она чокнутая.
– Несомненно, ты это сделаешь, ― бормочу я. ― Осторожно, не переутоми свой мозг.
Единственный ответ ― звук ее шагов, удаляющихся по коридору.
Прочь.
Я вздыхаю, бросаю подсвечник на тюфяк и подхожу к деревянным ставням, открываю их и почти слепну при этом. Я поднимаю вторую руку, чтобы защититься от яростного потока света и тепла, и глаза расширяются, когда наконец привыкают к яркому сиянию.
– Ух ты! ― шепчу я, хватаясь за грубую деревянную ручку двери передо мной, и распахивая ее. Я выхожу на небольшой каменный балкон, с которого открывается вид на цивилизацию, раскинувшуюся в широком заливе, который простирается до туманного горизонта, а его границы размыты волнами зноя. Жаль, ведь что-то в западной точке вызывает у меня интерес. Мне хочется отодвинуть слои искажений и посмотреть, что скрывается за ними.
Я смотрю прямо на раскинувшийся внизу город.
Отсюда, с высоты, здания выглядят как нагромождение валунов ржавого цвета, некоторые вымощены мозаикой, у других круглые окна, сверкающие на солнце. Светло-голубое небо усеяно сумрачными лунами саберсайтов и несколькими разноцветными лунами молтенмау, отражающимися в шелковистой бирюзовой воде, уходящей в бесконечность, и палящее солнце висит прямо над всем этим, обдавая все вокруг жаром.
Я набираю полную грудь воздуха и качаю головой…
Похоже, я добралась до Домма.
ГЛАВА 50
Порывшись в плетеных корзинах, я нахожу пару черных ботинок до колена с толстой подошвой и шнуровкой спереди. Натянув их, я обнаруживаю, что они мне впору, и тут же влюбляюсь в них.
Идеально подходят для того, чтобы прятать клинки и передвигаться бесшумно.
Из другой корзины я достаю сверток черной ткани, разворачиваю его и понимаю, что на самом деле это плащ с капюшоном.
– Ха! ― Говорю я, накидываю его и осматриваю себя в зеркале, поворачиваясь то влево, то вправо.
Это.
Просто.
Восхитительно.
Под ним все еще видна моя шелковистая сорочка, создающая эффект многослойности, и при этом плащ служит моей собственной тенью, не ограничивающей приток воздуха к телу.
Я восхищаюсь длиной до пола и расклешенными рукавами, которые опускаются почти до кончиков моих вытянутых пальцев. Удобная длина, чтобы скрыть манжет, и не выглядеть как сбежавшая из тюрьмы преступница, пока блуждаю по городу в поисках «Изогнутого пера».
В той же корзине я нахожу штаны, которые кажутся слишком маленькими, но я выдергиваю черный ремень и затягиваю его вокруг талии, убедившись, что он подходит, если застегнуть на последнюю дырочку.
Я натягиваю капюшон, снова смотрю на свое отражение и улыбаюсь.
Идеально.
Схватив подсвечник, я выбегаю из комнаты в коридор, который приводит меня в гостиную с куполообразным потолком. Я хмуро смотрю на него ― мозаичный саберсайт, который, кажется, вот-вот обдаст пламенем.
Дрожь пробирает до самых пальцев ног.
Каану нужно уволить декоратора, пока кто-нибудь не умер от сердечного приступа.
Я оглядываюсь по сторонам ― треть стены занимают стеклянные двери с затемненными стеклами, выходящие на мощеный внутренний двор с кострищем. Из массивных ваз свисают роскошные лозы, оплетающие здание и густо усеянные чернильными цветами размером с мою голову, их лепестки обращены к солнцу.
В самом помещении, несмотря на пугающую роспись на потолке, царит уютная атмосфера ― еще больше ваз, увитых лианами, которые опутывают внутренние стены, залитые солнечным светом, проникающим через многочисленные окна ― эти чернильные цветы наполняют воздух пряной сладостью.
Возле низкого каменного стола в мягких кожаных креслах сидят двое крупных мужчин. Один расположился лицом ко мне, выражение его лица скрыто за светлыми прядями, наполовину закрывающими глаза. Другой смотрит на меня через плечо, выгнув бровь, его лицо и плечи покрыты веснушками. Из-за растрепанной копны волос он выглядит так, будто только что проснулся.
У обоих в руках по вееру карт Скрипи, на столе стоят бокалы с янтарным… чем-то и блюдо с хрустящими на вид закусками.
