Текст книги "Когда родилась Луна (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)
Два молтенмау с визгом срываются с крыши, крылья бьют по воздуху, который вырывает яркие перья из их подбрюшья, разбрасывая их в воронке, которая гонит тварей обратно к облакам.
Сквозь свирепый снежный вихрь, хлещущий по лицу, я снова встречаюсь взглядом с королевой ― ее грудь сотрясается от рыданий, а на лице теплая улыбка.
Понимание опускается в мой живот, как тяжелая пища после долгого голодания, и я хмурюсь…
Она пытается отпугнуть драконов.
Она…
Она спасает меня…
Глубокий, низкий звук сотрясает воздух, раздаваясь со всех сторон одновременно.
Ту-думп.
Ту-думп. Ту-думп.
Весь свет исчезает из Колизея, его затмевает ужасная тьма, которая почти поглощает меня целиком.
Толпа с криками срывается со своих мест и бежит к выходу, некоторые в панической спешке натыкаются друг на друга. Королева отрывает от меня взгляд и, вытаращив глаза, смотрит куда-то за крышу здания. Меня охватывает смятение, и я делаю то же самое.
Мое сердце замирает, дыхание сбивается, когда самый большой саберсайт, которого я когда-либо видела, опускается в Колизей, взмахивая своими широкими крыльями. Вытянув свои гигантские когти, он цепляется за изогнутый навес, опуская свою массу на конструкцию, которая больше не выглядит крепкой и прочной. Не по сравнению с этим чудовищем цвета засохшей лужи крови, кажущейся черной в тех местах, где лучи отраженного света не касаются его чешуи размером с тарелку.
Кажется, весь мир содрогается, по камню бегут трещины, куски отламываются и падают вокруг меня, раздавливая тех из знати, кто не успел удрать достаточно быстро.
Яростные вопли паники и боли сотрясают воздух.
Дракон расправляет крылья в нереальном размахе, раздвинутые мембраны вибрируют от силы песни королевы, кончики когтей тянутся так далеко, что я представляю, как они могут обвиться вокруг Колизея не один раз.
– Черт, ― бормочу я, недоумевая, зачем такому огромному зверю беспокоиться о таком крошечном кусочке пищи.
Разве что…
Я нужна ему для его детенышей.
У меня сводит желудок.
Я не только умру, но и сделаю это медленно и в самом жарком месте на свете.
Гондраг… гнездовье саберсайтов.
Король был прав, меня преследуют призраки. Все злые духи тех, кого я не удосужилась обезглавить, заманили это чудовище на мою казнь и теперь смеются вволю.
Хорошо для них.
А для меня ― дерьмово.
Весь воздух со свистом вырывается из моих легких, когда дракон с шумом опускает голову в чашу, его квадратная морда усеяна рогами и клыками, которые изгибаются и превращают ее во что-то чудовищное. Оно обдает меня обжигающим дыханием, глядя на меня чернильными шарами, окруженными озерами из тлеющих углей.
Что-то вырывается из глубин моего внутреннего озера, словно сеть, поглощающая мое окаменевшее сердце. Когти впиваются в каменную плоть, вливая в меня песню, которая подбирается к горлу и выливается на язык, как шар ледяного пламени, разжимая челюсти.
Она льется в ритме с моим учащенным сердцебиением, мой пронзительный голос прорывается сквозь шум. Это не обычный язык, а чтото… другое.
Что-то, чего я не понимаю. И, вероятно, должна выяснить.
Дракон моргает, наклоняя голову, а незнакомая мелодия бьется о мои зубы, словно ледяные осколки инея и снега…
Я хмурюсь.
Неужели зверь слушает мои слова?
Он… понимает их?
Вместо меня?
В моей груди зарождается крошечная надежда, по крайней мере, до тех пор, пока саберсайт не открывает свою огромную пасть и не издает ужасный рык ― пылающее пламя, сдобренное вонью жареной плоти. Сердце замирает, когда я смотрю на вспышку пламени у основания его ребристого горла, ожидая испепеляющего взрыва.
Огня.
Чудовище приходит в движение.
Острые зубы смыкаются вокруг меня, погружая в кромешную тьму, жаркую и влажную. Треск обрушиваются на меня со всех сторон, прежде чем столб, к которому я привязана, отрывается от помоста и кренится в сторону, увлекая за собой меня.
