Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

Она знает, что я люблю охотиться. Что я живу этим. Я пришел к выводу, что именно поэтому она решила отдать себя в руки Творцов.

Поэтому она решила сбежать.

Когда я найду ее, я дам ей именно то, чего она хочет, но отказывается признавать.

Меня.

Официантка ставит перед нами с Терросом тарелки, наполненные жареным мясом колка, от которых исходит густой, ароматный пар. Я нарезаю свою порцию на кусочки жирной розовой мякоти, и, добавив немного корня канита, стону от удовольствия.

– Вкусно, правда? ― спрашиваю я, глядя на Терроса.

Он что-то бормочет, запихивая в рот еще один кусок, и жует, уставившись в стену.

Угрюмый ублюдок. Даже спасибо не сказал. Он что, не знает, что хорошие манеры важны?

Может, я все-таки заставлю его помучиться? Немного выпорю его.

Я доедаю, осушаю кружку, а затем засовываю пятую курительную палочку в рот и встаю с табурета.

– Я иду спать.

– А разве мы не собирались сначала обменяться информацией? ― спрашивает один из аритийцев, хмурясь на меня. Наверное, злится, что я не угостил их едой.

Я покупаю еду только тем, кого собираюсь зарезать, так что ему повезло.

– Информацией? ― спрашиваю я, прикидываясь дурачком.

– Да. ― Он бросает острый взгляд в сторону Терроса, который все еще поглощает свою еду, делая вид, что не слушает, что его не просили отчитаться, когда он вернется в Домм. ― Раз уж мы… ну, знаешь, разделились.

Поскольку их ждут в Аритии с любой информацией о военных силах Домма. Информацию они не собрали, поскольку все это время были заперты в своих покоях под охраной стражников.

Я пожимаю плечами.

– Не моя вина, что вы потерпели неудачу.

Его лицо бледнеет.

У меня одна задача ― найти принцессу. Этим я и занимаюсь. Их проблемы меня не касаются, бесполезные ублюдки.

– У меня есть теплый рот, который ждет меня в моей комнате, так что, если ты не хочешь упасть на колени и подавиться моим членом, пока я буду рассказывать тебе все, что ты хочешь знать, можешь проявить гребаное терпение. ― Я хватаю плащ и ключ у официантки, которая подходит, чтобы убрать мою тарелку. ― Мы сделаем это на восходе, прежде чем расстанемся. Если мне будет до этого, конечно.

***

Я распахиваю дверь, и улыбка расплывается по моему лицу, когда я вижу красивую задницу, разжигающую большой камин в задней части комнаты.

Теплое удовлетворение разливается по моему телу при виде того, что она одета в обрывки кружев, виднеющихся сквозь темно-зеленую накидку, а ее черные волосы собраны в хвост на макушке. У нее длинные ноги, округлые бедра, узкая талия ― в ней есть соблазнительная элегантность, которая устремляется прямо к моему твердеющему члену.

– Черт, ― рычу я, захлопывая за собой дверь и бросая на пол плащ и перчатки. Я шагаю вперед, поднимая свободные пряди волос с ее изящной шеи, обхватываю рукой ее затылок и крепко сжимаю.

Идеальный захват.

Я дергаю за край плаща, стягивая его с ее бледных плеч.

– Ну разве ты не прелесть? ― Стону я, расстегивая кожаные штаны. Я протягиваю руку и сжимаю в кулаке свой твердый член медленными, тугими движениями.

Девушка как раз в моем вкусе.

Она засовывает металлическую кочергу поглубже в пламя, заставляя поленья трещать и шипеть.

– Знаешь, ― произносит она мягким голосом, от которого кровь еще больше приливает к моим чреслам, ― я не очень люблю огонь.

Странно говорить это мужчине, который только что купил твое тело на сон.

– Почему?

Она издает тихий мурлыкающий звук.

– Возможно, это как-то связано с тем временем, которое я провела в ямах.

– Боевых ямах?

– Угу.

А-а-а, ролевая игра. Не то, что я заказывал, но хрен с ним. Я подыграю.

– Каких? ― спрашиваю я, снимая плащ с ее другого плеча и чувствуя, как он падает на пол у наших ног. ― Ямы Хиндарда…

Я усмехаюсь, прижимаясь к ее теплому телу.

