Текст книги "Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 45 страниц)

Она говорила быстро, почти без пауз на вдох, но в её словах было что-то… неправильное. Словно она много раз проговаривала этот рассказ в уме, выучила наизусть, отшлифовала до блеска.

Я прищурилась и зашла с еще одной нетчоности:

– Вы подавали официальное заявление в городскую управу о хищениях, которые совершала прежняя управляющая Агнесса Кройт? Пытались достучаться до властей?

Веда на мгновение замолчала, словно сбившись с заготовленного текста, потом быстро закивала:

– Да, госпожа! Да, конечно, пытались! Мы доложили всем, кому только смогли! Писали письма, ездили лично! Но нас не пускали выше, говорили, что без официальной управляющей приют не может нормально функционировать, что нужно сначала назначить нового человека на должность, а потом уже разбираться с финансами и хищениями! Марис даже специально ездил в город, несколько раз, пытался пробиться к советникам, но его тоже не допускали, говорили, что у него нет полномочий, что он простой сторож…

Она замолчала, печально опустив глаза.

– Марис, – повторила я медленно, вспоминая, кто это. – Сторож, который, как вы говорили, так сильно любит детей, так заботится о них… Где он сейчас, Веда?

Веда отвела взгляд, уставившись в угол комнаты, её голос дрогнул, стал тише:

– Не знаю, госпожа. Честное слово, не знаю. Он… он пропал в ночь пожара. Мы его нигде не можем найти, никто не видел, куда он ушёл, когда исчез. Может быть, что-то случилось с ним в суматохе, может, задохнулся в дыму, может, упал, ударился… Или испугался, что его обвинят в чём-то, и сбежал подальше… Или… или…

Или он поджёг приют сам.

Эта мысль повисла в воздухе между нами, невысказанная вслух, но я прочитала её в глазах Веды, в том, как она смотрит на меня, ожидая, словно надеясь, что я сама приду к этому выводу, что ей не придётся произносить обвинение прямо.

Мороз пробежал по коже. Слишком идеальный козёл отпущения.

Я прищурилась, всматриваясь в её лицо:

– Дети останутся здесь, в моём поместье, под моей крышей и под моей защитой, пока я не решу, что делать с приютом дальше – восстанавливать, строить заново или найти другое решение. Они в полной безопасности, за ними присматривают мои слуги, их кормят и одевают.

Веда открыла рот, явно собираясь возразить, и на лице появилось деревенское, простоватое выражение озабоченности:

– Но, госпожа, это же ваш личный дом, ваше жильё! Дети будут мешать, создавать неудобства, шуметь, пачкать, портить вещи! Может быть, лучше найти какое-то временное помещение в деревне, попросить кого-то из крестьян приютить их на время…

– Я теперь временная управляющая приюта, – перебила я холодно, отчеканивая каждое слово. – Официально назначена городской управой, господином Иренеем лично, с печатью и подписью. Так что решение о том, где будут жить дети, какие условия им будут предоставлены, принимаю исключительно я. И никто больше. И они остаются здесь. Точка.

И вот тут произошло нечто странное. Пугающе странное…

Веда замолчала мгновенно. Словно кто-то выдернул шнур, обрывая звук.

Горестное, обеспокоенное выражение лица, деревенская простоватость, суетливость, взволнованность – всё это сошло, слетело с её лица, как театральная маска, снятая актёром после окончания спектакля.

Она смотрела на меня теперь совсем другим взглядом – острым, пронизывающим, оценивающим и холодным. В глазах плескалось что-то расчётливое, хищное, что заставило меня инстинктивно захотеть сделать хоть полшага назад.

Это длилось всего мгновение. Секунду. Может, две.

Я моргнула, ошарашенная невероятной переменой.

А потом маска вернулась. Так же резко, так же внезапно, как и исчезла.

Веда всплеснула руками, упала на колени прямо посреди комнаты и завопила с придыханием:

– Слава богам! Слава всем светлым богам и тёмным тоже! Это же настоящее чудо, чудо из чудес! Теперь всё будет хорошо, я знаю, чувствую! Дети наконец-то в надёжных руках, под защитой настоящей благородной леди! И вы о них позаботитесь, обеспечите им лучшую жизнь, я в этом не сомневаюсь! Кто если не вы, госпожа!