Ужас в конце концов погружает меня в забытье.
ГЛАВА 29
Последний сон я сплю в вольере, прижавшись к шелковистому хвосту свернувшейся клубком Слатры, и вижу счастливые сны. О том, как Хейден впервые полетел на спине Аллюм, сияя улыбкой, и они оба оглашали небо победными криками. Мы были в восторге от прогулки, которую совершили вместе, залитые лунным светом, парящие между зубчатыми горными вершинами, снежные вихри кружились за нами от головокружительных взмахов шелковистых хвостов наших мунплюмов – Хейден был живее, чем когда-либо.
Я спала в вольере, видя счастливые сны, пока моя семья спала на своих тюфяках, с которых уже никогда не поднимется. Пока какой-то проглоченный яд проникал в тела и убивал их.
Маха.
Пах.
Хейден.
Я знаю, что их последние минуты были мучительными. Я видела это по их выпученным глазам. В неестественном изгибе их ртов, которые больше не улыбнутся, не споют и не прошепчут мое имя, как бы сильно я не обнимала их и не кричала, чтобы они очнулись.
Эта огромная боль… Она заполняет всю мою грудь и не дает дышать. На меня наваливается такая тяжесть, что я не думаю, что когда-нибудь смогу снова двигаться. И не думаю, что хочу этого.
Как может тот, которого ты так сильно любишь, быть здесь в одно мгновение и исчезнуть в следующее?
Просто… исчезнуть?
Аллюм, Натэй и Аккери проносятся мимо окна, визжа и выпуская пламя. Каждый раз, когда они кричат, на моем сердце появляется все больше трещин.
Они знают, что что-то не так.
Но у меня не хватает духу показать им, что они потеряли. Пока нет. Я все еще надеюсь, что, открыв глаза, обнаружу, что все это было одним большим, ужасным кошмаром.
Помощники Махи и Паха говорят, что я должна их отпустить. Что мы должны вернуть их тела стихиям. Творцам, которые не смогли быть рядом с ними, когда они больше всего в этом нуждались.
Это кажется слишком окончательным.
Я не хочу, чтобы это было наше последнее объятие. Последний раз, когда я смотрю в их глаза и говорю, что люблю их.
Я не хочу, чтобы и эта их часть тоже исчезла.
Они говорят, что мне нужно надеть диадему Махи теперь, когда она наконец-то освободила ее голову, но только после того, как высосала из ее тела всю жизнь до последней капли и сделала неузнаваемой. Теперь Творцы не перестают кричать, выплевывая шипящие слова, которых я никогда раньше не слышала. Слова, которых я не знаю и не хочу знать. Не сейчас.
Думаю, они тоже хотят, чтобы я надела диадему.
Маха как-то сказала мне, что никогда не чувствовала себя ближе к смерти, чем в тот момент, когда опустила ее на свой лоб, так что, возможно, я наконец надену ее… хотя бы для того, чтобы испытать именно это. Стану ближе к ним.
ГЛАВА 30
В моей новой клетке пахнет огненной смертью и серой ― рыхлая, вздымающаяся чернота, которая рычит вокруг меня, издавая гулкие звуки, отдающиеся эхом. Булькающие, скрежещущие звуки и барабанный бой…
Крыльев.
Ту-думп.
Ту-думп.
Ту-думп.
Я стону, мое лицо покрывает лужа липкой слизи, которая так и норовит утопить меня, заливая мне голову и растекаясь по волосам при каждом резком повороте, подъеме и головокружительном падении.
Зазубренное лезвие страха пронзает мою грудь.
Саберсайт не разжал челюсти и не перемолол меня стеной сабель, о которую трется мое колено. А это значит, что я, к сожалению, оказалась права. Есть только одно место, куда мне суждено попасть, если я не захлебнусь в его слюне до того, как мы туда доберемся…
Это чудовище тащит меня в Гондраг, чтобы скормить своим отродьям.
Черт.
Я понятия не имею, как долго мы находимся в воздухе. Не представляю, как быстро может лететь этот зверь со своим огромным размахом крыльев. За пятнадцать ведер кровавого камня в городском вольере Гора можно купить рискованный билет в один конец в Гондраг для тех, кто достаточно глуп, чтобы попытаться украсть яйцо саберсайта, но, как говорят, на это уйдет семь циклов Авроры ― если вы вообще туда доберетесь.