– Милая, из этих ям никто не выбирается живым. В этом и заключается половина удовольствия. ― Я провожу кончиком пальца по ее позвоночнику. ― Если только ты не хочешь сказать, что ты ― Огненный жаворонок.

На этот раз моя усмешка сопровождается ее собственным заливистым смехом.

– Glei te ah no veirie, ― шепчет она, и у меня перехватывает дыхание, когда она взмахивает рукой.

Что-то острое вонзается мне в бедро, прежде чем она бросает деревянную ручку в огонь, выпуская сноп искр, а внутри меня воцаряется леденящая, обнуляющая тишина.

Что.

За.

Черт.

Я отшатываюсь назад, сжимая горло, моя грудь дергается в попытке сделать вдох. Другая рука опускается на бедро и находит теплую, влажную жидкость, вытекающую из раны, пальцы поднимаются вверх, чтобы я мог увидеть…

Кровь.

Эта сука проткнула меня железным штырем.

Я тянусь к кинжалам, засунутым в бандольер, нахожу оба пустыми и поднимаю глаза в тот момент, когда она бросает их в огонь.

Мои легкие сжимаются так сильно, что я уверен, что они вот-вот разорвутся, когда вся кровь отливает от моего лица, а осознание происходящего бьет меня под дых.

Она нашла меня. Эта сука, блядь, выследила меня.

Спотыкаясь, я подхожу к двери, цепляюсь пальцами за место, где должна быть ручка, но там лишь чертова дыра. Я просовываю пальцы и отдергиваю их, когда они натыкаются на что-то острое.

Лезвия.

Сука!

Мои выпученные глаза грозят вылезти из орбит, когда я стучу по двери окровавленным кулаком.

Воздух смещается вправо, и что-то бьет меня по виску, вспышка острой боли пронзает череп…

Отключаюсь.

ГЛАВА 88

Иная сидит на Рекке Жаросе, изучает его с нескрываемым любопытством и размышляет, с чего ей начать. Какую часть его тела ей следует сжечь первой.

Непростое решение, учитывая, что у него так много всего, с чем можно поиграть. И целый сон, чтобы повеселиться.

Кончики ее пальцев покалывает от предвкушения кровавой расправы…

Она берется за его левое запястье, проверяя, что кандалы закреплены на нем так же надежно, как и на стойке тюфяка, затем повторяет процесс с другой его рукой и обеими ногами, все это время размышляя о тишине внутри себя. Ни малейшего проблеска присутствия.

Та, кого она любит, не так-то легко провалилась в водяную нору. Она боролась, наносила удары, пиналась и кричала, но затихла только когда Иная заключила ее в ледяную могилу.

Чтобы защитить ее.

Этого Рекка должна постигнуть участь, подобная той, что он уготовил своему дракону, и ее драгоценная Рейв не выдержала бы. Несмотря на то, что она ведет себя свирепо и невосприимчиво к боли, это происходит главным образом потому, что она сбрасывает свои причиняющие боль чувства вниз, под лед, чтобы собрать их, как надгробные камни, в логове Иной.

Иная понимает потерю, смерть и боль иначе, чем Рейв, которая в ее глазах всего лишь птенец. Но Рейв будет расти. Адаптироваться. Научится принимать, а значит, и завоевывать ― если будет открыта для этого. Но сначала…

Другая шлепает Рекка по щеке, возможно, слишком сильно, так как его голова так быстро откидывается в сторону, что шея почти ломается, чуть не портя все удовольствие.

Он стонет, открывая глаза ― голубые, как ледники в Тени.

Ностальгический цвет, который не подходит его мерзкому лицу.

Неважно. Она избавит его от них.

Его зрачки сужаются, а лицо приобретает тошнотворный серый оттенок.

На лице Иной расплывается язвительная улыбка.

Рекк дергается, поднимая бедра, пытаясь столкнуть ее, и снова и снова кричит:

― Hoar heg!

Она не может быть уверена, но ей кажется, что он пытается сказать «Ты труп» через материал, который она засунула ему в рот.

Иная не возражает.

Строго говоря, он не ошибся.

