Текст книги "Запах полыни. Повести, рассказы"

Автор книги: Саин Муратбеков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

А в общем, как я уже говорил, Ырысбек повеселел в последнее время, словно полегчал тяжкий груз, принесенный им из пекла войны. И обучал он нас теперь без прежнего интереса, а однажды и вовсе распустил, повозившись с нами каких-нибудь полчаса.

– Все, ребята, я сегодня занят. Идите играйте в свой мяч. А ты, Канат, останься, – сказал Ырысбек, расправляя складки под ремнем. Он одергивал свою гимнастерку, наверное, каждые пять минут. Остановится или прервет разговор и одернет.

Ребята убежали играть, а мы остались вдвоем. Я стоял перед Ырысбеком, он оглядывал меня с ног до головы, будто впервые по-настоящему прикидывал, какая мне цена. Его острый взгляд, казалось, видел не только мои потроха, но и яблоневый лес, темневший за моей спиной, и траву, и листья, которые моя спина закрывала.

– По-моему, из тебя выйдет неплохой джигит, – сказал Ырысбек, довольный своим осмотром. – Есть секретное, важное дело. Я думал, кому поручить, и решил, что лучше тебя его никто не исполнит. Ты язык за зубами умеешь держать?

Я утвердительно кивнул. От радости у меня не хватало слов, чтобы заверить его в своей выдержке.

– Если так, вот тебе письмо. Отнеси его к старому амбару. Туда придет Зибаш. Отдай ей. И никому ни слова. Повтори!

– Есть никому ни слова, товарищ главнокомандующий Ырысбек ага! – воскликнул я и, не чуя ног от восторга, помчался к амбару.

– Стой! – крикнул Ырысбек. – Ты что, у всех на виду? Крадись стороной, как в разведке!

Я прошмыгнул задами, прячась от людей, и вышел к заброшенному амбару с другой стороны аула, сел у стенки и начал ждать.

Старый амбар будил во мне грустные воспоминания. Ведь именно здесь встречалась моя сестра Назира с Токтаром. И свидания тоже были окутаны тайной. Но если их тайна сейчас мне казалась чистой и прекрасной, то в секретном поручении Ырысбека я почувствовал что-то сомнительное, и оно уже не радовало меня.

Зибаш пришла к заходу солнца. Я торопливо сунул письмо в ее руки и побежал прочь без оглядки.

– Канат, что ты мне дал? Да погоди же, Канат! Куда ты? – закричала Зибаш.

Но я мчался во всю прыть домой. «Что дал? Что дал? Если не знаешь, зачем же тогда пришла к амбару?» – мысленно отвечал я Зибаш.

Придя домой, я умылся теплой водой, которую налила мне бабушка в таз, помазал цыпки на ногах сливками, потом поел перед сном. Мама и Назира остались на току, я знал, что они вернутся не скоро. А бабушка взяла малышей к себе в постель и начала рассказывать сказку. Но на этот раз я слушал ее вполуха и все время думал, почему Ырысбек сделал тайну из письма к Зибаш.

Я уже разделся и был готов забраться под одеяло, когда кто-то постучал в ближнее ко мне окно. С той стороны к стеклу прилипло круглое лицо Ажибека. Его и без того широкий нос еще более расплющился о стекло. Ажибек манил меня пальцем: а ну-ка, мол, выйди ко мне.

Я снова надел рубаху и штаны и выскочил во тьму, на улицу.

– Куда ты дел письмо, которое дал тебе Ырысбек? – сразу же напустился Ажибек.

Он застал меня врасплох, и я, забыв про обещание молчать, растерянно пролепетал:

– Отдал его Зибаш. Как он и велел.

– «Велел, велел»! Ну и осел же ты, Канат! – рассердился Ажибек не на шутку. – Влепить бы тебе по носу за это!

– За что?! Он ведь главнокомандующий наш. Ты сам говорил про военную дисциплину!

– Тьфу! Какой же ты бестолковый! – взорвался Ажибек. – Ведь то я про военное говорил, про общее, наше. А здесь личное дело совсем. Он не имел права тебе приказывать!.. Все, потерял я ее! Что теперь будет?! Что будет?!

– Кого ты потерял? – спросил я, ничего не понимая.

– Да Зибаш потерял.

– Как это можно ее потерять? Она же человек, а не предмет какой-то!

– Я жениться на ней хотел. Когда вырасту.

Он уже говорил об этом не раз. И мне каждый раз было смешно.