У меня точно не хватит сил пережить семь циклов Авроры у него в пасти.
Я издаю булькающий звук, находя слабое утешение в осознании того, что, скорее всего, умру раньше, чем меня выплюнут в гнездо из расплавленного камня рядом с выводком маленьких голодных версий этой твари.
Дрожь пробегает у меня по спине, когда я представляю, как они доедают то, что от меня останется, изрыгая пламя, которому не хватает силы, чтобы покончить с моей жизнью. Я определенно либо одержима, либо проклята, либо и то, и другое.
Внезапно и без предупреждения чудовище начинает падать.
Мои кишки впечатываются в позвоночник, а сила падения смещает деревянный столб в пасти чудовища и отбрасывает меня назад. Я резко останавливаюсь у задней стенки его глотки, выпучив глаза, и смотрю в ребристую пещеру на языки пламени, кипящие у ее основания и обдающие меня таким яростным жаром, что я удивляюсь, как плоть не плавится на моих костях.
Прошлое и настоящее перемешиваются, разъедая мои внутренности…
Еще один крошечный толчок назад, и этот огонь поглотит меня.
Наконец-то он доберется до меня.
Сердце колотится быстро и сильно, я закрываю глаза и крепко зажмуриваюсь. Постукивая ногой по столбу, я напеваю веселую песенку и представляю себя где-нибудь в холодном и темном месте, снежинки осыпают мое запрокинутое к небу лицо:
Жила-была маленькая веселая цыганка, которая была умелой воровкой.
Она собрала свои пожитки в рюкзак за спиной и отправилась искать дракона.
Она добралась до расплавленного болота в поисках огненного яйца, так говорят.
Она прыгала с кочки на кочку ― что можно так найти?
МНОГО ЧЕГО МОЖНО НАЙТИ!
Она забралась в гнездо и нашла целое яйцо, так говорят.
Но яйцо уже качалось… качалось…
И тут она услышала стук… стук…
Пламя стало вырываться… вырываться…
Наша веселая цыганка теперь прыгала… прыгала… Жила-была маленькая веселая цыганка, которая нырнула в расплавленное болото, чтобы спастись от горящих веток вылупившегося молтенмау, а потом вынырнула, став бархатным троггом!
Меня внезапно отрывает из задней части зияющей глотки чудовища и швыряет вперед, бревно с такой силой падает на изогнутую стену клыков, что я чувствую, как мой мозг бьется о внутреннюю поверхность черепа.
Ритмичного стука крыльев больше не слышно…
Неужели мы… приземлились?
От предвкушения, скручивающего кишки, у меня под языком покалывает.
Творцы, вот оно. Сейчас меня выплюнут в гнездо и съедят.
Я не хочу быть съеденной.
Вокруг меня раздается грохочущий звук, и дракон разжимает пасть, между остриями его чудовищных клыков ― каждый из которых намного больше меня ― тянутся ниточки слюны. В увеличивающуюся щель пробивается яркий свет, режущий мои глаза до боли.
Я все еще щурюсь, когда зверь опускает голову, просовывает язык под бревно и выплевывает меня, как кусок мусора.
Мое сердце подскакивает к горлу, когда я взмываю в небо, давя в себе крик, грозящий вырваться наружу.
Благодарю.
Я отказываюсь умирать с воплем на губах. Я буду рычать, проклинать и огрызаться на этих маленьких, колючих, огнедышащих ублюдков, пока они не вырвут мне глотку.
Гравитация тянет меня вниз, и я падаю лицом во что-то теплое… рыхлое… через то, что невозможно дышать. Гораздо мягче, чем я представляла себе гнездо Саберсайта. И жара не обугливает кожу, как я ожидала, хотя я уверена, что его отродья устранят этот недостаток.
Столб, к которому я до сих пор привязана, дергается назад и снова опускается, так что я оказываюсь лежащей на нем, а не наоборот ― как идеально поданное блюдо на палочке.
Эти детеныши должны быть огромными. И сильными. И им, должно быть, нравится играть со своей едой.
Чудесно.
У меня сводит желудок, и слюна саберсайта поднимается к горлу. Я поворачиваю голову и меня рвет, я кашляю, хриплю, кишки сводит судорогой, когда из меня извергается… все.