Она отталкивается и со звериной грацией направляется к огню, хватается за конец кочерги, раскалившейся в пламени, и тыкает в угли, которые отражаются в ее черных, сверкающих глазах. Она вытаскивает ее, и пространство наполняется паническими визгливыми звуками Рекка, который дергается и борется с кандалами на своих руках.

Затем он замирает, глядя на острый наконечник металлического инструмента, пылающий жарким сиянием.

Она подходит к нему широкими шагами.

– Знаешь, я видела, что ты сделал с мунплюмом, ― размышляет она, снова забираясь на тюфяк. ― Я слышала, как она выла. ― Она подносит раскаленную кочергу к его левому глазу, обжигая ресницы и наполняя воздух сильным запахом горящих волос.

Его налитые кровью глаза наполняются слезами.

Иная прищелкивает языком, отводя инструмент в сторону.

– Но ты защитил ее глаза, не так ли? Это было мило.

Маленькая милость, которой не удостоилась она сама много циклов назад.

– Я разберусь с ними по-другому.

Она опускает раскаленную кочергу на его обнаженную грудь и проводит неровную линию.

Рекк вопит, его приглушенные крики боли превращаются в хриплое мычание, сухожилия напрягаются. Он начинает дрожать под ней ― в комнате стоит такой сильный запах жареной плоти, что Иная понимает, насколько она голодна. Не то чтобы она собиралась его съесть.

Нет.

Рейв испытала сильное отвращение, когда узнала, что Иная отгрызла палец этому мужчине, и Иная некоторое время размышляла, не стоит ли ей быть более внимательной к тому, как она использует податливое, драгоценное тело своей хозяйки.

Съесть этого Рекка ― это, пожалуй, слишком. Жаль, учитывая, как вкусно пахнет его жареная плоть… Нет.

Нельзя.

Подавив естественные порывы, Иная убирает кочергу от шипящей плоти. ― Хотя ты, возможно, и не понял страдальческих звуков Лири, я поняла.

Его глаза вылезают из орбит, и он смотрит на Иную как на сумасшедшую, его ноздри раздуваются, а грудь вздымается в такт паническим вздохам.

– Тебе не повезло, ― усмехается она, склонив голову набок, ― я здесь, чтобы показать тебе, что именно она чувствовала.

Едкий запах его мочи наполняет комнату.

Она оставляет еще один обжигающий след на его груди, спускаясь вниз по напряженному животу. Рекк дергается все сильнее и сильнее ― яростное, первобытное удовлетворение превращает черты лица Иное в выражение дикого ликования.

– Затем я воспользуюсь твоими металлическими шпорами, чтобы проделать дырки по всему твоему телу, а потом высеку то, что от тебя останется, тем инструментом для порки, который ты таскаешь с собой.

Еще один стон, когда она вонзает кочергу глубже… глубже… затем отбрасывает ее. Он с грохотом катится по каменному полу и останавливается у стены.

Рекк задыхается, его безумный взгляд мечется по комнате, словно он ищет что-то, что поможет ему выбраться из этого затруднительного положения. К несчастью для него, та, которую она любит, тщательно подготовилась.

Впечатляюще тщательно.

Здесь нет ничего, что могло бы его спасти.

– Vaghth, ― шепчет Иная и встречается с ним взглядом.

Она слышит, как учащенно бьется его сердце. Питается его удивлением, когда язычок пламени вырывается из открытого камина и опускается на ее ладонь.

Она почти слышит биение его мыслей, без сомнения, вызванных тем фактом, что она владеет тремя стихиями, а не только Клод и Булдером, как он видел в Подземном городе.

Он не знает о Рейн. Не знает, что на самом деле их четыре. Не знает и та, кого она любит ― Иная постаралась впитать в себя обжигающую мелодию Игноса, чтобы она не раздражала ее сильного, но нежного носителя.

Пока она не будет готова.

Она наклоняет голову, движение плавное и животное.

– Знаешь ли ты, Рекк Жарос, что чувствует мунплюм, когда его обжигают суровые лучи солнца?

Он качает головой и хнычет, его взгляд мечется между огнем в руке и ее зловещей ухмылкой.

– Немного похоже на это, ― усмехается она, а затем рисует на его лице пламенем.

ГЛАВА 89

Здесь царит холод, который пробирает до мозга костей.

