Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)
Я с содроганием вдыхаю воздух, который кажется слишком теплым. Как будто я втягиваю лаву в свои замерзшие легкие.
Оно приближается.
Слеза скатывается по моей щеке, когда я теряю чувствительность в пальцах.
Потом руках и ногах.
Часть меня хочет бороться с этим. Быть сильной ради Эсси, несмотря на то, что я никогда в жизни не чувствовала себя слабее. Разорвать этот гребаный мир в клочья, пока не найду Рекка Жароса и не вздерну его на дыбу. Нанести ему тысячу порезов. Ждать, пока все заживет.
Повторить заново.
Но большая часть меня все еще лежит на диване внутри, прижавшись к моей юной, удивительной, прекрасной подруге, которая только что рассталась с жизнью, потому что я любила ее. Большая часть меня горит рядом с ней. И эта часть… Она устала.
Одинокая.
Потерянная.
Скорбящая.
Более сломленная, чем я когда-либо признаю.
Эта часть меня просто хочет остановиться и больше никогда не начинать.
Ледяной гнев ревет внутри меня, его сущность разрастается с такой яростью, что мне кажется, будто мои органы раздвигаются в стороны. Я теряю чувствительность в груди, и мое лицо искажается, когда я ускользаю, проваливаясь в холодное оцепенение, которое окутывает меня так плотно, что я не могу пошевелиться. Не могу видеть.
Не могу чувствовать.
Прекрасное, блаженное оцепенение. Такое чистое, как холодная, шелковая повязка на моей душе. Такая мягкая, что я почти забываю, что не получу славы, убив Рекка Жароса и отомстив за смерть Эсси, но, погружаясь в это ледяное утешение, я успокаиваюсь.
Решено.
Он заслуживает того, чтобы его разорвали на части. Чтобы ему раздробили позвоночник и измельчили мозг. Чтобы его внутренности были стерты в порошок странной, дикой сущностью, которая живет во мне.
Он заслуживает…
ГЛАВА 15
Иная бродит по Подземному городу ― темному, глубокому подземелью, наполненному паутиной мостов, тянущихся через пустоту, лишь свет нескольких факелов позволяет что-то разглядеть вокруг.
Не то чтобы она нуждалась в свете.
Ее мерцающие искрами чернильные глаза сверкают в темноте, пока она охотится, сжимая в руке клинок, использованный для убийства молодой девушки, которая истекла кровью.
Больше не дышит.
Которой больше нет.
Она подносит рукоять к носу, долго и глубоко вдыхает едва уловимый запах дыма и кожи ее убийцы.
Он будет молить о пощаде, в этом она уверена. Но ему не стоит на это рассчитывать.
С глазами, такими же дикими, как и ее кровавые мысли, Иная крадется по неровной тропе, осматривая глубокую расщелину, пока многочисленные взгляды скользят по ее слишком хрупкой коже. Хищники, рожденные в Тени и пробравшиеся сюда через обвалившиеся шахты. Обладающие исключительным зрением, они зимуют в темных углах, никем не потревоженные, поедают свою добычу в гнездах из костей.
Иная не обращает на них внимания. Она не держит зла на тех, кто убивает, чтобы выжить, прокормиться или защитить свое потомство.
Но те, кто убивает, чтобы причинить боль? Тем, кого она любит и с кем свила гнездо?
Они заслуживают того, чтобы быть разорванными на части. Содрать с них кожу, как полоски коры. Насладиться болью, пока их теплое сердце еще качает кровь…
Однако.
Иная замирает, опустив взгляд на клочок ткани, обмотанный вокруг тонкой, уязвимой шеи ее драгоценной, мягкой хозяйки, размышляя, не прикрыть ли им лицо. Рейв всегда так тщательно маскируется, когда проливает кровь, как бы странно это ни было. Кровь следует носить с честью.
Хвастаться свежим мясом и набитым животом.
Убитых хищников.
Но Иная уважает свою хозяйку, несмотря на слабые руки и крошечные зубы, которые почти бесполезны для пережевывания чего-то действительно стоящего. Она решает придерживаться странной традиции и хмурится, поднимая ткань и завязывая ее вокруг рта и носа.
Вот.