Между каждым очередным спазмом и стоном я приоткрываю глаза и вижу стоящего надо мной мужчину со скрещенными руками и хмурым выражением красивого лица. До боли знакомого мужчину, который теперь наблюдает, как меня рвет на очень мелкие камешки, которые, должно быть, являются песком.
Я слышала об этом. Первое впечатление имеет значение, и, к несчастью для этого песка, который сейчас царапает мои глазные яблоки и облепляет все лицо и волосы, мы начали неудачно.
Однако я жива и в данный момент не сгораю заживо и меня не рвут на части. Осознание этого превращает мои рвотные позывы в смех, сотрясающий всю мою грудь и звучащий как один из маниакальных приступов Клод.
– Я так рада, что это ты, ― выныриваю я между приступами утробного смеха. ― Теперь я наконец-то получу удовольствие от того, что убью тебя.
– Я только что спас тебе жизнь, ― бурчит в ответ король-инкогнито, подняв брови, черный плащ развевается под порывами ветра, который швыряет мне в глаза еще больше гребаного песка. ― Может, благодарность будет уместнее, чем кинжал, приставленный к моему горлу?
– Если бы ты почти утонул в слюне саберсайта, ты бы с этим не согласился, ― заявляю я, вглядываясь в его задумчивое лицо с уверенностью того, кто не закован в железо и не привязан к столбу. ― Как насчет того, чтобы поменяться местами? Посмотрим, что ты почувствуешь, когда немного помаринуешься в его пасти. Уверена, ты захочешь перерезать мне горло.
Король наклоняет голову набок, его голос звучит раскатисто, когда он произносит:
– Ты бы предпочла, чтобы я вытащил тебя из твоей камеры? Увез тебя из Гора, оставив Гильдию знати неудовлетворенной, все еще жаждущей крови твоей мятежной группы? Возможно, ты ударилась головой в пасти Райгана, потому что все разумные мысли ее покинули.
Райган…
Значит, это король Пекла ― Каан Вейгор. Вполне уместно, и мне просто в очередной раз повезло, что меня похитил внушающий страх таинственный король, а не тот, кто, по-видимому, все еще оплакивает свою умершую королеву. Похоже, у того есть сердце. А у этого, как я слышала, есть только очень голодный дракон и связь с Булдером, достаточно сильная, чтобы разрушить город одним словом.
Прекрасно. Думаю, я попрошу Райгана снова схватить меня и доставить прямо в Гондраг. Выплюнуть в гнездо. Лучше я попытаю счастья с кучкой голодных птенцов.
– Я ударилась головой, спасибо тебе большое. А еще я почти захлебнулась слюной твоего дракона, меня чуть не проглотили, и сейчас от меня воняет мертвечиной, которая, наверное, никогда не смоется. А теперь развяжи меня, чтобы мы могли покончить с этим.
– Ты не боишься Райгана?
Я перевожу взгляд с его массивной фигуры на зверя у него за спиной, который сидит на задних лапах, прищурив на меня чернильные глаза и выпуская пар из раздувающихся ноздрей, и игнорирую укол страха, который пытается проникнуть в мое покрытое мозолями сердце.
Я часто думала, что фейри похожи на своих питомцев. Этот случай ― не исключение.
И зверь, и мужчина ― горы мускулов, отбрасывающих тени на песок цвета ржавчины. Их тлеющие глаза пронзают мою душу беспощадными взглядами, пленяя и присваивая что-то у меня в груди, и я понимаю, что любая попытка освободиться не приведет ни к чему хорошему. Что хватка будет только усиливаться, пока мои глаза не выскочат из глазниц, а изо рта не хлынет кровь.
Они оба пугают своей силой и мощью. На обоих страшно смотреть… в совершенно разных смыслах.
Я прочищаю горло, движением головы отбрасываю с лица мокрые от слюны волосы, и, прищурившись, поднимаю глаза на короля, который смотрит на меня в ответ с таким же сухим выражением, как и окружающая нас выжженная местность.
– Ни один зверь не может быть приручен настолько, чтобы держать в пасти живую еду, если она не предназначена для его потомства, а твой зверь, похоже, любит поесть, ― говорю я, бросая еще один взгляд на Райгана и гадая, сколько живых существ он сожрал, чтобы стать такого размера. ― Он бы проглотил меня, если бы я его хоть чем-то разозлила. Веревки. Сейчас.