Я виню в этом тот факт, что не привыкла к этому. Что я родилась и выросла к северу от стены. Бросьте меня среди бескрайних снежных равнин, бушующих бурь и дыхания, от которого, кажется, замерзают легкие, и я внезапно начну сомневаться в каждом жизненном решении, которое привело меня сюда, к этому моменту ― к прогулке по черным залам великого императорского дворца Аритии, облаченной в серебристое одеяние служанки.

Длинная струящаяся юбка шуршит при каждом шаге, простая блузка застегнута на все пуговицы до самого подбородка, где она переходит в меховой воротник, сочетающийся с опушками на запястьях. Не так уж много слоев, чтобы бороться с этим пронизывающим до костей холодом.

Огромные размеры дворца поражают воображение, здание врезано в склон зубчатой заснеженной горы, словно копья из обсидиана, выпущенные из земли, тянутся к многочисленным округлым лунам, гнездящимся в небе. Вся Арития залита причудливым жемчужным сиянием, проникающим сквозь многочисленные окна этого призрачного дворца. Окон так много, что с каждым поворотом вверх по обсидиановой лестнице передо мной открывается новый вид сквозь стекла, похожие на разбитые ледники, сделанные из тысяч осколков всех оттенков голубого, серебристого и белого.

Я поднимаюсь все выше и выше по отполированным до блеска лестницам, юбка шуршит у меня за спиной. Не знаю, зачем я поднимаюсь.

Наверное, что-то в моем нутре. Не то, чтобы я хотела оставаться здесь дольше, чем необходимо.

Войти.

Забрать дневник.

Убраться к чертовой матери.

Подойдя к декоративному зеркалу на стене, я останавливаюсь, заправляю пряди светлых волос за заостренные уши, проверяю свои резкие, красивые черты и голубые глаза на наличие трещин в моей имитации внешности ― так странно видеть себя такой.

Действительно, очень странно.

Серебряный браслет, изменяющий внешность, тяжело повисает на запястье, пока я поправляю несколько прядей. Браслет со скрытым шипом, которым я уколола палец и себе, и женщине, которая сейчас лежит связанная, с кляпом во рту и без сознания в шкафу в помещении для прислуги на первом этаже. С подушкой под головой – потому что я такая милая.

Жаль, что я не догадалась спросить у бедняжки дорогу, прежде чем вырубить ее. Этот дворец ― настоящий лабиринт, у каждого дверного проема стоят суровые, закованные в серебряные латы стражники, известные как Торны, а в коридорах постоянно снуют служанки с безучастными лицами, следящие за тем, чтобы все острые грани были идеально отполированы.

Это похоже на сверкающий трофей, которым Тирот явно очень гордится. Черт возьми.

Темноволосая женщина в таком же одеянии спускается по лестнице, сверкая серебром, и ее глаза расширяются, когда она замечает меня.

– Айда? ― Она бросает взгляд через плечо, и ее следующие слова звучат как тихое шипение. ― Ты не должна находиться здесь.

Айда.

Похоже, так меня зовут. Приятно познакомиться.

Она замедляет шаг и хмурится.

– Ты в порядке? Что ты делаешь?

Ищу древний дневник Эллюин Рейв Неван, надеясь, что он не сгнил гденибудь в стене.

– Ну, видишь ли… ― Ты уже поднималась?

К такому вопросу я точно не была готова. Начинаю думать, что, возможно, я уколола не ту горничную… ― Нет?

Ее глаза чуть не вылезают из орбит.

– Тебя ждут в покоях короля прямо сейчас.

Мое сердце замирает.

На самом деле, именно туда мне и нужно.

– Я заплутала, ― говорю я, неловко улыбаясь. ― Я плохо спала. И вообще, ― я потираю висок, ― я вдруг запуталась в уровнях. Кажется, я сбилась с пути где-то внизу…

Она берет меня за руку и тащит дальше по лестнице, мимо двух Торнов, двигающихся нам навстречу, прежде чем она наклоняется ко мне и говорит тихим тоном.

– Мы на одиннадцатом. Тебе нужно подняться еще на двадцать три.

– Конечно. Я издаю тихий смешок, похожий на тот, который слышала от настоящей Айды, когда я следила за ней в недрах дворца, прямо перед тем, как вырубила ее.