– Она же старше тебя. Она уже теперь взрослая, – сказал я, опять сдерживая смех.

– А, что тебе говорить! Ты все равно ничего не понимаешь, – ответил он с досадой. – Вот что, идем поищем Зибаш. Она еще домой не возвращалась. Ырысбек ее задержал. Не пускает.

Я заглянул домой, набросил пиджачок, и мы отправились на поиски Зибаш. Сначала подошли к дому Ырысбека, заглянули в окно. Самого хозяина не было. Дурия сидела возле очага, на котором стоял приготовленный ужин, ждала Ырысбека.

– Ага, я знаю, где они, – решительно прошептал Ажибек. – Они возле конюшни. Если не боишься, пойдем!

Кто из мальчишек признается в трусости? И мы побежали на конюшню.

Обычно летом конюшня была пуста. Лошадей угоняли на пастбище. Только арба Зибаш одиноко чернела у коновязи. В темноте тяжело вздыхали быки, точно сетовали на свою нелегкую долю.

Мы подошли к строению с тыла и забрались по лестнице-стремянке на крышу. Прошлогоднее сено на крыше кое-где уже осыпалось; припав к одной из дыр, мы ясно услышали голоса Ырысбека и Зибаш.

– Ырысбек, постыдись, – говорила Зибаш, – у тебя есть жена. Ты ведь любишь Дурию.

Ырысбек зло отвечал:

– Я тоже так думал. Совсем одурел, когда вернулся домой. Был готов простить ей все. Но теперь-то пришел в себя, поумнел. Нет, мне не нужна женщина, которая поверила казенной бумажке. Я хочу такую, как ты, Зибаш!

– Не надо, пусти, – взмолилась Зибаш. – Неужели ты возьмешь меня силой?

– Возьму! – твердо сказал Ырысбек.

– Я ведь пришла к тебе, потому что ты был другом Темира.

– Темира уже нет, Зибаш!

– Ырысбек, я буду кричать!

– Что ж, кричи. Я не боюсь!

– Как только она крикнет, прыгаем прямо к ним. Мы ему покажем. Пусть не пристает к Зибаш, – шепнул Ажибек, весь дрожа.

Но Зибаш почему-то промолчала, а затем и вовсе рассмеялась.

– Ой, щекотно… Ырысбек, у тебя холодные руки… Я стесняя-ю-сь!

Ажибек издал какой-то придушенный звук, словно подавляя рыдания, и скатился с крыши на землю. Я спрыгнул следом за ним, но перед этим чуть-чуть замешкался, и Ажибек, почему-то не дожидаясь меня, припустил в сторону аула. Я погнался за ним, споткнулся о кочку и упал.

– Ажибек! Ажибек! – позвал я, но он не откликнулся.

Утром он пришел ко мне сам. Я привык видеть его вечно веселым, с улыбкой во весь рот. Но на этот раз Ажибек был хмур, сосредоточен.

– Канат, – сказал он, – передай всем: кто хочет дружить со мной, пусть даже не подходит к дому Ырысбека. Я-то думал, он настоящий главнокомандующий, сам на гауптвахту пошел, чтобы никто не думал, будто он утаил нож Колбая, а он… в общем, передашь?

Я молча кивнул.

Дня через два аул стал свидетелем ряда перемещений. Зибаш покинула свекра и свекровь и переехала в дом Ырысбека. Дурия вновь забрала свои вещи и, обливаясь слезами, вернулась к глухому Колбаю. Апиш, ругаясь, проклиная всех и вся, взвалила на спину постель и отправилась на ферму.

Пришел я как-то с улицы домой и застал в комнате Назиру, сестра прибежала за водой и как раз собиралась обратно на ток. Увидев меня, она обрадовалась:

– Как хорошо, что ты пришел! Я уже думала, тебя не дождусь. Ну, вот что: поешь, и пойдем со мной. Мама велела тебя привести на ток.

– Не могу. Я так занят, так занят, – сказал я, смекнув, что мать и сестра что-то задумали, а у меня были свои соображения насчет того, как провести вторую половину дня. Ну хотя бы поиграть в мяч с ребятами. Или во что-то другое.

– Ничего, отложишь свои дела и пойдешь. Я же ясно сказала: мама велела тебя привести, – строго напомнила сестра. – Ты из-за своих друзей Ырысбека и Ажибека совсем отбился от рук.

– А что я не видел там, на току? – спросил я, притворяясь удивленным.

– Малатас ты не видел. Сядешь за малатас и поможешь нам молоть зерно.