Каан продолжает наблюдать за мной, не двигаясь с места, он даже не вспотел, несмотря на яростный солнечный свет, бьющий в лицо и подчеркивающий его сильные, выразительные черты, которые грозят отвлечь меня от моих убийственных мыслей.
Снова.
– Быстрее, я начинаю гореть.
– Если ты убьешь меня, то застрянешь на Болтанских равнинах без средства передвижения, без доступа к воде, а с такой кожей ты увянешь, как мунплюм, попавший под солнце, и умрешь еще до восхода Авроры, ― отвечает он, констатируя очевидное. Я уже чувствую, как у меня горит кожа. ― И это в том случае, если Райган оставит тебя в живых после того, как увидит, как я истекаю кровью на песке. Может, сейчас ты ему и нравишься, но я могу заверить тебя, что он предан мне.
Я хмуро смотрю на тварь, которая выпускает из раздутых ноздрей еще больше клубов дыма, из его груди вырывается могучий рев, который заставляет меня представить, как я окажусь между его клыков и превращаюсь в кашу из осколков костей и пенистой крови.
– К тому же у тебя нет оружия, в плече гноится гвоздь, и, если я не ошибаюсь, ты не ела почти две фазы. Как насчет того, чтобы мы снова взмахнули белым флагом и ты подавила желание убить меня до тех пор, пока не поешь, не искупаешься и не перестанешь страдать от инфекции, которая начинает распространяться по твоей крови, а?
Он полон драконьего дерьма.
– Единственная инфекция, от которой я страдаю, напрямую связана с твоим самодовольным присутствием.
– Ошибаешься. ― Его верхняя губа приподнимается, обнажая длинные и заостренные клыки, отчего мышцы внизу моего живота напрягаются.
Странно.
Он приседает, заслоняя солнце, и тянет за ворот моей туники с такой силой, что пуговица отлетает.
― Что ты…
Он засовывает палец в рану на моем плече, и острая боль, словно раскаленная кочерга, пронзает мышцы, сухожилия, кости…
Я вскрикиваю, о чем тут же жалею.
Никто не заставит меня кричать. И уж точно не он.
Его палец с хлюпаньем выходит, и я рычу сквозь оскаленные зубы, делая короткие, резкие вдохи, никак не помогающие утолить ярость, вздымающуюся в моей груди, подобно бушующему драконьему пламени.
Он нюхает свой окровавленный палец, и следующие слова вырываются из него с такой злостью, что они почти осязаемы на моей покрытой мурашками коже.
– Я чувствую это по запаху.
Влажное тепло сочится из свежей раны, пока я изучаю все его части тела, которые мне хотелось бы отрезать.
– Я… действительно хочу… убить тебя.
– Прекрасно понимаю, ― бормочет он, стряхивая мою кровь со своей руки. ― Но сейчас не время.
Я смотрю на зверя у него за спиной ― он расправил крылья, греясь на солнце, ― затем перевожу взгляд дальше, на то, что нас окружает, – вокруг нас простирается покрытый рябью песок, частички которого поднимаются и разлетаются медными вихрями. Воздух над ним тоже колышется, искажая мутно-голубой горизонт, усеянный темными лунами, настолько близкими, что, кажется, я могу дотянуться до них и подержать в ладонях. Серебряные ленты Авроры переплетаются с могильными камнями, служа единственным украшением этой выжженной местности.
Здесь нет холмов. Нет деревьев. Ни камней, ни скал, ни валунов.
Никаких признаков жизни.
И уж точно нет воды…
Только я, король и дракон размером в половину горы.
Отлично.
– Белый флаг ― это белый флаг, ― говорит он, опираясь локтями на согнутые колени и наклоняя голову набок. ― Могу ли я освободить тебя и поверить, что ты не станешь пренебрегать правилами нашего… соглашения?
– Скорее всего, нет.
– По крайней мере, ты честна, ― бормочет он, глубоко вздыхая.
Он тянется к голенищу ботинка и достает бронзовый клинок в форме лепестка.
Черт.
Надо было соврать.
Я дергаюсь, шипя сквозь стиснутые зубы, когда он подносит лезвие к моей груди, просовывает его под веревку и… режет.