– Какая я глупая.

Женщина достает из кармана своего фартука шелковистую метелку для вытирания пыли и сжимает мою руку вокруг холодной рукоятки.

– Тебе нужно хотя бы выглядеть полезной, пока ты идешь туда, иначе другие женщины во дворце начнут болтать, а это ему очень не понравится. Ты же знаешь, какой он.

Да. Я знаю, какой он.

Гребаный.

Садистский.

Ублюдок.

Я снова улыбаюсь ей.

– Спасибо. Я оставила свою… где-то.

Бормоча что-то себе под нос, она отходит, а затем поворачивается и начинает спускаться дальше вниз по лестнице, исчезая из виду.

Я продолжаю подниматься по извилистой лестнице, которая, кажется, тянется все выше и выше, изо всех сил стараясь считать уровни. Легче сказать, чем сделать, поскольку пролеты все разные. На некоторых лестница петляет в воздухе просторных атриумов, словно черная загогулина, ― атмосфера пропитана сладким, пьянящим запахом распустившихся цветов, склонивших свои светящиеся головки к окнам.

Я выхожу на уровень с высоким потолком, испещренным серебряными нитями, и величественной двустворчатой дверью прямо передо мной, которую охраняют два отряда Торнов, их наплечники вздымаются заостренными пиками. Серебряные шлемы закрывают большую часть их лиц, а крылья, расходящиеся по бокам, подчеркивают заостренные кончики ушей.

Каждый из них держит длинный железный меч острием вниз, обе руки обхватывают рукоять. Мечи чуть ли не длиннее меня.

При виде двери у меня перехватывает дыхание, что-то внутри моего мозга шевелится, как червяк, которого я никак не могу ухватить и рассмотреть.

Даже если бы не такое количество охраны, я почему-то уверена, что это то самое место.

Именно в этой спальне умерла Эллюин.

Мой взгляд мечется от охранника к охраннику.

– Мне нужно… протереть пыль, ― говорю я, взмахивая метелкой.

Никто из них даже не смотрит в мою сторону, хотя один поднимает бровь. Верно.

Разрешение идти.

Прочистив горло, я делаю шаг вперед, когда дверь распахивается, выпуская знакомый пепельный запах.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Я делаю шаг, опуская голову.

Замираю.

Парализованная.

В поле моего зрения попадает серебряный ботинок с шипами, и я оказываюсь в раскаленной атмосфере Тирота Вейгора. Сердце колотится.

Мысли путаются.

Уверена, что он смотрит на меня с едва скрываемой яростью в глазах, словно я жук, которого он хочет сжечь. Уверена, что сейчас он оформит свои калечащие мысли в слова, которые своими чудовищными кулаками сдавят мне горло. Я буду чувствовать себя маленькой, слабой и такой чертовски молчаливой ― мой язык станет слишком неповоротливым, чтобы говорить.

Наступает долгое молчание, и я замечаю, что одна моя дрожащая рука сжимает метелку, а другая тянется к кинжалу, который я засунула в глубокий карман своей юбки.

– Ты опоздала, Айда.

Чужое имя режет слух. Напоминает, что я не сестра Тирота ― по крайней мере, в данный момент. Я не та, кто отнял у него мать. Которую он ненавидит еще с тех пор, когда я была слишком мала, чтобы ненавидеть его в ответ.

Или даже понять.

Я заставляю свои пальцы ослабить хватку на оружии, которое обещала не использовать, вытаскиваю руку из кармана и сжимаю в кулак ткань юбки.

– Прошу прощения, сир. ― Я опускаюсь ниже, желая, чтобы мое сердце перестало колотиться так сильно. ― Я проспала. Больше такого не повторится.

У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя меня посмотреть в его жестокие, беспощадные глаза.

Один зеленый, как у Махи. Второй ― абсолютно черный, прямо как бездна его гниющей души.

Его черные волосы наполовину собраны сзади, а остальные свободно свисают вокруг плеч, доходя до локтей. Его борода, как всегда, украшена тройкой бусин.

Прозрачная. Коричневая.

Красная.