Напрасно язвила Назира. Я, конечно, знал, что такое малатас. Это камень, который тащила за собой лошадь по кругу. Так раньше молотили хлеб на току.

– Я еще маленький, – захныкал я, стараясь разжалобить сестру.

– Ага, работать ты маленький, а таскаться с Ырысбеком по домам ты уже взрослый? – рассердилась Назира. – У нас людей не хватает, не знаем ни отдыха, ни сна, а ему лишь бы бегать по улице! Вот как дам сейчас по шее!

В последнее время сестра стала очень похожей на маму: и характером, и лицом. И даже когда бранит, и то как будто бы подражает интонациям мамы. Теперь с ней лучше не связываться. Если сказала, что треснет по шее, то обязательно треснет. Тоже мамина привычка – слово держать.

Делать нечего, поел я нехотя – какой уж тут аппетит – и поплелся за сестрой, как собачонка. Пришли мы на ток, и сестра, как и обещала, посадила меня на гнедого коня, который возил малатас. До этого гнедым поочередно правили старик Байдалы и глухой Колбай.

– Хорошо вы придумали, – одобрил старик Байдалы. – И мы с Колбаем делом займемся, и коню легче будет. На, возьми поводья, Канат, и держи их натянутыми. Твоя мама комонес и бриадр[5]5
  Так он произносил слова «коммунист» и «бригадир».


[Закрыть], и ты должен показывать пример другим ребятам. Если будешь работать как надо, они посмотрят и сами придут. Ты меня понял? – И старик Байдалы заговорщически подмигнул и отошел, очень довольный своей придумкой.

Гнедой скосил на меня большой добрый глаз, как бы спрашивая разрешения, и затопал по кругу, устланному снопами хлеба, застучал копытами: дук-дук. И малатас покатился, запрыгал за ним, тоже застучал: дук-дук. Вот мы описали первый круг, потом второй… третий… четвертый. Гнедой шагал, склонив голову набок. Дук-дук! За ним катился малатас. Дук-дук! Круг повторялся за кругом, и вскоре перед моими глазами завертелось все: и столбы навеса, и лица. Вдобавок к этой беде шаг у гнедого был неровный, тряский, внутренности так и прыгали у меня в животе. Казалось, еще немного, и они оторвутся.

– Держись крепче, смотри не упади, – донесся словно откуда-то издалека голос старика Байдалы.

Я судорожно вцепился в седло и закрыл глаза, стараясь избавиться от тряски и головокружения. Но безжалостная, неодолимая сила тянула меня к земле, в центр круга. Звуки слились в сплошной фон, в ушах звенело.

– А ну-ка останови лошадь! – прорвался ко мне чей-то возглас.

Я натянул поводья, и гнедой разом остановился. Если бы кто знал, какое наслаждение просто сидеть и не двигаться. И люди, и столбы вернулись на свои места, прекратилась боль в животе.

– Отдохни, отдохни, – сказал старик Байдалы. – Ничего, скоро привыкнешь. Мы в твои годы целыми неделями не слезали с седла. Оставят тебя одного на всю степь, и ты пасешь табуны.

Пока собирали обмолоченное зерно, пока настилали новые снопы хлеба, я получил передышку, немного пришел в себя. К тому же Назира укоротила стремена, подогнала к моей ноге и подложила под меня свернутое одеяльце.

А потом снова меня затрясло, снова копыта выводили свое дук-дук, и тронулся с места ток, пошел вместе со мной по кругу. Но теперь я упирался ногами в стремена, приподнимаясь в седле, и в этом сплошном кружении уже различал лица и голоса. Вот сестра Назира, она ободряюще улыбается мне, машет рукой… а вот глухой Колбай. Жаль, что нет мамы, она с утра у трактористов и поэтому не видит меня.

– Стой! – снова скомандовал старик Байдалы, и бывалый работяга-гнедой сам сошел с круга и остановился в стороне.

Оказывается, подошла новая передышка, а я еще ничего – сижу в седле.

– Молодец, парень, – сказал старик Байдалы. – И нам помогаешь, дай тебе бог долгой жизни, и сам, что называется, стал джигитом. Эй, Назира, передай, милая, матери: пусть устроит той! Ее сын стал настоящим джигитом!

– Ну, Багилаш от нас не отвертится! Вот сейчас мы повесим на ее сына тана[6]6
  Тана – амулет.


[Закрыть] и все! – закричала, смеясь, одна из женщин по имени Нурсулу; она наполняла мешки зерном.