– Люблю эту игру, ― говорю я, направляясь к столу и останавливаясь, чтобы взять закуску с блюда. Я обмакиваю ее в водоворот жидкого соуса и кладу на язык, морщась от кремовой смеси с нотками чего-то, что по вкусу очень напоминает грязь. ― Точно не мое. Что это?
– Трюфельный крем, ― хрипит рыжеволосый мужчина с сильным пирсингом. ― Мы привозим его из соседней деревни. Грибы, которые входят в его состав, трудно вырастить, поэтому они на вес золота.
Я кладу оставшуюся часть на язык и убеждаюсь, что он действительно ужасен.
– Определенно не мой любимый вкус. ― Я бросаю хрустящий кусочек чегото в рот и жую, приподняв брови. ― Вы реабилитированы. Это вкусно.
Вкус насыщенный.
Соленый.
Жирный.
Он даже хрустит на моем языке, пока я жую.
Я беру еще один.
– Что это?
– Обжаренный жир колка.
Хм.
Не самый лучший вариант, поскольку я совсем недавно наблюдала, как один из них истекал кровью, но у нищих нет роскоши выбирать.
Я прижимаю все блюдо к груди и обхватываю его закованной рукой ― той, что все еще держит украденный подсвечник. Я беру еще один кусочек жира и жую его.
– Вы ведь не против? ― спрашиваю я, указывая на блюдо.
– Не настолько, чтобы остановить тебя, ― говорит мужчина с голым торсом, его приподнятая бровь устремляется еще выше, пока почти не теряется среди непокорных локонов. ― Дать сумку для подсвечника?
Я улыбаюсь.
– Как заботливо! Да, с удовольствием возьму.
Он обменивается взглядом с молчаливым мужчиной, встает, подходит к стойке с напитками, берет тонкий хлопчатобумажный мешочек и высыпает на скамейку кучу оранжевых фруктов. Он возвращается ко мне и протягивает его. Я опускаю внутрь подсвечник, и он перекидывает ручки через мою руку.
– Спасибо. ― Я смотрю на них. ― Тебе ведь не нужно, чтобы я кого-то убила в обмен на это?
Молчание длится так долго, что я чуть не повторяю вопрос.
– А, нет. Мы откажемся, ― говорит рыжеволосый мужчина.
– Мило.
И странно. Обычно все так и происходит.
– Дайте мне знать, если передумаете. Я пытаюсь откосить от воинской повинности, но ваш король пару раз спасал мне жизнь, так что я буду рада оказать услугу. ― Я поднимаю сумку на плечо. ― Где выход?
Второй мужчина продолжает пялиться на меня так, словно я какое-то странное существо, которого он никогда раньше не видел, его лицо такое бледное, что я думаю, не заболел ли он чем-нибудь. Бедный парень. Наверное, мне лучше уйти, пока я тоже не заразилась, иначе я никогда не доберусь до стены, чтобы освежевать Рекка Жароса от члена до горла.
Рыжий указывает мне за спину.
– Туда. Восемнадцатая дверь справа ― самый быстрый путь к центру города.
Я поворачиваюсь и вижу коридор, который не заметила раньше ― в нем множество окон, сквозь которые пробиваются лучи света.
– Такой услужливый. ― Я беру еще один сухарик из блюда, прижатого к груди, и поворачиваюсь, махнув обоим мужчинам одной рукой. ― Приятно было поболтать с вами!
Всего хорошего.
Тишина преследует меня, пока я иду по коридору, поглощая жареный жир и наслаждаясь блаженством свободы.
Предположительно.
Я очнулась не в камере или пасти дракона, и не была подвешена к потолку. Никто не называл меня грязным ничтожеством и не заставлял мою боевую руку дергаться слишком сильно. Меня не повалили на пол, как только я вышла из своей комнаты, не вымазали в крови жертвенного зверя, не привязали к столбу и не принесли в жертву саберсайтам. Никто не называл меня Холу и не приказывал остаться и произвести на свет спасительное для мира потомство, за мной не следует мифическая серебристая кошка.
Я с осторожным оптимизмом полагаю, что мое короткое пребывание в Домме окажется куда менее травмирующим, чем я предполагала ранее.
***
Два здоровенных стражника с бесстрастными лицами берутся за ручки двойных дверей и распахивают их.
– Творцы, ― бормочу я, щурясь от ошеломляющего потока солнечного света. Я достаю из блюда последнюю хрустящую корочку и с хрустом разгрызаю ее, когда выхожу в липкую, пахнущую чем-то сладким жару, и набираю полные легкие воздуха.