Он крупнее, чем я помню, ― на две головы выше меня и почти такой же широкий в плечах, как Каан, ― в его облике чувствуется едва скрываемый хаос, контрастирующий с его безупречным серебристым одеянием.

– Что ж. Приятно, что ты наконец появилась, ― говорит он с тем пронзительным спокойствием, которое всегда заставляло меня представить себя истекающей кровью от ножевой раны, о которой я и не подозревала. ― Скажи мне, Айда. Ты думаешь, что вынашивание моего бастарда дает тебе определенные… привилегии?

Мой разум пустеет так быстро, что, кажется, земля уходит из-под ног. Как будто весь дворец только что оторвался от зубчатого горного ландшафта и теперь раскачивается из стороны в сторону, пытаясь решить, в каком направлении ему падать.

И что мне на это ответить?

– У меня есть ребенок. Наследница, какой бы неуправляемой она ни была, ― выдавливает он из себя, как будто у него на языке вертится огненный шар разочарования. ― Мне не нужен еще один, и моя терпимость к твоему состоянию исчезнет, как только ты перестанешь быть полезной.

Мои внутренности завязываются в узел, слова застревают в распухшем горле.

– Я… Конечно, сир. Прошу прощения. И благодарю вас.

– За что?

– За вашу терпимость.

Определенно, я выбрала не ту служанку.

Между его бровей пролегает морщина, но она разглаживается, когда пергаментный жаворонок порхает рядом, и быстро возвращается, когда эта чертова штуковина опускается между нами и прижимается к моей груди.

Мое сердце падает так быстро, что чуть не вываливается из задницы.

– Это необычно, ― говорит он в своей леденящей душу манере, хватая жаворонка и не сводя с меня глаз, пока разворачивает его, а мой пульс бьется в одном ритме с моими стремительными мыслями.

Блядь.

Блядь. Блядь.

– Я…

Он размахивает им, брови взлетают к линии роста волос. ― Тут ничего нет. Внутренне я улыбаюсь. Потому что это не так.

Совсем нет.

Всякий раз, когда кто-то из нас оказывается за пределами безопасного Домма, мы с Кааном пишем свои послания невидимыми чернилами, проявляющимися только в свете драконьего пламени, которое мы оба носим с собой.

Меры предосторожности. До сих пор ни разу не пригодились.

– Возможно, розыгрыш. ― Он быстро рвет его и бросает уже не трепыхающиеся части на пол ― наглядное напоминание о жестокости моего брата, в котором я не нуждаюсь.

– У меня есть дела, но я вернусь через пару часов. Иди внутрь, встань на колени с тряпкой для полировки и займись чем-то полезным, пока я не вернусь. ― Он поворачивается и идет к лестнице. ― Еще раз заставишь меня ждать, и останешься без головы.

Кончики моих пальцев покалывает от внезапного, неистового желания забрызгать его кровью идеально отполированный пол, верхняя губа дергается, обнажая клыки.

Моя нога делает шаг вперед, рука лезет в карман, как будто хочет выхватить клинок, чтобы я могла броситься и нанести удар… Нет.

Я вытягиваю руку и сжимаю ее в кулак, пытаясь унять покалывание.

Во-первых, я обещала, что не стану убивать его и развязывать войну, к которой Каан еще не готов.

Во-вторых, не так. Не нападая со спины, притворившись кем-то другим. Я хочу смотреть ему в глаза. Заставить его истекать кровью, как истекала кровью я. Сделать больно, как было больно мне. Я хочу выплюнуть ему в лицо слова, которые уже слишком долго гноятся у меня во рту, оставляя раны на деснах каждый раз, когда я стою парализованная в его присутствии.

Что-то меньшее будет похоже на глоток воды, превратившейся в лаву в моем горле.

Я повторяю себе это снова и снова, наблюдая за тем, как Тирот спускается по лестнице, и испытываю облегчение от того, что несколько часов провела, скорчившись на ледяном валуне на окраине города, пока меня тошнило от кинжала ужаса, засевшего в моем нутре. Если бы у меня там что-то оставалось, оно бы сейчас лежало на полу у моих ног. Или было разбрызгано по серебряным ботинкам Тирота.

Не могу поверить, что я вырубила его беременную любовницу. Какой ужас, ведь бедняжка и так живет в кошмаре.