Она устремляется вниз по неровной лестнице, все глубже погружаясь в темноту. Остановившись на середине моста, она смотрит на следующий каменный участок, который пересекает жуткую пропасть прямо под ней, склонив голову набок…
Возможно, солдаты в доспехах, прижавшиеся к стенам ниш на обоих концах моста, считают, что их не видно.
Но не для нее.
Она родилась во тьме. Для нее их тела словно освещены факелами, которые они, должно быть, погасили, когда устраивали свою маленькую ловушку.
Иная впитывает звуки их сердец, осмысливая их почти беззвучный шепот:
― Как думаешь, у меня будут неприятности, если я отолью?
― Я бы не стал этого делать. Если только ты не хочешь, чтобы тебе поджарили яйца.
Иная хмурится из-за их грубых выражений, гадая, находят ли возможные партнеры их вида фейри подобные вещи привлекательными. Она точно не находит.
– Прошло много времени. Думаю, никто не придет. ― Небольшая пауза, затем: ― Возможно, сучка «Восставших» была той, кого он зарезал? Его информатор уверен, что у нее черные волосы?
– Длинные, черные и прямые, кожа как снег. Слышал собственными ушами. Она придет, я нутром чую.
Другой низко приседает и наклоняется вперед, чтобы лучше видеть.
– А что, если она не приведет подкрепления и все это будет пустой тратой времени ради одной-единственной мятежницы? Надо было просто найти способ взять ее жилище штурмом, тогда бы я не стоял здесь, рискуя обоссаться.
― Никто в здравом уме не спустится сюда в одиночку. Но если она придет, по крайней мере, от нее будет легко избавиться. Я бы хотел вернуться домой до восхода. Я чертовски проголодался.
Иная решает, что эти фейри заслужили тот ужасный конец, который их ожидает, хотя и сожалеет, что у нее нет времени, чтобы растянуть это.
Заставить их плакать.
Она осматривает каждого солдата, глубоко вдыхая горячий, влажный воздух, ищет того, кто оставил свой запах на клинке, и хмурится.
Этот Рекк умнее тех, кто поджидает в таких очевидных местах. Неважно. Его выманит кровь. Она улыбается.
Много крови.
Бесшумно прокравшись дальше, Иная убирает кинжал и останавливается над группой мужчин в тяжелых доспехах на северном конце моста. Она срывает с пальца железное кольцо, открывая себя Творцам. Их песням, которые она изучала из-под толщи ледяного озера, когда они выли, визжали или кричали сверху.
Она не пугается какофонии, бьющей по барабанным перепонкам. Она носит боль как страховочную сетку ― вместе с ужасными мелодиями, проникающими в ее маленькие, слишком нежные уши и неистовый разум. Она прыгает.
Падает.
Приземляется перед группой невзрачных мужчин ― пальцы согнуты как когти, на лице дикое ликование.
Она начинает петь удушающую мелодию Клод, прежде чем солдаты в бусах успевают произнести хоть слово.
Это не нежная песня. Иная не оставляет места для милосердия. Не позволяет глотнуть воздуха, чтобы послушать их задыхающиеся мольбы. Вместо этого она в одно мгновение разрывает их легкие, упиваясь ужасающей агонией.
Кровь хлещет изо ртов солдат, из выпученных глаз текут красные слезы, они хватаются за горло, некоторые падают там, где стоят. Другие пытаются бежать, натыкаясь на стены или падая с моста, и погибают задолго до того, как падают на землю.
Иная выхватывает из бандольера пару кинжалов, вращаясь вокруг себя. Взмахивая ими в воздухе. Клинки вонзаются в глаза двум солдатам на другой стороне моста, оказавшимся за пределами досягаемости ее удушающей мелодии, прежде чем они успевают произнести хоть слово.
Они падают на месте.
Еще один солдат спотыкается о трупы и падает за край. Звук его тела, разбившегося о нижний мост, пробивается сквозь хаос.
Безжалостная улыбка расплывается по лицу Иной ― больше не напоминающей свою ослепительно красивую хозяйку. Теперь она резкая и свирепая.
Чудовищная.
Еще больше клинков проносятся в воздухе и находят свое место в плоти и костях, проникая в узкие щели между прочными пластинами доспехов.
Бах.