Часть веревки распутывается, позволяя мне сделать первый глубокий вдох с тех пор, как я была привязана к забытому Творцами столбу.
Должно быть, мой взгляд выражает степень моего потрясения, потому что в его тлеющих глазах вспыхивает искорка смеха.
– Ты думала, я собираюсь зарезать тебя, заключенная семьдесят три?
– Конечно. Ты же видел, сколько кусков кожи они разложили на земле во время моего суда, и я бы соврала, если бы сказала, что это все. Очевидно, что у тебя только мускулы, но нет мозгов.
Он усмехается, перерезая еще одну веревку. Еще одну.
Еще одну.
Я скатываюсь со столба и снова падаю лицом в песок.
Он поднимает меня на ноги и отряхивает, а затем наклоняется ко мне, принюхиваясь.
– Ты права, от тебя дерьмово пахнет.
– Да пошел ты, ― бормочу я, и он вскидывает бровь.
– Ты хотела убить меня минуту назад. Я не могу за тобой угнаться.
Я фыркаю от смеха.
– Не волнуйся. Немногие могут.
– Это вызов? ― спрашивает он, засовывая клинок обратно в ботинок.
– Нет. Но я дам тебе шанс отпустить меня.
– От всей души откажусь.
Конечно.
Надеюсь, он не будет возражать, когда я от всей души перережу ему горло.
Он расстегивает плащ, стягивает его с плеч, давая мне возможность увидеть вблизи, как мощно движется его мускулистое тело. Мои щеки пылают, когда он закутывает меня в просторную ткань, закрепляет под подбородком, а затем щелкает меня по носу.
– Очаровательно.
– Я отрежу тебе язык тем клинком, что у тебя в ботинке.
Он накидывает капюшон мне на голову, окутывая меня тенью.
– Я бы предпочел, чтобы ты использовала зубы, но нищим выбирать не приходится.
Я хмурюсь, понимание приходит медленнее, чем восход Авроры. У меня вырывается возмущенный смешок, но он быстро обрывается, когда он приседает, берет мою левую лодыжку в одну руку, сжимает цепь в другой и дергает, расправляя плечи. Звено разрывается и взлетает в воздух.
Хорошо.
Он повторяет процесс с другой моей лодыжкой, отрывая кусок цепи, который бросает в сторону.
– У тебя хорошо получается. ― Я взмахиваю руками, и металлическая цепь, натянутая между ними, звенит от моего движения. ― Продолжай.
Он сухо смотрит на меня и поднимает с земли обрывок веревки. Соединив мои руки вместе, он сдвигает кандалы повыше, затем делает несколько витков вокруг запястий и завязывает узел.
– Это… не то, что я имела в виду.
Он отрывает цепь от кандалов на моих руках, разъединяя звенья, словно они сделаны из глины.
– Я в курсе.
Черт.
– Туповатый. Понимаю. Не осуждаю.
Довольно хмыкнув, он поднимается, а затем нагибается, обхватывая меня своими большими руками. Он закидывает меня на спину и поднимает, как мешок с зерном.
– Что ты делаешь? ― кричу я, перевешиваясь через его плечо, пока он шагает к… своему дракону. Сердце так сильно бьется в горле, что я почти задыхаюсь.
– Каан, нет. Я не соглашалась на это!
Его тело напрягается, шаги замедляются, он издает низкий, скрежещущий звук.
– Скажи это еще раз… ― Что?
– Мое имя, Лунный свет. Повтори его еще раз.
Если это поможет мне избавиться от полета, я буду кричать его в небо, пока у меня не разорвутся голосовые связки.
– Каан. Каан. Каан. Каан. Каан! Теперь опусти меня. Немедленно.
Он набирает воздух в легкие, вся его грудь раздувается, словно он только что сделал первый вдох с момента начала глубокого погружения.
– Ты не сказала «пожалуйста», ― наконец произносит он и снова идет вперед.
Что…
― Пожалуйста!
– Слишком поздно.
Я собираюсь раздробить его кости и использовать их в качестве зубочисток.
Он подходит к тяжело дышащему зверю, где с седла свисают длинные веревки с узлами, украшенные множеством петель для ног, в одну из которых он продевает свой ботинок.