Я мысленно помечаю, что нужно набить ее карманы кровавым камнем, чтобы купить ей лучшую жизнь, прежде чем она очнется от вынужденного сна, а я отправлюсь восвояси.

Тирот исчезает из виду, и я судорожно выдыхаю, мое тело расслабляется в тех местах, о которых я и не подозревала. Я поворачиваюсь, подбираю погибшего жаворонка и засовываю его в карман, а затем вхожу в огромные покои, позволяя дверям захлопнуться за мной.

Крепко зажмурившись, я прислоняюсь лбом к эбеновому дереву и набираю полные легкие воздуха так, что они начинают болеть, пытаясь избавиться от стеснения в груди. Я перекладываю метелку из одной руки в другую и встряхиваю ими, избавляясь от последнего покалывания.

Найти дневник.

Выйти.

Разбудить Айду, чтобы она могла поспешить сюда и избежать того, чтобы ей отрубили голову.

Я открываю глаза, и они расширяются, когда я вижу совершенно черную гостиную с панорамным видом на сверкающий город далеко внизу, и его спальную комнату через открытую дверь слева. Я прохожу внутрь, к подножию огромной кровати с балдахином цвета обсидиана.

Мой взгляд притягивает большое зеркало на дальней стене… Он должен быть там.

Я подхожу к нему, быстро оглядываюсь, затем кладу метелку на кровать и сдвигаю зеркало в сторону, ожидая увидеть пустоту… Сердце замирает.

Ничего. Только ровная стена.

Я снова оцениваю окружающее пространство…

В этой стерильной комнате на стенах больше ничего нет. Значит, она спрятала его где-то еще. Но именно здесь она провела последнюю главу своей жизни. Я знаю это точно ― она была слишком плоха, чтобы выйти на улицу и повидаться с родными. Чтобы отпраздновать предстоящее рождение. То, что так много значило для всех аритийцев, поскольку зачатие никогда не давалось легко тем, кто носит Эфирный камень.

Я смотрю на балкон, и осознание обрушивается на меня с такой силой, что колени едва не подгибаются.

Половина комнаты была разгромлена, когда после смерти Эллюин ее мунплюм пробила стену, подхватила ее безжизненное тело и унеслась в небо, где свернулась вокруг нее и умерла.

Может, она уничтожила и дневник?

– Черт, ― бормочу я, опускаясь на кровать и проводя руками по моему ― Айды ― лицу.

Я должна была подумать об этом, прежде чем лететь сюда.

Глубокое чувство неудачи захлестывает меня, и я откидываюсь на толстый, мягкий тюфяк, раскинув руки и глядя на черный бархатный полог.

Я настойчиво искала истину, которая мне не принадлежит. И никогда не принадлежала. Думаю, такой финал заслужен.

К черту все это.

Творцы, эта комната кажется неуютной. И холодной. Что за дерьмовое место, чтобы оставаться здесь ― восход за восходом ― с осознанием того, что ты, скорее всего, умрешь во время родов. Вероятно, ты слишком измучена, чтобы даже выйти на балкон и полюбоваться… лунами…

Я поднимаю голову и смотрю на балконную дверь – на стеклянные панели, обрамляющие небо, усеянное серыми, жемчужными и перламутровыми лунами.

Мое сердце пропускает удар.

Если она большую часть времени лежала, она бы спрятала его в пределах досягаемости. Конечно.

Зачем усложнять свое существование?

Нахмурившись, я сажусь, представляя, что в моем животе кипит жизнь. Представляю, что у меня на лбу диадема, которая истощает меня до смерти, не оставляя мне достаточно энергии даже для дыхания, не говоря уже о том, чтобы дать жизнь моему малышу. Представляю, как бы мне хотелось взглянуть

на те луны, вон там. В основном на ту, что принадлежит… Хейдену.

Я приподнимаюсь с края матраса и опускаюсь на пол рядом с ним, глядя через балконную дверь на свою любимую луну Хей. Грустная улыбка приподнимает уголки моих губ… Это кажется правильным.

Ужасающе правильным.

Я просовываю левую руку под приподнятый тюфяк, не сводя глаз с этой луны, проливающей свой серебряный блеск на Аритию, и ощупываю заднюю стойку.