Бах. Бах.
Солдаты падают с грохотом металла и тел, а Иная поет, лишая воздух кислорода и сводя на нет способность солдат издавать звуки. Атмосфера становится непригодной для пламени, которое нужно ее противникам, чтобы видеть, что она делает. Куда направлены ее клинки.
Они думали, что тьма ― их союзник, но она стала их погибелью. Как это часто бывает со многими, кто недооценивает покров неба, лишенного солнца.
Из южного тоннеля с криками выбегает отряд подкрепления.
Один приказывает мосту рухнуть, прежде чем Иная успевает разорвать ему легкие, и по камню пробегают трещины.
Мост дрожит.
Она шатается, шипит сквозь оскаленные зубы, пытаясь удержаться на ногах, и крепко упирается кулаком в камень.
– Glei te ah no veirie nahh, ― кричит она, вскидывая голову. ― Glei te ah no veirie!
Клод кружится в визгливом танце, лишая дыхания и разрывая дыхательные пути, порывистыми толчками врезаясь в грудь солдат, сбрасывая их с рушащегося моста, осыпая каменными брызгами.
Многие пытаются отступить, но лишь немногим удается вернуться в тоннель.
Иная смеется, поднимается и бежит за отступающими, быстрыми шагами направляясь к ним, пока не оказывается достаточно близко, чтобы одним движением руки вонзить железные кинжалы в их шеи. Она прыгает, обрушиваясь на другого, словно бурлящая волна, откидывает ему голову и перерезает горло.
Кровь брызжет, заливая ей руки и лицо.
Она бросается на оставшихся двоих, чувствуя вкус их крови на своих губах. Подходит ближе.
Ближе.
Тоннель заканчивается, и она попадает в небольшую круглую пещеру, освещенную таким количеством горящих факелов, что ей приходится щуриться ― ее черные глаза не приспособлены к резкому свету.
Волосы у нее на затылке встают дыбом.
Громкий лязг заставляет ее обернуться и увидеть дверь из металлических прутьев, которая теперь блокирует выход. Запирая ее внутри.
Она шипит, кружась в вихре черных волос, крови и ярости, оценивая множество солдат, выстроившихся вдоль стены пещеры ― плечо к плечу, в красных шлемах, скрывающих их лица, и с мечами, пристегнутыми к бедрам. Ловушка.
Арена для боя.
Некоторые из них поют шипящие мелодии, языки пламени вырываются из защищенных стихиями щитов и горящих факелов.
Они направлены прямо на нее.
С язвительной усмешкой Иная запевает удушающую мелодию Клод.
― Glei te ah no veirie. Ata nei del te nahh. Mele, Clode. Mele!
Языки пламени исчезают, большинство зажженных факелов гаснут, наполняя пещеру блаженным мраком.
Многие солдаты падают на колени, хватаясь руками за горло.
Иная бросается на одного из тех, что заманили ее сюда, и вонзает клинок в щель в его доспехах. Его внутренности вываливаются из окровавленной раны, и она в мгновение ока оказывается рядом со следующим, обхватывая его голову и поворачивая ее в сторону. Его шея ломается с приятным треском, и он падает на землю у ее ног.
Когда она смотрит на оставшихся противников, из ее горла вырывается низкий рык. Как будто она только что вытащила острый камень из своего нутра.
― Vobanth!
Пещера содрогается от ответа Булдера ― извилистая расщелина рассекает землю, зияя, как кривая пасть какого-то огромного зверя.
Солдаты кричат, вытягивают руки, чтобы ухватиться за грубую стену, некоторые падают в зияющую бездну и перемалываются движущимся камнем под звуки ломающихся костей и лопающихся черепов.
Кровь и мозговое вещество брызжут из грохочущей пасти, пока она пережевывает их.
Солдаты пошатываются, переглядываясь между собой, в воздухе витает запах мочи, когда они, кажется, осознают, что оказались в одной клетке с монстром. Свирепым, могущественным монстром, у которого на мочке уха должны висеть две бусины, вместо вырезанного клипа пустой.
Если бы они знали, что она умеет правильно произносить лишь несколько слов Булдера, возможно, они не были бы так напуганы. Но даже так Иная наслаждается страхом в их глазах, а резкая улыбка превращает ее забрызганное кровью лицо в нечто восставшее из глубин кровавого ужаса.