– Эй, подружки, пошарьте в карманах. У кого найдется тана? – подхватила другая, Калипой ее звали, и эта затея пришлась всем женщинам по душе.

Они восклицали, перебивая друг дружку:

– А монета с дыркой подойдет?

– А у меня есть несколько бусин! Годятся?

– Годятся, годятся! И монеты давайте, и бусины!

Женщины окружили меня и, смеясь и перешучиваясь, стащили с коня. Я краснел, сопротивлялся, но они все-таки нашили на ворот и подол моей рубахи несколько тана. После этого заставили меня повернуться раз-другой.

– Какой красавец!.. Ну, теперь твоей маме уже точно придется устроить той! – сказала Нурсулу.

– Ой, подружки, то-то у меня со вчерашнего дня чешется подбородок. Значит, наедимся вдоволь у нашего бригадира! – сказала Батика.

Они бы, наверное, еще долго крутили-вертели меня, да выручил старик Байдалы, подошел, разогнал женщин:

– Хватит, милые мои. Оставьте парня в покое. Да и за работу пора!

Когда я вечером буквально сполз с коня и встал на ноги, мне показалось, будто рост мой уменьшился, будто меня утрясло до такой степени, что теперь я поднимаюсь всего лишь на вершок от земли. Земля шаталась под моими ногами, перед глазами все плыло, хотелось тут же лечь и никогда больше не подниматься. Но я боялся опозориться перед женщинами и стариком Байдалы. И перед глухим Колбаем, который, заметив мои тана, на этот раз все понял и похлопал меня по плечу. Они назвали меня джигитом; теперь ничего не поделаешь, нужно держаться, как и подобает джигиту. И я небрежно сказал обеспокоенной сестре, что чувствую себя великолепно, и, собрав все силы и стараясь ступать ровно, легко, отправился в аул.

Я зашагал по дороге, прямо на заходящее ярко-красное солнце. За моей спиной блеял козленок, но я решил, что ослышался, что это звенит в моих ушах. Но вот шум тока затих, а козленок будто бы все тащился за мной и жалобно блеял. Я не выдержал и оглянулся. Ну, конечно же, это был не козленок, а девочка Мари.

– Канат, подожди!.. Ну, постой же!.. Давай вместе пойдем! – просила она блеющим голосом, а сама шла неторопясь, ставила ноги так, будто считала шаги.

– Если хочешь вместе, быстрей шевели ногами! – ответил я, сердясь.

– А мне быстрей нельзя, – сказала Мари, чуть ли не хвалясь этим.

Обычно эта Мари носилась по улице как ветер. Только успеешь заметить ее в одном конце аула, как она уже смеется и что-то звонко кричит в другом. А тут ей, видите ли, быстро нельзя! Известные девчоночьи выкрутасы – вот это что! Но настоящий джигит не будет игрушкой в руках у какой-то девчонки, и я повернулся и вновь зашагал по дороге.

– Канат, миленький… Куда же ты?.. Подожди меня, – сразу же захныкала Мари.

– Я же сказал: иди поживей! Лично мне некогда.

– А я тебе сказала: мне быстро нельзя. Ты же ведь неглухой? Правда?

Может, ей и в самом деле что-то мешало, а между аулом и током в одном месте разлеглась заросшая камышом и черным рогозом лощина, по которой девчонки боялись ходить одни. Делать нечего, я подождал Мари.

– Ты что? Заболела? – спросил я, когда она подошла…

А Мари оглянулась на ток и таинственно зашептала:

– Я сейчас что-то тебе скажу, только тс-с… никому… Ой, какие у тебя на рубахе тана! Как ордена! А почему мне не повесят такие?

Вот и послушай ее, а я-то, простак, уже подставил ухо. Ну, типичная девчонка, и все тут!

Мари на год младше меня и учится ниже классом, но по росту она уже меня догнала. И я знаю, за счет чего. Ноги у нее такие же длинные, как у цапли. Мари все зовут «дочкой артиста». Отец ее, говорят, был настоящим артистом. После того как он ушел на войну, Мари вместе с матерью и младшим братишкой переехала в наш аул. От наших девчонок она отличалась своими городскими замашками. Ты с ней как с человеком, а она жеманится или кокетливо закатывает глаза. Мы, мальчишки, грозились когда-нибудь намять ей бока, чтоб не ломалась, но, признаться, в душе нам нравились ее манеры, казались очень красивыми. Не то что у наших неотесанных девчонок. И Мари, видно, чувствовала, что нравится нам, и потому угроз не боялась. Да и за что ее колошматить, если еще ко всему у нее был очень веселый, неунывающий нрав. Что бы ни случилось, ей все нипочем! Смеется, и только! Помнится, этой весной мать взяла ее с собой на окот овец, и там Мари завшивела. Когда она вернулась в школу, учитель Мукан-ага остриг ее наголо. Другая девчонка на месте Мари, наверное бы, ревела телкой, а она хоть бы что. Щелкнула себя по круглой голове и захохотала, закричала: «Ура-а! Теперь я мальчик! Я давно хотела стать мальчиком! А то все девочка да девочка. Надоело!» Она и одеваться с тех пор стала по-своему: заправит платье в длинные трусы, и не отличишь от мальчишки.