Стену за ней.

Рука натыкается на неровное углубление, в горле образуется комок, когда мои пальцы касаются обложки книги в кожаном переплете.

Вот ты где…

Я кладу ее себе на колени и провожу пальцем по черно-серебряному изображению мальмера Каана. Должно быть, это она нарисовала на черной обложке.

От этого рисунка у меня наворачиваются слезы.

– О, Эллюин, ― шепчу я, и моя рука дрожит. Я бросаю взгляд в сторону двери, прежде чем поднять обложку и пролистать пожелтевшие листы пергамента, каждый из которых так красиво исписан. Даже когда она была маленькой, ее почерк был безупречен ― сплошные изящные завитушки.

Просто глядя на каждую запись, я словно проваливаюсь сквозь завесу в другой мир, видимый только ее глазами.

Сначала юная. Потом подросток.

Потом зрелая.

У меня нет времени, чтобы прочитать все здесь и сейчас, но также нет и терпения, поэтому я перехожу сразу к концу, к трем последним записям. И тут же жалею об этом, понимая, что мне не следовало читать это здесь.

Я вообще не должна была это читать.

Моя рука взлетает и прикрывает рот, который я, кажется, не могу закрыть, а на сердце становится все тяжелее от каждого болезненного слова, которое я впитываю. Каждое разрушающее душу, меняющее жизнь слово, которое мне не принадлежит.

Но я уже здесь. Я уже вовлечена.

Переплетена с ними.

Дойдя до последней строчки, я прерывисто вздыхаю и заставляю себя продолжать.

С каждым циклом я становлюсь больше, но в то же время слабее. Почти слишком слаба, чтобы дотянуться до своего тайника, достать дневник и прочитать о более счастливых временах, которые напоминают мне, что в этом мире еще есть что-то хорошее.

Горожане празднуют на улицах каждый день, как будто мой малыш уже родился. Как будто пепел моих близких все еще не отравляет воздух, которым мы дышим.

Если Тирот и подозревает, что ребенок не его, он не подает виду ― мы вообще не разговариваем. Да и мне не о чем с ним говорить.

От одного из его верных помощников ― единственного, с кем мне позволено общаться, ― я узнала, что на восходе прибыла мастер крови. Если она здесь, чтобы проверить кровь моего ребенка, когда я рожу, то отцовская линия не потянется к Тироту.

Она приведет к Каану.

Все, что мне позволено делать, ― это чахнуть здесь, вливая свою жизненную силу в этого малыша, время от времени черпая достаточно энергии, чтобы соскользнуть с тюфяка и увидеть луну Хейдена. Я пою ей, и, клянусь, слышу, как она поет в ответ.

Как будто она зовет меня.

Я хочу свернуться калачиком рядом со Слатрой, чтобы быть с ней, пока я рожаю, но мне уже трудно двигаться самостоятельно. Я так и застряла на этом тюфяке, где умерли Маха и Пах. Где я притворялась, что зачинаю ребенка, который уже и так был во мне. Этот тюфяк, который раньше был наполнен любовью и песнями, а теперь пропах смертью и болью.

Грядет битва, я чувствую это всем своим существом. Как будто мое тело набирается храбрости, чтобы вступить в войну, которую я, скорее всего, не переживу. Даже если я это сделаю, у меня такое чувство, что над моей головой висит гильотина, которая вот-вот упадет.

В любом случае, на сердце у меня лежит груз знания, от которого я не могу избавиться. Что, попрощавшись с луной Хейдена, я заберусь обратно на тюфяк и больше не встану с него.

***

Устремив взгляд в небо, я всхлипываю, делая короткие, резкие вдохи, которые так далеки от самообладания… Она солгала ради нас. Ради него.

Каана.

Она солгала ради малыша, которого унесла из их любовного логова в Домме в эту холодную, пропитанную смертью комнату, где она уже потеряла так много, и все потому, что поверила словам, вылетевшим изо рта моего Паха.

И ради чего?

Чтобы умереть прямо здесь.

Чтобы не увидеть, как растет Кизари.

Чтобы Тирот воспитывал дочь Каана как свою собственную.

Я закрываю дневник, и ядовитая правда поселяется в моей груди, словно змея, готовая нанести удар…