Такие ничтожные противники.
Она сокрушит их всех, а затем искупается в их крови, прежде чем вырвется из этой клетки и начнет охоту на Рекка, который задохнется в зловонии своих павших собратьев.
Она чувствует резкий укол в правое плечо, и пронзительные мелодии, проникающие в ее маленькие, хрупкие барабанные перепонки, стихают.
Уходят.
Иная хмурится.
Стоны умирающих фейри были бы музыкой для ее ушей, если бы она не была знакома с этой особой формой тишины.
Она хлопает себя ладонью по плечу, нащупывая жгучий прокол, и хмурится, когда кончики пальцев соскальзывают с раны с запахом крови ее драгоценной хозяйки ― глаза расширяются, когда она понимает, что в нее стреляли.
Железом.
Она поворачивается к зарешеченному входу и устремляет взгляд на стоящего за ним фейри, вооруженного арбалетом.
Он целится в нее.
Стянув с головы черный капюшон, мужчина сбрасывает плащ, под которым оказываются черные кожаные штаны и свободная белая рубашка, частично расстегнутая у шеи.
Иная рассматривает его длинные светлые волосы и лазурные глаза. Из свернутого пергамента, зажатого между его губами, он выпускает дым, который клубится вокруг его лица.
Красная и коричневая бусины свисают с мочки уха.
Больше всего на Иную производит впечатление то, как уверенно он держится ― прислоняется бедром к краю тоннеля, словно наслаждается видом.
Раздувая ноздри, Иная наклоняет голову и глубоко втягивает воздух, улавливая запах его кожи и дыма. Такой же густой запах у кинжала, все еще спрятанного в ножнах.
Вены на ее висках и горле вздуваются, челюсть дрожит от нахлынувшей ярости.
Рекк Жарос.
– Это ты убил нашу Эсси, ― рычит она, в ее голосе слышится резкий диссонанс музыкального голоса и дикого нрава.
– Рыженькую малышку? ― Рекк вытаскивает оружие из прутьев и бросает его на землю. Зажав курительную палочку между губами, он глубоко затягивается, и его следующие слова вырываются с густым облаком белого дыма. ― Она визжала, как задушенная птица, когда я вонзил клинок ей в живот.
Иная усмехается, бросаясь к решетке.
– Stisssteni tec aagh vaghth-fiyah, ― выплевывает Рекк сквозь сжатые губы, словно слова прожигают дорожку в его горле, прежде чем вырваться на свободу.
Пламя вырывается из оставшихся факелов, и теперь его языки клубятся вокруг Иной, вздымаясь вихрями, слишком близко к ее уязвимой коже, сжимая ее в огненный кулак, из которого невозможно вырваться. Только если рядом будет целитель плоти, чтобы залечить ожоги, которые она от этого получит.
Сжав руки в кулаки, она следит за каждым движением Рекка ― за пульсом на его шее, за тем, как смещается его худое тело, когда он отпирает засовы и с важным видом входит в пещеру, за резкими чертами лица, освещенными пламенем, за кровавыми шпорами на задниках его ботинок, грохочущими при каждом его шаге.
Его глаза сверкают садистским удовлетворением, пока он рассматривает Иную, а затем кровавое месиво, в которое она превратила его товарищей.
Он прищелкивает языком, светлые брови поднимаются.
– Впечатляет.
Иная рычит, наклоняясь опасно близко к ревущему пламени, пот выступает у нее на лбу и вдоль позвоночника. Оскалив зубы, она жаждет его крови. Она жаждет почувствовать, как ее зубы впиваются в его плоть.
Рекк зажимает дымящуюся палочку между губами, снова затягивается, затем отбрасывает окурок и вытаскивает хлыст, закрепленный на его бедре. Взмах руки ― и черная плеть пронзает пламя, заключая Иную в жесткие объятия, прижимающие ее руки к бокам, а ноги ― друг к другу. Словно заключая в кокон из шелковых нитей и готовя к пиршеству.
Она падает на колени, с хрипом выдыхая воздух, а Рекк направляет свое пламя на факелы, висящие вдоль стен. Он освобождает ее от огненного вихря, но не приближает к свободе, которую она потеряла.