Я стояла, уставившись на неё, как на второе пришествие, и не находила слов, не могла сформулировать мысль.

Что это, чёрт побери, было?

Веда поднялась с колен, отряхнула юбки от пыли, присела в глубоком, словно театральном реверансе и выскользнула из комнаты быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одну среди стопок белья.

Я медленно выдохнула воздух, который задержала в лёгких, сама того не заметив.

Что-то здесь не так. Что-то очень – очень! – не так с этой женщиной.

Но что именно – я пока не понимала.

Но это… пугало.

Выйдя из комнаты для хранения белья, я почти столкнулась с маленьким вихрем энергии и радости, пронёсшимся мимо меня по коридору с громким, заливистым смехом.

Аника.

Моя маленькая, драгоценная, любимая Аника, с растрепавшимися тёмными волосами, выбившимися из утренней косички, с раскрасневшимися щеками, с глазами, сияющими от безудержного детского счастья.

– Мама! – завизжала она, заметив меня, и тормознула так резко, что едва не упала. – Мама, ты наконец-то проснулась! Наконец-то! Я так хотела разбудить тебя, но Мара строго-настрого запретила, сказала, что ты очень-очень устала и тебе нужно выспаться, и что если я посмею тебя потревожить, то тебе будет очень грустно!

Она бросилась ко мне, обняла за ноги с такой силой, что я едва удержала равновесие, и я присела на корточки, обнимая её в ответ, прижимая к груди, вдыхая знакомый запах её волос.

Внутри все мгновенно расслабляется, успокаивается, отпускает напряжение, которое держало всё тело в тисках с самого пробуждения.

Она в порядке. Моя девочка в полном порядке. Живая, здоровая, счастливая.

– Доброе утро, моё солнышко, – прошептала я, целуя её в макушку, в лоб, в щёки. – Как ты спала? Тебя ничего не напугало ночью? Не было страшных снов?

Аника отстранилась, глядя на меня снизу вверх с восторгом, лицо буквально светилось:

– Мама, мама, ты только представь! Ты знаешь, что у нас теперь в доме столько детей⁈ Столько-столько-столько! Целая огромная куча! Больше, чем пальцев на ручках! И они все живут у нас, прямо здесь, и я познакомилась с одним мальчиком, его зовут Тобиас, и он такой смешной, хоть и немножко грубый и говорит плохие слова, но Мара сказала, что это потому, что он просто не привык к доброте и ласке, и что нужно быть с ним терпеливой, и…

Она тараторила без остановки, без пауз на вдох, захлёбываясь словами, и я слушала вполуха, просто наслаждаясь звуком её голоса, её близостью, теплом её в моих объятиях.

И тут краем глаза заметила движение.

За углом коридора, у самого основания широкой лестницы, ведущей на второй этаж, осторожно, крадучись выглядывала чья-то макушка – светлые, растрёпанные, торчащие во все стороны волосы.

Кто-то подглядывал за нами, прячась, но любопытство явно побеждало осторожность.

Я прищурилась, вглядываясь в ту сторону, и макушка немедленно дёрнулась назад, пытаясь спрятаться полностью, но было уже слишком поздно – я всё видела.

– Эй, – окликнула я негромко, но достаточно, чтобы меня услышали. – Кто там прячется? Выходи немедленно. Не надо прятаться и подглядывать.

Пауза. Тишина. Только тиканье старых часов где-то вдали.

Потом из-за угла медленно, крайне неохотно, словно на расстрел идущий, появился мальчик лет семи.

Коренастый, крепко сбитый, широкоплечий для своего возраста. Светлые волосы торчали ежиком, явно неподдающиеся никакой расчёске. Серые глаза смотрели на меня с подозрением, настороженностью и плохо скрываемым вызовом. Шрам на левой щечке – старый, побледневший, но всё ещё заметный, придающий лицу задиристое выражение.

Хм… И что это у нас тут за шпион?

Я медленно выпрямилась, отпуская Анику, но оставляя руку на её плече, и протянула вторую руку, поманив мальчика пальцем:

– Подойди сюда, пожалуйста. Не бойся. Хочу познакомиться с тобой поближе.

Мальчик сдвинул брови, губы поджались в упрямую, недовольную линию. Он явно колебался, взвешивал, стоит ли подчиниться или лучше развернуться и убежать.