Вот так и сегодня она была одета. Только странно как-то шла, еле передвигала ногами, словно у нее болел живот. Да и руками она за живот держалась.

– Да что у тебя болит? – спросил я, теряя терпение.

– Ничего не болит. Вот сейчас дойдем до лощины, и я тебе что-то скажу.

Но я на этот раз и бровью не повел, всем видом показал, как мне не нужны ее секреты.

Мы спустились в лощину по узкой тропе. Я шел впереди, Мари семенила за мной, то и дело хватая меня за плечо. От испуга, конечно. Девчонка есть девчонка, как ни ряди ее в штаны. А нас, точно настоящий лес, окружал густой и зеленый тростник. Он был так высок, что скрыл бы с головой и коня, не то что нас с Мари.

– А знаешь, Канат, здесь, говорят, водится дикая кошка, большая, с тигра величиной, – зашептала Мари.

– Ну и что? Нашла кого испугаться, – презрительно ответил я, а у самого затряслись поджилки: сам-то я об этом до сих пор не знал, ну то, что в тростнике водится такая огромная кошка.

– Да, испугалась. Я девчонка, а девчонки всегда боятся, – пояснила она, забыв, что с недавних пор сама считает себя мальчишкой.

Когда мы углубились в заросли, она снова заставила меня поволноваться, сказав:

– Ой, Канат, дай твою руку. Здесь я вчера видела такую змею… метров… тридцать длиной.

– Да хоть бы сто, – сказал я, храбрясь.

Наконец мы миновали лощину и по крутому склону поднялись наверх. Здесь нас опять окружала безопасная, открытая степь.

– Даже не верится, мы живые! Я думала, сердце разорвется от страха. Посмотри, как стучит, и Мари, не выпускавшая моей руки, положила ее на свою грудь.

Под моей ладонью застучало что-то маленькое и бойкое.

– Ну, а теперь я хочу тебе рассказать… – начала она в третий раз и, хотя вокруг, на целый километр, не было ни живой души, огляделась. – А тебе можно верить? – и пристально заглянула мне в глаза.

Я увидел перед собой ее расширившиеся глаза, прозрачные, светло-коричневые, с темными крапинками, и пожал плечами. Я не набивался в хранители чужих тайн, не хочешь – не верь.

– По-моему, глаза у тебя честные, ты никому не расскажешь, – сказала она с обидной снисходительностью и таинственно прошептала:– Слушай, я украла пшеницу.

– Ты? – удивился я.

– Тихо! Не кричи. Ну, конечно, я, кто же еще! Насыпала за пазуху – видишь, сколько? Ну, теперь ты понимаешь, почему я не могла быстро ходить? Смотри никому не проговорись. Если узнает уполномоченный из района или Нугман-ага, меня посадят в тюрьму.

– Ладно, не проговорюсь, – пообещал я, продолжая удивляться.

Я видел Мари на току, она все время крутилась возле своей матери. Когда же она сумела это проделать?

– А мама твоя знает об этом? – и я указал взглядом на ее пазуху, не решаясь произнести слово «хлеб».

– Ты что? Да она мне сразу голову оторвет, если узнает! У нее характер ой-ей-ей, как у твоей мамы!

– А зачем ты тогда взяла?

– Ты еще спрашиваешь? Ну, разумеется, чтобы есть. Вот мы с братишкой проголодаемся, пожарим зерна и съедим. Если хочешь, и ты приходи. Только сегодня поздно. А завтра пожалуйста.

– Ладно, подумаю, – ответил я уклончиво.

Когда мы вошли в аул, солнце уже скрылось в своем гнезде и быстро начинало темнеть. В домах затопили печи, дымы вырывались из труб, подпирали низкое небо, точно столбы, и растворялись в его глубине. И в небе там-сям вспыхивали звезды, точно искры, вылетевшие из труб.