Она проиграла.
Рекк срывает красную вуаль, открывая ее лицо. Его глаза округляются, когда она рычит сквозь стиснутые зубы, дергаясь в своих путах.
Она.
Проиграла.
― Совсем не то, чего я ожидал, ― хмуро бормочет Рекк. Он протягивает руку, касаясь костяшками пальцев ее щеки. ― Мне кажется, это позор ― скармливать драконам такое красивое и могущественное создание… Щелкнув зубами, она хватает его за палец и кусает.
Сильно.
Рекк рычит, пытаясь выдернуть руку. Оставшиеся солдаты с ревом бросаются к своей рычащей пленнице, а она с яростью голодного зверя вгрызается в костяшку пальца.
Он вырывается, и откушенная фаланга падает ей в рот.
Рекк отшатывается и подносит дрожащую руку к лицу, по ней стекает кровь. На землю.
Капает.
Капает.
Она выплевывает палец, растянув губы в кровавой улыбке.
Рекк моргает, уставившись на окровавленный обрубок, а затем запрокидывает голову и разражается хохотом, издеваясь над звуком до тех пор, пока тот не становится сломанным и усталым.
Улыбка Иной гаснет.
Рекк снова встречается с ней взглядом, сжимает свою окровавленную, изуродованную руку в кулак, отводит назад и с размаху бьет кулаком по лицу.
Ослепительный взрыв боли, прежде чем тьма поглощает ее.
ГЛАВА 16
На окраине Незерина холодно, но чтобы яйцо мунплюма вылупилось, оно должно оставаться здесь, в холоде, пока не начнет качаться. Тогда я должна обложить его кусками льда и ждать, пока вылупившийся птенец освободится от скорлупы.
Я должна сделать все это сама, потому что Хейден не может. Потому что я нашла его спящим на дне расщелины, он обнимал украденное им яйцо мунплюма и не мог пошевелить ногами.
Я разбудила его. Сказала ему, что приведу Махми и Пахпи. Он сказал, что я умру, если сама отправлюсь домой. И что его яйцо тоже умрет.
Это меня очень встревожило.
Сани не могут проехать так далеко, поэтому я построила снежную хижину, чтобы Хейдену было тепло и безопасно, пока он спит. Потом я сделала три ходки в хижину вылупления и перевезла все наши вещи.
Я снова разбудила Хейдена и сказала ему, что очень-очень постараюсь вытащить его на холод, когда вылупится мунплюм, чтобы он мог с ним сблизиться. Он дотронулся до моего лица и сказал, что любит меня и рад, что я забралась к нему в сани, а затем снова погрузился в глубокий сон.
Он много спит. Я начинаю бояться, что однажды он не проснется. Что его грудь вдруг перестанет двигаться.
От этой мысли у меня самой болит грудь. Мне хочется плакать.
Но я не буду. Я отказываюсь. Я должна быть сильной для Хейдена, потому что он не может быть сильным сам.
Но если он не проснется, я решила, что не поеду домой. Я не смогу посадить его на сани и не оставлю его здесь, в холоде и темноте, одного. Он ненавидит быть один, и он действительно ненавидит темноту. Я скучаю по Махми и Пахпи.
ГЛАВА 17
Я погружена в ледяной сон, мягкий, как тонкий хвост, обвивший моё тело, плывущее по течению небытия.
Прекрасного, гипнотического небытия.
Пока что-то не щелкает рядом с моим ухом, вырывая меня на поверхность и бросая в болезненный крик реальности.
Горячей, причиняющей боль, тяжелой реальности.
Мои лодыжки закованы в кандалы, и весь мой вес приходится на запястья, которые связаны вместе и вытянуты вверх, а плечи грозят выскочить из суставов. Правое плечо пронзает острая боль, причиной которой, без сомнений, является гвоздь или что-то похожее, все еще застрявшее в кости.
Но эта боль ― лишь капля в море боли, которую я испытываю. Болит каждая мышца моего тела, как будто меня выжимали под разными углами, а потом встряхивали, как тряпку для мытья посуды. Даже челюсть и десны болят так, словно я грызла что-то твердое и тягучее, пока мое сознание находилось где-то далеко от невыносимой боли в моем сердце.