Но после долгой паузы всё же двинулся в мою сторону – медленно, настороженно, словно приближаясь к хищнику, готовому наброситься в любой момент.

Остановился в паре метров от меня, скрестил руки на груди в защитной позе и буркнул неприветливо:

– Чего надо?

Не успела я и рта раскрыть, как Аника тут же влепила ему звонкий подзатыльник, от которого он едва не споткнулся:

– Тобиас! Не груби! Это моя мама! Ты обязан быть вежливым и уважительным с ней! Понял⁈

Мальчик покосился на неё с обидой, потёр затылок и пробурчал себе под нос:

– Больно же…

– Будешь грубить – ещё получишь! – пригрозила Аника, поднося к его носу свой сжатый кулачок.

Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Моя маленькая дочь уже успела взять этого мальчишку под своё крыло, и воспитывала его, как умела.

– Меня зовут Микэль, – представилась я спокойно, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на уровне его глаз. – Я мама Аники и владелица этого дома, хозяйка поместья. Очень рада познакомиться с тобой, Тобиас. Аника много рассказывала мне о тебе.

Он смотрел на меня исподлобья, явно не зная, как реагировать, что отвечать. Поэтому упрямо молчал, сжимая губы.

– Тобиас работает руками, мама! – выпалила Аника восторженно, не выдержав паузы. – Он умеет чинить сломанные вещи! Сам! Без взрослых! И сегодня он починил мою новую куклу, у неё ручка совсем отвалилась, и я думала, что она сломалась навсегда, но он взял и приделал ручку обратно! Правда, здорово⁈

Я приподняла брови, искренне впечатлённая:

– Правда, очень здорово. Это полезный и ценный навык, Тобиас. Далеко не каждый взрослый умеет чинить вещи руками. Где ты этому научился?

Тобиас пожал плечами, отводя взгляд в сторону, и пробурчал:

– Отец был кузнецом. Лучшим кузнецом в деревне. Показывал мне, как молотком правильно работать, как металл гнуть и ковать, как гвозди делать. Я маленький ещё был совсем, едва до наковальни дотягивался, но многое запомнил.

В голосе мелькнула нотка гордости и бахвальства «маленького взрослого», которую он пытался скрыть, но не смог полностью.

– Твой отец, наверное, был очень хорошим и талантливым мастером, – мягко произнесла я. – И наверняка очень гордился бы тобой сейчас, видя, как ты применяешь то, чему он тебя учил.

Мальчик дёрнулся, словно я ударила его, ударила больно, в самое уязвимое место, и лицо исказилось – на мгновение что-то мелькнула боль, слезы и тоска. Но ребенок быстро спрятал это, снова натянув маску угрюмости и безразличия.

– Он мёртв, – выпалил он резко и грубо. – Сгорел заживо в собственной кузнице три года назад, когда там пожар случился. А мать моя сбежала с каким-то проезжим торговцем через месяц после похорон, бросила меня, даже не попрощалась. Так что ему теперь всё равно, гордится он мной или нет.

Моё сердце сжалось так болезненно, что на мгновение перехватило дыхание.

Боже. Этот ребёнок потерял отца в огне. И мать, которая бросила его, когда он больше всего нуждался в поддержке.

Я опустилась на колени перед ним, оказавшись совсем близко, и протянула руки, обнимая его. Несмотря на его напряжение, несмотря на то, что он сначала попытался отстраниться и вырваться.

Прижала его к себе и держала, не отпуская.

Тобиас замер в моих объятиях. Я чувствовала, как всё его маленькое, худое, угловатое тело напряглось до предела, словно окаменело. Как он не понимает, что делать – вырваться и убежать прочь или… или остаться, принять это непривычное, забытое им тепло.

В голове всплыли воспоминания из той, прошлой жизни.

Я мечтала усыновить ребёнка из детского дома. Серьёзно мечтала, когда окончательно поняла, смирилась с тем, что собственных биологических детей у меня никогда не будет.

Бесплодие, диагностированное врачами после долгих и мучительных обследований, попыток забеременеть, стало приговором всем моим надеждам и мечтам о материнстве.

Я изучала процедуры усыновления, ходила на консультации к психологам и социальным работникам, заполняла бесконечные документы, собирала справки.