– Канат, хочешь серу? – спросила Мари.

– Земляную? Давай.

– Я в обед собрала. Если будешь ее жевать каждый день, у тебя станут белыми зубы. Как у меня.

Мари показала ровные белые зубы. При свете уходящего дня они напоминали два ряда жемчужин. Они были очень красивы, зубы Мари. А сама она опять кокетливо щурила глаза. Для меня лично.

– Хочешь, возьми мои тана! – предложил я в безотчетном порыве.

– Что ты, Канат?! Взрослые дали их тебе!

– Ну, тогда возьми хотя бы одну. Какая тебе больше нравится. Не бойся, никто не заметит!

– Если одну… Синенькую?.. Нет, красную!.. Или лучше вот эту, белую!

Она наклонилась к вороту моей рубашки и, коснувшись на миг горячим дыханием, перекусила нитку, которой была пришита белая бусина.

– Спасибо, Канат-ай!.. Ну, я пошла домой.

Мари повернула к дому, а я почему-то стоял и смотрел, как она уходит. И едва она исчезла за дверью, как тут же на меня с новой силой навалилась усталость. Странное дело: я о ней и забыл, когда болтал с Мари.

Придя домой, я сразу повалился на постель, даже не посмотрел на ужин. Такого со мной еще не было. Я лежал, прикрыв глаза, наслаждался покоем.

Сквозь дремоту до меня долетали звуки нашего дома. Вот скрипнула дверь, и бабушка сказала:

– Тише, он спит. Устал наш жеребеночек.

В узкую щелочку, оставленную между веками, я увидел мать. Она подошла ко мне, погладила по голове и вдруг улыбнулась. Наверное, впервые с тех пор, как пришла похоронка.

– Ты видела, с чем вернулся твой внук? – спросила мама, продолжая улыбаться.

– Откуда? Он сразу лег спать. И слова не сказал. А что у него? – спросила бабушка, встревожась.

– Тана у него на воротнике, а вот и на подоле. Это же бусина Нурсулу! А эта Батики!

– Дите мое дорогое, радость моя! – растрогалась бабушка. – Весь в отца своего! Я бы жизнь тебе отдала, мой верблюжонок! Дорогу твою собой устлала! – И она тоже склонилась надо мной, продолжая называть самыми нежными, самыми ласковыми на свете словами.

А я притворялся спящим, посапывал для пущей убедительности, довольный тем, что доставил такую огромную радость и бабушке, и маме. Мама гладила меня по голове, и от ее жестких, но теплых рук мое тело наливалось прямо-таки богатырской силой. Казалось, нет сейчас в мире такого дела, которого я бы не смог совершить ради того, чтобы она улыбнулась хотя бы еще раз. Я еле удерживался, чтобы не ответить на ласку, и продолжал притворяться спящим, мысленно говоря: «Бабушка! Мама! Подождите немного, я еще себя покажу!»

Кто-то неожиданно ущипнул меня за нос.

– Ой, хвастунишка, ой, притвора! Вы думаете, он спит? – сказала Назира.

Обласканный, упоенный своими заслугами, я и не заметил, как она вошла.

– Оставь его, дай ребенку поспать, – осадила мама сестру.

Я чувствовал, что еще немного – и мой рот расползется в улыбке, и потому зачмокал губами и перевернулся на бок, лицом к стене.

– Уберем хлеб и, если будем здоровы, зарежем козочку, устроим небольшой той. Позовем Нурсулу, Батику и других женщин, – сказала мама.

– А я откормлю козочку от желтой козы, – подхватила бабушка.

– Подумаешь, один день потрудился, старшим помог, а вы уже готовы кричать на весь аул: ах, у нас какой мальчик, прямо герой! – вмешалась Назира.

– Не забывай: это наш старый обычай, – с укором напомнила мама.

«Вот, вот, вечно сестра суется. Ей-то что?»– с досадой подумал я.

– Хороший обычай, – согласилась сестра. – А Канат здесь при чем? Если он что заслужил, так это хорошей взбучки. Нет чтоб самому явиться на ток да помочь взрослым, так он бегает почтальоном от Ырысбека к Зибаш. Сводник – вот он кто!

– Назира, думай, что говоришь! – рассердилась мама.

– Не верите, спросите у него самого.

Я чуть не задохнулся и от стыда, и от возмущения. Значит, когда я устраивал ее встречи с Токтаром, то сводником не был?! А тут почтальон? Ну, погоди, Назира, я тебе это припомню.