Я провожу языком по зубам и чувствую, что в узкой щели между моим клыком и соседним зубом застрял вязкий кусочек… чего-то.
Покрывшись мурашками, я решаю, что лучше не знать, что это такое.
Мне удается приоткрыть только одно веко, второе разрывается от боли, глазное яблоко пульсирует.
Я стону, разглядывая окружающую обстановку сквозь покрытые кровью пряди волос. Мои кожаные ножны и бандольер свалены в кучу на полу неподалеку, большинство оружия отсутствует.
Черт.
Я рассматриваю простые каменные стены, украшенные несколькими зажженными факелами. Прямо передо мной ― деревянная дверь, от которой тянется кровавый след, ведущий прямо сюда… где я подвешена…
Мой взгляд падает на мой комбинезон, который раньше был коричневым, а теперь пропитался красным.
Кроваво-красным.
Мое сердце замирает.
Что бы ни случилось во время моего отключения сознания, я оказалась связанной в этой незнакомой комнате, вся в крови, с застрявшим между зубами куском чего-то вязкого и, скорее всего, с разбитой глазницей.
Выглядит не очень хорошо.
Я заглядываю внутрь себя, направляюсь к своему озеру и содрогаюсь от открывшегося зрелища – обычно гладкая, покрытая льдом поверхность теперь усеяна ледяными осколками и вздыбленными остриями торосов, устремленными ввысь.
Ну и бардак.
Я поспешно выбегаю оттуда, и мой взгляд возвращается к мокрым стенам маленькой душной комнаты.
У меня покалывает затылок. Как будто кто-то за моей спиной только что подошел вплотную.
Ритмичный стук тяжелых, грохочущих шагов нарушает жуткую тишину, и я вспоминаю слова Эсси:
Когда он уходил, его сапоги издавали лязгающие звуки… У меня кровь стынет в венах.
Я слышу, как он обходит меня, словно один из печально известных хьюлингов Тени кружит вокруг своей добычи ― смертельный танец хищника, находящегося на вершине пищевой цепочки. Хищника, который заслужил право поиграть со своей добычей, прежде чем сожрать ее.
Сначала я вижу его ботинки, каблуки с металлическими шпорами, покрытые достаточным количеством плоти и крови, и рычу еще до того, как поднимаю на него взгляд.
Холодные, расчетливые глаза ― две лазурные сферы ― смотрят на меня. Рекк Жарос.
Он улыбается.
– Вот и она.
Я дергаюсь в своих оковах так сильно, что кожа на запястьях рвется, вспыхивая жжением, которое меркнет по сравнению с нарастающей болью в груди.
― Ты убил Эсси.
Мой голос срывается, и я чувствую привкус крови.
– Мы это уже обсуждали, ― говорит он, закатывая глаза, и встает передо мной ― соединение поджарых мышц и плавных кошачьих движений, длинный хлыст с железным наконечником волочится за ним, как хвост. ― Если хочешь поймать бешеную собаку, нужно использовать правильную приманку. В моей работе нужно быть изобретательным. Как бы тебе ни хотелось думать, что ты особенная, на самом деле в этом нет ничего личного.
Я скажу ему то же самое, когда буду вырезать буквы на его груди после того, как освобожусь от этих гребаных пут. Хотя это будет ложью, и он это поймет, потому что я буду все сильнее хохотать с каждым следующим разрезом. Потому что это личное.
Очень.
Я снова дергаю веревки, стягивающие мои запястья.
Снова.
– По крайней мере, это не было личным, пока ты не откусила мне палец, ― бормочет он, поднимая правую руку и помахивая перевязанным обрубком. Я замираю, а язык так и тянется к тому, что застряло между зубами… В этом есть смысл. Как и моя ноющая челюсть.
Я втайне надеюсь, что не проглотила его палец, вспоминая прошлые случаи, когда я отключалась, а потом приходила в себя с болью в животе и странным привкусом дичи во рту.
Лучше не думать об этом слишком много.
Рекк останавливается передо мной, достает из кармана кожаный кисет, разворачивает его, вынимает курительную палочку и засовывает ее между губами.