– Засунь меня обратно ему в пасть!
Он рывком поднимает нас по веревке, и я с ужасом в глазах наблюдаю, как земля уходит все дальше и дальше, а затем отказываюсь от борьбы, когда до меня доходит, что я не смогу вырваться или зарезать его, чтобы сбежать.
Достигнув седла из сшитых вместе шкур на спине огромного зверя, Каан преодолевает последние несколько петель, затем перекидывает ногу через седло и усаживает меня к себе на колени.
Я сижу на нем и, приоткрыв рот, смотрю в его глаза, задыхаясь от опьяняющей близости. Он смотрит на меня сверху вниз, его напряженное дыхание овевает мое запрокинутое лицо – воздух между нами наполняется статическим электричеством, от которого у меня мурашки бегут по коже.
Творцы.
Окунувшись в запах кожи и его одурманивающего аромата, я ощущаю, как напряжение разливается внизу моего живота, требуя того, чему все остальные части меня категорически противятся, и размышляю, может спросить этого мужчину, не хочет ли он потрахаться, прежде чем я перережу ему горло…
Наверное, не стоит.
– У тебя есть время, пока я считаю до десяти, чтобы решить, как ты хочешь сесть, а потом я направлю Райгана в небо, и ты не сможешь это изменить, ― выдавливает Каан сквозь стиснутые зубы, и мое сердце бьется все сильнее с каждым его окончательным словом.
Я открываю рот, собираясь выплюнуть что-нибудь резкое, когда он произносит: ― Один… Два…
Черт.
Я вздрагиваю, задираю правую ногу вверх, упираясь в его бедро.
– Три… Четыре…
Я пытаюсь встать, но теряю равновесие и снова падаю, прижимаясь лицом к его груди, когда он произносит низким голосом «Пять».
– Считай медленнее, ― рычу я, упираясь руками в его живот и знакомясь с буграми мышц, которые на ощупь больше похожи на камни… У меня пересыхает во рту.
– Шесть, ― говорит он, и его хриплый голос заставляет мою кожу покрыться мурашками. ― Семь.
Определенно нужно двигаться.
Я снова подтягиваю ногу и встаю, пошатываясь.
– Восемь…
Я поворачиваюсь лицом вперед, сердце колотится сильно и быстро, когда я оглядываюсь вокруг, ноги подгибаются от внезапного осознания того, как высоко мы находимся.
Что это наша отправная точка.
― Девять…
Творцы, уничтожьте этого мужчину.
Я позволяю своим ногам соскользнуть по обе стороны от седла, идеально приземляясь между его ног с такой силой, что он издает глубокий стон, который вызывает у меня прилив удовлетворения.
– Десять, ― щебечу я, и он, прочистив горло, тянется между нами, чтобы поправить себя ― несомненно, испытывая боль.
Я улыбаюсь.
– Я не буду возражать, если ты оставишь меня в ближайшей деревне. Я смогу сама найти дорогу, ― говорю я, решив, что сейчас самое время нанести удар, раз его член уже пострадал. У меня есть два способа избавить себя от его присутствия: убить его или переспать с ним.
– Нравится тебе это или нет, ― ворчит он, обхватывает меня за талию и приподнимает, усаживая в более удобное положение, ― так близко к нему, что щеки горят не только из-за удушающей жары. ― Ты отправляешься со мной в Домм.
Мое сердце замирает.
Домм…
Так мало кто отправляется в столицу Пекла и возвращается обратно.
Чертовски мало.
Наверное, потому, что все они оказываются внутри чудовища, на спине которого я сейчас сижу. Или так, или у города челюсти, когти и зубы куда острее, чем у того, от кого я чудом спаслась.
Я открываю рот, собираясь возразить, когда Каан протягивает мимо меня руку и хватается за веревки.
– Guthunda, Райган. Guthunda!
Зверь под нами оживает, выдыхая пар, и мне кажется, что весь мир качается из стороны в сторону, когда он приходит в движение.
– Держись за кожаный ремень, ― рычит Каан возле моего уха, отчего по шее снова бегут мурашки, а дыхание становится прерывистым.
Зарычав, я хватаюсь за этот чертов ремень.
– Знаешь, что я больше всего ненавижу?
– Когда тебе говорят, что делать? ― отвечает он, не моргнув глазом.
– Именно.