– Хватит болтать, – сказала мама ужасно усталым голосом, – пойди потолчи пшеницу для супа!

Сестра молча вышла в прихожую, и вскоре оттуда донесся стук пестика в ступе.

Потом бабушка и мама заговорили о колхозных делах. Кому-то может показаться, будто у бабушки нет других интересов, кроме нашего домашнего очага. Но это не так, ее очень волнует все, что происходит за стенами родного дома. Вот и сейчас она принялась расспрашивать маму об урожае, каким он ожидается в этом году. Мама отвечала, что урожай в этом году будет, не большой, не малый, средний, в общем, урожай, но если собрать его без потерь, то хватит и для сдачи государству, и останется колхозу на семена.

– А на трудодень-то сможете что-нибудь дать? – спросила бабушка, и я почувствовал, что она затаила дыхание, ожидая, что скажет мать.

– Не знаю… Ох, трудно, очень трудно… – И мама горестно вздохнула. – Будь она проклята, эта война!.. Словом, у соседей сгорели хлеба. Видно, выручать их придется нам. Внести и соседскую долю. Сегодня Нугмана вызвали в район. Наверное, по этому поводу.

– О, аллах, создатель наш, будь милостив, – попросила бабушка и деловито спросила: – Чем косите? Машиной?

– На равнине, за ручьем лобогрейкой. Да нет хороших запчастей. Пройдет круга два, и стоп – поломка! А кузнеца ремонтировать нет, – пояснила мать, переходя на тот же хозяйский тон.

– А чем Карл не кузнец? Тот маленький немец?

– Он, бедняга, старается от всей души. Да ведь мальчик еще. Починит деталь, а она ломается опять.

– Еще не умеет варить железо, – авторитетно определила бабушка. – Какой кузнец был Акаттай! Всем кузнецам кузнец! Где он теперь воюет?.. Ай, что мы сидим, ну-ка ложись. Тоже устала, а вставать утром рано.

– Да некогда ложиться, сейчас обратно пойдем на ток. Нужно отправить на станцию шесть телег зерна, а возниц не хватает. Я и забежала-то на сына посмотреть. Встретила старика Байдалы, тот и говорит: твой Канат работал как лев. Ну и подумала: здоров ли, может, надорвался.

– Здоров, крепкий мальчик растет, – сказала бабушка. – Ты и Назиру с собой заберешь?

– Пусть поможет грузить зерно. Поспит там же, на току… Ладно, надо идти. Что-то к ночи поясницу ломит. Видно, к холодам. Эй, Назира, ты растерла пшеницу?

– Растерла, – сказала сестра, появляясь в комнате.

– Сейчас пойдем… Вот беда, кто поведет две телеги? Ума не приложу. Этот нужен, и другой нужен. От работы не оторвешь.

– На одной телеге поеду я, – сказала Назира.

– Я уже думала. Да только на станции нужно мешки таскать на себе да ссыпать зерно в окошко амбара!

– Интересно ты рассуждаешь, мама. По-твоему, я еще ребенок, который ни на что не способен. Да если хочешь знать, я не один, а два мешка подниму.

– Какая же ты упрямая, – вздохнула мама. – Оденься потеплей.

– Я поеду на станцию? – обрадовалась сестра.

– Там посмотрим. Зайти, что ли, к Ырысбеку, с ним поговорить? Здоровый мужчина, хоть бы пальцем пошевелил – помог родному колхозу. И Зибаш вдобавок с толку сбил, сегодня не вышла на работу. Вот бы и отправить их вдвоем… Пойду, попытаюсь.

– Багилаш, будь с ним осторожна, – забеспокоилась бабушка. – Говорят, кровь у него на войне почернела, как бы не покалечил тебя!

Как только мама и сестра вышли из дома, я сел на постели и спросил:

– Бабушка, может, мне с ними пойти?

– Значит, ты вправду не спал? Ну, иди с ними, проводи. Ты же знаешь характер твоей матери. Если что, тяни ее за подол, уведи от беды.

Маму и старшую сестру я догнал у дома Нурсулу. Мама стучала в темное окно и звала хозяйку.

– Кто там? Это ты, Багилаш? – откликнулась Нурсулу сонным голосом.

– Я, я! Выйди ко мне на минутку, – попросила мама.