– Итак, ― произносит он приглушенно, достает из другого кармана серебряный вельд и откидывает крышку, обнаруживая спрятанный внутри язычок пламени, который теперь пляшет наверху инструмента. С ее помощью он поджигает кончик своей палочки, окутывая лицо дымом. ― Ты ― двойной стихиаль.
Дыхание вырывается из моих легких так быстро, что выражение лица почти искажается.
Проклятье.
Похоже, мой внутренний психопат реагирует, подбирая убедительные слова, которые он использует как камни, чтобы утянуть меня на дно этого озера гибели.
Приходится приложить усилия, чтобы не вздохнуть.
– Неужели? ― Я заставляю себя озадаченно нахмуриться, отчего кажется, что глаз вот-вот выскочит. ― Я думала, это просто непонятные голоса в моей голове. Странно.
Он приподнимает обе брови.
– Мне трудно в это поверить.
– Может, тебе стоит использовать свое воображение?
Он жадно затягивается, затем выдыхает мне в лицо, наполняя мои легкие густым, мощным ароматом.
– Полегче с этим дерьмом, ― говорю я, откашливаясь. ― Я не хочу, чтобы они уничтожили твои легкие до того, как у меня появится шанс сделать это.
Он наклоняет голову набок, его взгляд прищуривается.
– Твои глаза изменились. Раньше они были черными. Теперь они голубые. ― У тебя действительно богатое воображение. Талантливый мальчик.
Он хмыкает, продолжая наблюдать за мной, делает еще одну затяжку, сжимая палочку поврежденной рукой, и следующие слова вырываются вместе с клубами дыма.
– Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига… Как тебя зовут на самом деле?
– Умри медленной, мучительной смертью, и, возможно, я прошепчу его тебе на ухо прямо перед тем, как у тебя остановится сердце.
– А ты заноза. ― Его взгляд опускается к моей груди и снова поднимается, губы изгибаются в слащавой улыбке. ― Сексуальная, на самом деле.
– Вряд ли ты сможешь выдержать, жалкий кусок дерьма.
Он смеется и делает еще одну затяжку.
– Я ненасытный…
– Если я вынуждена выслушивать твою чушь, то, по крайней мере, расскажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.
– Видишь ли, на этой конкретной работе мне платят за голову. Так что, моя сквернословящая сучка, я предлагаю тебе шанс избежать возмездия за солдат, которых ты меня лишила. И вот за это, ― говорит он, поднимая свою раненую руку.
Мое внимание переключается на его хлыст, затем возвращается к глазам.
– Думаешь, я боюсь твоей маленькой игрушки, Рекк?
– А стоило бы. ― Он криво ухмыляется, демонстрируя острые клыки и обещание боли. ― Железный наконечник кусается.
– Я видела и побольше. Но если порка женщины заставляет тебя чувствовать себя сильным мальчиком, то не дай мне растоптать твои мечты.
Не волнуйся, я справлюсь. У меня достаточно яиц для нас обоих.
На этот раз, когда он смеется, в его смехе нет ни капли искренности.
Он взмахивает рукой.
Хлыст молниеносно рассекает воздух, и дыхание вырывается из моих легких, когда волна боли пронзает мое бедро, разрывая защитный костюм и вспарывая кожу.
Я плотно сжимаю губы, борясь с желанием закричать, тело содрогается. Моя плоть горит от предвкушения, готовясь к следующему удару, который, несомненно, последует.
– Сейчас ты молчишь, ― говорит он, делая еще одну затяжку. ― Но если бы ты меньше болтала в «Голодной лощине», ты бы не оказалась в таком затруднительном положении, а твоя подруга не была бы сейчас мертва.
Сердце пропускает удар, потом еще один ― его слова проникают в мои внутренности, как наконечники стрел, разрывающих плоть…
Левви.
Он говорит о Левви.
Что означает…
– В свою очередь, она передала тебе записку с рунами, по которой я разыскал твое жилье.
Комната кружится, мой беспокойный разум мечется так быстро, что все нити, которые обычно связывают меня воедино, запутываются, пока не превращаются в клубок узлов.
Мои данные. На случай, если ты захочешь снова выступить вместе…
В тот момент, когда она произнесла эти слова, на ее губах появилась грустная улыбка, как будто они были неприятны на вкус.