– Что ж, ― говорит он, дергая полоску кожи, словно проверяя, крепко ли я держусь за нее. Я нахожу это глубоко оскорбительным, поскольку не делаю ничего наполовину. ― Какое облегчение знать, что у тебя есть хоть капля самосохранения.
– Я бы предпочла клинок, который спрятан в твоем голенище, ― ворчу я, когда зверь складывает крылья вплотную к своему телу.
Я чувствую, как в согнутых лапах Райгана нарастает поток энергии, а затем он взмывает в небо, с грохотом взмахивая крыльями, и гравитация впечатывает меня в грудь Каана с такой силой, что весь воздух выбивает из легких.
Мы устремляемся вверх…
Вверх…
Все слова, которые я собиралась произнести, проваливаются в глубины моих кишок, и я крепче вцепляюсь в ремень. Моя голова откидывается назад, в изгиб шеи Каана, его сердце яростно бьется о мой позвоночник, ускоряясь в унисон со взмахами крыльев Райгана.
Мы проносимся сквозь пелену облаков, затем выравниваемся, и кажется, что весь мир вновь обретает равновесие.
Я делаю первый вдох с тех пор, как мы оттолкнулись от песка, и прерывисто выдыхаю.
Я скучаю по пасти дракона. Там было мокро, воняло, и была большая вероятность, что меня проглотят, но, по крайней мере, я не цеплялась за жизнь одним-единственным кожаным ремешком, прижатая к мужчине, от которого слишком хорошо пахнет, чтобы его свежевать.
– Ты в порядке? ― спрашивает Каан у самого моего уха, и каждая клеточка моего тела трепещет.
Я осмеливаюсь посмотреть вниз, ожидая, что меня разорвет от страха, когда я увижу мир под собой, бесплодные равнины, простирающиеся во всех видимых направлениях, словно рябь на ржавой воде. Вместо этого в моей груди разрастается что-то настоящее. Что-то, от чего я испытываю потребность раскинуть руки, запрокинуть голову и разразиться смехом, глубоким и таким чертовски очищающим, что хочется… плакать.
– Ответь мне, Лунный свет.
В его голосе слышится резкость, которая выводит меня из задумчивости. Напоминает, что я в плену у очередного злобного Вейгора, и просто сменила одни кандалы на другие.
Мир проносится мимо, пока я обдумываю вопрос Каана… В порядке ли я?
– Да, ― шепчу я, обнимая странное, головокружительное чувство с нежностью, о которой и не подозревала, опасаясь, что оно сломается, если я сожму его слишком сильно. ― Я в порядке.
ГЛАВА 31
Песни Творцов сейчас такие тихие, их голоса ― лишь отголоски, едва уловимые.
Я не знаю, почему.
Возможно, Эфирный камень забирает у меня так много, что почти не остается сил слушать.
Вот как это ощущается. Как будто мою душу высасывает паутина щупалец диадемы, присосавшихся к моему черепу.
Я ненавижу это.
Я никогда не узнаю, как Маха выдерживала это на протяжении сотен фаз, но, возможно, я понимаю, почему ей потребовалось столько времени, чтобы привести в этот мир Хейдена.
Потом меня.
Возможно, я понимаю, почему она плакала на снегу так много фаз назад, когда мой мир был маленьким, а сердце ― наполненным и целым.
У меня едва хватает сил дышать, не говоря уже о том, чтобы есть. В прошлом цикле у меня точно не было сил помогать с подготовкой к церемонии представления. Стоять на ногах, пока Натэй и Аккери обдавали шлейфами голубого пламени костры Махи и Паха, возвращая их тела стихиям. Вместо этого я сидела в кресле Хейдена и смотрела, как они горят, и мое сердце так болело от того, как сильно я не хотела их отпускать, что я чуть было сама не бросилась в огонь.
Затем настал черед Хейдена.
Вместо того чтобы залить тело пламенем, Аллюм подхватила его, расправила крылья, затем подняла голову к небу и оторвалась от земли, прижимая к себе моего брата. Она неуверенно взмыла в глубокую тьму, где покоятся ее предки, затем свернулась в клубок, укрыла Хейдена своим огромным крылом и застыла у меня на глазах ― решив отдать себя смерти, чем проживать вечную жизнь без того, кого мы обе так любили.