Нурсулу появилась в дверях, застегивая на ходу безрукавку и сладко зевая. Если на свете и вправду водятся женщины-батыры, то Нурсулу наверняка из них самая сильная. Я не раз видел ее в работе. Коса и лопата летали в ее руках легко, словно воздушные. Помню, грузили зерно, – что там старик Байдалы, глухой Колбай в свои тридцать пять и тот не мог за ней угнаться. Злился, пыхтел, а ничего не получалось. Говорят, на праздниках, до войны, она выходила бороться с мужчинами и нередко бросала их на лопатки. А с тех пор как джигиты поуходили на фронт, так и повелось: где работа потяжелей, туда идет Нурсулу.

– Женщины, что случилось? – спросила она басом.

– Милая, извини. Я знаю: ты две ночи не спала. Но я хочу поговорить с Ырысбеком, пусть хоть немного поможет. У одной, боюсь, не получится, – пояснила мама.

– Я пойду с тобой. Пора за него взяться, – сурово сказала Нурсулу.

– Возьмем с собой и Батику, – решила мама.

Теперь они уже втроем перешли к дому Батики. Я, пока еще стараясь быть незамеченным, крался следом за ними.

– Кто там? – спросила Батика, услышав стук в окно.

– Это мы, джигиты! – пошутила Нурсулу. – Выходи выбирай: кто тебе по сердцу!

– Ну, уж не с таким басом, как у тебя. И к тому же ты – простая колхозница. Что с тебя возьмешь? Если уж выбирать, так джигита-бригадира, – ответила Батика, открывая дверь.

– Надеешься на поблажку? Напрасно, такой бригадир тебя первой на работу прогонит. Чтобы заткнуть сплетницам рот, – возразила Нурсулу.

Женщины еще немного позабавились над своей шуткой, потом мама посвятила Батику в суть дела.

– Правильно вы задумали, – одобрила Батика. – Нагоним на него страху! Ну, держись, Ырысбек!

Тут остроглазая Назира заметила меня и сказала маме:

– Вот он, твой спящий герой! А я что говорила?

– Канат, зачем ты встал? А ну, сейчас же домой! – грозно прикрикнула мама.

– Меня бабушка послала. На помощь, – сказал я, хныча и по-прежнему держась на безопасном расстоянии.

– Помощник нашелся! Я что сказала! – не унималась мама.

Я уже собирался подчиниться, да заступилась Нурсулу:

– Не кричи, Багилаш, пусть идет с нами. А еще лучше – пусть позовет Калипу и Саруе. Больше женщин – больше шума!

Я помчался по спящему аулу, разбудил Калипу и Саруе и привел их в наш отряд.

– Посмотрим, посмотрим, какой храбрый воин Ырысбек, – сказали Калипа и Саруе, боевито засучивая рукава.

Мама повела отряд к дому Ырысбека. В его окнах горел свет, и это возмутило Нурсулу:

– Конечно, не спит. Чем же тогда ему днем заниматься?

Мы подошли и заглянули в окна: Ырысбек, как всегда, лежал на спине и наигрывал на домбре, а Зибаш сновала перед очагом, готовила ужин.

– Стыда у них нет, – не унималась Нурсулу. – Ишь, нашлись Козы и Баян. Раздеть бы их догола, привязать спиной друг к другу да в яму с холодной водой.

– Нурсулу, здесь ребенок, – строго сказала мама.

– Зло берет, когда видишь таких, – прогудела Нурсулу, оправдываясь.

– Сделаем так: вы подождите в прихожей, а я войду одна. Может, обойдется без скандала, – сказала мама.

Мы ввалились в прихожую и остались там, а мама прошла в комнату. Я тут же припал к дверной щели и увидел и Ырысбека, и Зибаш, и мою маму.

– Добрый вечер, – сказала она, стараясь быть вежливой.

Ырысбек только бросил на маму недовольный взгляд и снова забренчал на домбре. А растерянная Зибаш засуетилась вокруг мамы, лепеча:

– Ой, тетя, это вы… проходите сюда… присаживайтесь.

– Ничего, я и здесь постою. Не в гости пришла, а по делу, – сказала мама, видно уже потеряв выдержку. – Ты что же думаешь, если будешь лежать под боком нового мужа, то тем самым победишь герман[7]7
  Германы – искаж. германцы.


[Закрыть]? Почему не пошла на работу?

– Тетя, я только сегодня… сегодня…

– Ты сегодня, другая завтра? В такое-то время, когда не хватает людей!.. А ну, собирайся и запряги быков. На станцию зерно повезешь! И ты, Ырысбек, свет мой, поднимайся, повезешь зерно на другой подводе. Довольно на шее сидеть у стариков и женщин. Стыдись!