Творцы…
Мне не нужно было показывать ей сферу ― я бы и без этого обошлась. Но я торопилась. Отвлекалась. Я так отчаянно хотела завершить миссию, за которую боролась.
Я была слепа. Глупа.
Эгоистична.
И теперь Эсси мертва.
Я стону ― свежая информация острой болью вспыхивает в моей груди, попадая прямо в рану, которая еще не успела зарубцеваться.
– Представь мое разочарование, когда я активировал руну слежения и понял, что записка не привела меня в Расцвет, ― говорит Рекк, направляя на меня дымящуюся палочку и стряхивая пепел. ― Значит, ты просто солдат. Та, кого они используют для грязной работы. Понимаешь, мне нужен кто-то, кто имеет тесные связи с Фениксом или, по крайней мере, знает, где находится Расцвет. Ты можешь помочь мне с этим?
Серим.
Я опускаю подбородок, глядя на него исподлобья, мысли мечутся в голове.
Как бы я ни ненавидела эту сучку, я никогда не смогу отдать ее этому придурку-садисту. Это не только поставит под угрозу Руз, но если этот монстр завладеет флаконом, который висит у нее на шее, многие другие, кого я уважаю, станут жертвами Короны.
Это не вариант.
Нет.
– О, не смотри на меня так. ― Он затягивается до упора, а затем бросает ее, и давит каблуком ботинка. ― Мы оба знаем, что, как только я передам тебя Короне, Гильдия знати устроит показательное шоу, и это не закончится для тебя ― моей хорошенькой, бешеной дворняжки ― ничем хорошим. Однако в этой комнате, ― говорит он, поглаживая рукоять хлыста, ― у тебя есть уникальная возможность избежать этой участи, если ты решишь… не знаю… ― он качает головой из стороны в сторону, ― снова поболтать. Ты понимаешь, к чему я клоню?
– Да, ― выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. ― И я от всей души отказываюсь.
Нахмурившись, он приседает так, что я смотрю на него сверху, и одаривает меня взглядом, полным замешательства.
– Мне кажется, ты не понимаешь. Я даю тебе шанс выжить, ты, тупая сука.
– Ты ошибаешься. Я знаю, в какую больную, извращенную игру ты играешь. Я просто отказываюсь в ней участвовать. Так что можешь щелкать своей игрушкой и кромсать мою кожу, но единственное, что я пролью, ― это кровь.
Мои слова эхом разносятся по помещению, отражаясь от стен.
Я собираю полный рот слюны и плюю.
Плевок попадает ему в глаз, и я с удовольствием наблюдаю, как дрожит его верхняя губа и морщится лицо.
Он поднимает руку, чтобы стереть кровавый след.
– Да будет так, ― усмехается он и встает.
В четыре коротких шага он оказывается у меня за спиной и хватает мой комбинезон.
Что-то холодное и острое скользит по моей спине.
Раздается треск ткани, когда одежда рвется, как лист оберточного пергамента, обнажая кожу. Лезвие со звоном падает на землю ― единственное предупреждение, которое я получаю перед тем, как первый удар впивается в мою кожу, словно лента пламени.
Мое тело дергается, но я захлебываюсь криком, отказываясь выпустить его на свободу.
Доставить ему удовольствие услышать мой вой.
Еще один свистящий удар рассекает воздух, разрывая мое тело от плеча до позвоночника.
Дрожь зарождается в животе и распространяется по моим органам, костям, по моей истерзанной коже, когда он хлещет меня.
Хлещет.
Хлещет.
Брызги крови разлетаются вокруг, мое тело вспарывают снова и снова, пока я не чувствую, как ошметки моей кожи свисают и разлетаются в разные стороны при каждом вздрагивании от непрекращающегося шквала ударов.
Но как бы сильно он ни бил, боль от хлыста ― ничто по сравнению с той агонией, которую я испытывала, когда Эсси ускользала. Когда она испускала последний вздох, и тепло покидало ее тело.
Я смотрела на нее в последний раз, и мне хотелось, чтобы у нее выросли крылья и она взмыла в небо, чтобы она могла свернуться и занять свое место среди лун, где я могла бы видеть ее. Чтобы мне не пришлось прощаться.