Выдыхаю.
Свобода на вкус как жареный жир колка и слишком горячий воздух, но я никогда не была так признательна. Единственное, что может притупить мой разгоревшийся оптимизм, ― это огромный, покрытый шрамами король с глазами, как угли, который ради меня отрезал чью-то голову.
Сердце бьется, словно пытается сломать ребра. Это чувство я хочу раздавить в кулаке.
Чем быстрее я уберусь отсюда, тем лучше.
Двери захлопываются за мной, и я поворачиваюсь ― мое внимание привлекает другая группа воинов, охраняющих дверной проем на внешней стене. Я разглядываю их доспехи из драконьей чешуи, их темные волосы распущены по плечам, каждый вооружен бронзовым мечом в одной руке и деревянным копьем в другой.
Слизывая с пальцев остатки соленой приправы, я подхожу к мужчине справа, который почему-то не щурится и не потеет, несмотря на яростный солнечный свет, льющийся на его лицо.
– Не мог бы ты подержать это? ― спрашиваю я, подталкивая к нему свое пустое блюдо.
Между его бровей залегает морщина, и он бросает взгляд на кулон, висящий у меня на груди, изумленно поднимая брови. Он склоняет голову на несколько долгих мгновений, словно кланяясь, а затем поднимает взгляд на глиняное блюдо. Прочистив горло, он протягивает свой меч, который я принимаю и благодарю его, и берет блюдо в его теперь уже пустую руку.
Отступив назад, я покачиваю оружие, оценивая его баланс. Я хмурюсь, выяснив, что он мне не подходит.
– Слишком тяжелый для моей руки. ― Я кивком указываю на кинжал, пристегнутый к его бедру. ― Но я с радостью возьму его. И ножны.
После недолгой паузы стражники обмениваются взглядами, прежде чем мужчина ставит блюдо на землю вместе с копьем. Он отстегивает ножны, и я, прежде чем отдать украденный меч, сначала осматриваю кинжал.
– Приятно иметь с тобой дело, ― говорю я, подмигивая.
Он прочищает горло и возвращается в исходное положение, оставив мое блюдо на земле между ног. Я замечаю несколько бисеринок пота на его лбу.
– Небольшой вопрос. ― Я опускаю сумку с подсвечником на землю и распахиваю плащ, задирая подол сорочки, чтобы можно было пристегнуть кожаный ремешок ножен к бедру. ― Вы случайно не скармливаете местных жителей драконам? Скажем… не знаю, в гигантском, залитом кровью Колизее со столбом посередине, к которому очень неприятно быть привязанным?
Я смотрю по очереди на обоих мужчин, которые обмениваются настороженными взглядами. Они одновременно отрицательно качают головами, и мои брови взлетают вверх.
Интересно.
– А как же ваши молодые стихиали? Что с ними происходит?
– Они учатся в Академии Дрока, ― с сильным северным акцентом сообщает стражник слева, наклоняя голову.
– А пустые?
– Им дают возможность узнать, есть ли у них склонность к рунам. Если нет, они могут изучать что-то другое или пойти в подмастерья.
Подмас… что?
– Точно, ― говорю я, склонив голову набок, пока вслепую застегиваю очередную пряжку.
Двери распахиваются.
Крупный мужчина без рубашки и с огненными волосами стоит в проеме, скрестив руки и подняв брови.
– Пристаешь к стражникам?
– Весьма самонадеянно с твоей стороны.
– Твоя репутация тебя опережает. ― Он высовывает голову из двери и смотрит направо и налево, словно проверяя, все ли еще целы.
Ну, речь о стражниках, конечно.
Его изумрудный взгляд перемещается между блюдом на земле, покрасневшими щеками стражника и моим только что надетым оружием.
– Вижу, тебе уже удалось хитростью добыть оружие. Быстрая работа.
Я опускаю подол.
– Скрытый талант. А у тебя какой?
– С удовольствием трахаю всех подряд. ― Он машет рукой в сторону лестницы, ведущей в город, похожий на груду валунов. ― Пойдем.
Сердце замирает, моя хмурость возвращается.
Неужели я не так свободна, как мне казалось?
– Что я сделала, чтобы заслужить эскорт?
Он смотрит на меня, приподняв обе брови.
– Ты выглядишь как туристка, не привыкшая к жаре. Если ты собираешься продать подсвечник из чистого золота, то можешь заключить хорошую сделку. Если торговец увидит тебя со мной, то, скорее всего, не станет тебя обманывать.