Но так и не успела. Сначала – категоричный отказ мужа. А потом и авария на мосту случилась раньше, чем я довела бы дело до конца уже в одиночку, после развода.

И теперь… теперь ко мне прижимался, трясясь мелкой дрожью, мальчик, которому так отчаянно, так жизненно необходимы были любовь, забота, чья-то тёплая рука, которая не ударит, а погладит по голове и скажет, что всё будет хорошо.

Шестнадцать таких детей. Шестнадцать маленьких сломанных душ, которым нужна помощь.

– Вы все теперь в безопасности, – прошептала я Тобиасу прямо на ухо, прижимая его чуть крепче. – Все до единого. Обещаю тебе.

Тобиас вздрогнул всем телом. И вот я почувствовала, как его маленькие ручки медленно и неуверенно, словно забыв, как это делается, поднялись и обняли меня в ответ. Неумело и отчаянно.

Мы так и стояли несколько долгих, тихих секунд, а Аника тихонько смотрела на нас с сияющей улыбкой.

Потом Тобиас рывком отстранился, грубо вытер покрасневшие глаза рукавом и пробурчал, отворачиваясь:

– Мне… мне идти надо. Дела есть. Важные дела.

И умчался прочь по коридору, прежде чем я успела что-то сказать или остановить его. Аника хихикнула, прикрывая рот ладошкой:

– Он стесняется, мама. Но он очень хороший мальчик, правда ведь? Просто немножко грубоватый снаружи.

Я улыбнулась, вставая на ноги и взяв её за маленькую ручку:

– Да, солнышко моё. Он очень хороший. Просто ему нужно время, чтобы научиться снова доверять взрослым.

Мы с Аникой направились обратно через холл, собираясь подняться наверх в мою комнату. Дочка хотела побыть со мной, пока Мара помогает делать Эли выкройки. А мне нужно было взять купленный новенький блокнот и приступиться к отелю-таверне.

Но этому не суждено было сбыться. В дом стремительно влетела Сара – растрёпанная, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и широко распахнутыми глазами, полными тревоги.

– Госпожа! – пронзительно выкрикнула она, едва завидев меня. – Госпожа Микэль! К вам гонец! Прибыл только что, прискакал на взмыленной лошади! Говорит, что везёт важное послание лично для вас!

Я замерла.

Гонец? Откуда? От кого? Что случилось?

И чем мне это грозит?

– Где он? – спросила я быстро, уже двигаясь к выходу. Аника бежала за мной.

– У главного входа, госпожа! Ждёт вас!

Я подхватила юбки, чтобы не наступить на подол, и поспешила к массивной входной двери, с мимолетным удивлением обнаружила, что она уже целезонткая и новая. Распахнула её настежь и вышла на крыльцо.

На ступенях стоял молодой парень в испачканной дорожной одежде, держащий в руках запечатанное письмо с большой красной печатью. Позади него стояла лошадь, тяжело дышащая, явно загнанная долгим галопом.

– Вы баронесса Микэль Верлис? – спросил гонец, нахмурившись.

– Да. Это я.

Он протянул мне письмо, его руки дрожали от усталости:

– Срочное послание для вас, ваша милость. Из южной столицы. От… – он заглянул в небольшую записную книжку, которую вытащил из кармана, – от лорда Верлиса Старшего.

Мир качнулся.

Лорд Верлис?

По рассказу Фании я точно знала, что вдова после смерти мужа теряет имя его рода. Что Верлис – имя рода ее… моего… отца⁈

Я уже протягивала руку к письму, уже чувствовала, как паника волной накатывает на грудь с вопросами «Чем мне это грозит» и «К кому бежать, чтоб не прибило», когда гонец добавил:

– Прошу прощения, ваша милость, но должен предупредить. Письмо запоздало на три седьмицы. Только вчера нашли его в городской почтовой конторе, где оно застряло из-за путаницы с адресами. Его писали ещё девять седьмиц назад Ваш… – он снова заглянул в записи, – ваш дядюшка писал вам ещё тогда, задолго до…

– Дядюшка⁈ – переспросила я излишне громко и пронзительно.

Какой, к чёрту, дядюшка⁈

Гонец кивнул, листая записи, явно не понимая моего смятения, будто бы пугаясь, что мог сам ошибиться с адресатом:

– Да, ваша милость. Лорд… Энжен Верлис, как я понимаю – старший брат вашего отца, лорда Эдвина Верлиса. Ваш… дядя.

Я взяла письмо непослушными пальцами, уставилась на печать, на крупный, размашистый почерк, выводящий моё имя.

Дядя.

Ну конечно, у Микэль же был дядя, о существовании которого я и забыла.

И он написал ей письмо… два месяца назад?

Что он хотел? Зачем?

Я сорвала печать, развернула лист бумаги и начала читать.

И с каждой строчкой мир вокруг расплывался всё сильнее.

Глава 44
Мне нужен… План!

Мика

Ветер трепал край письма в моих пальцах, пытаясь вырвать его и унести прочь. Как будто само небо не хотело, чтобы я прочитала эти строки, как будто кто-то там, наверху, предупреждал меня, что лучше бы мне этого не знать.

Но я уже читала, и перечитывала, и читала снова, пока слова не отпечатались в мозгу так глубоко, что я могла бы процитировать их наизусть. Даже если бы кто-то вырвал это проклятое письмо из моих рук прямо сейчас.

'Племянница,

До меня дошли слухи о твоём нездоровье после смерти мужа. Я выезжаю к тебе, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Прошло слишком много лет молчания между нами. Надеюсь, ты здорова.

Твой дядя,

Энжен Верлис!'

Короткое письмо. Сухое, без лишних сентиментов и красивых оборотов. Формальное, почти официальное, как будто родственник писал не племяннице, которую якобы любил когда-то, а деловому партнёру, с которым давно не виделся и теперь решил возобновить контакты исключительно из вежливости.

И всё же за этими выхолощенными фразами чувствовалось что-то такое, что заставляло меня перечитывать письмо снова и снова, пытаясь уловить тот самый подтекст, который прятался между строк.

Беспокойство? Вина? Запоздалая попытка восстановить связь после многих лет молчания? А может быть, это была просто проверка, желание убедиться, что «Микэль» всё ещё жива, здорова и не собирается создавать проблем семье, распродавая фамильное серебро направо и налево?

Я сжала пальцы на бумаге излишне сильно, край письма смялся. Только тогда я поняла, что стою здесь, посреди двора, уже добрую минуту, замерев как истукан и забыв обо всём на свете.

«Я выезжаю к тебе».

Это значит, что он уже в пути, что он уже решил, уже собрался, уже мчится сюда на лошадях или в карете, преодолевая расстояние между нами с каждым ударом копыт по дороге.

А письмо написано девять седьмиц назад. Девять седьмиц! Оно болталось где-то на почтовых станциях, прежде чем наконец добраться до меня. Девять седьмиц, за которые можно было объехать пол континента, не то что добраться из столицы до этого захолустного поместья на краю границы.

Боже милостивый. Он может быть здесь в любой момент. Может быть, через несколько дней. Может быть, завтра. Может быть, он уже стоит за воротами и ждёт, когда его впустят, а я здесь мнусь с письмом в руках и пытаюсь понять, что, чёрт возьми, мне теперь делать!

Сердце ухнуло вниз, провалилось куда-то в область желудка, и я почувствовала, как подступает тошнота, холодная, липкая, сжимающая горло так, что стало трудно дышать, трудно сглотнуть, трудно даже просто стоять прямо и не сгибаться пополам от внезапного приступа паники.

Дядя. Родной брат отца покойной Микэль. Человек, который знал её с детства, который помнил, как она выглядела в пять лет, как в десять, как в пятнадцать. Который знал её голос, её смех, её манеры, её привычки. Тысячу мелких деталей, которые делают человека тем, кто он есть, и отличают его от любого другого человека на этой планете.

А я?

Я была чужой душой в чужом теле!

Самозванкой, которая влезла в чужую жизнь, как в чужое платье, и теперь пыталась притвориться, что это платье сидит на ней идеально, что никто не заметит, что швы трещат по швам, что рукава слишком длинные, а подол волочится по земле. Я до сих пор спотыкалась о местные обычаи, с трудом вспоминала имена слуг, не знала, как правильно носить эти чёртовы корсеты и многослойные юбки! И постоянно ловила себя на мысли, что говорю что-то не то, делаю что-то не так, выдаю себя какой-то мелочью, на которую в прошлой жизни никто бы не обратил внимания, но здесь она торчит, как красный флаг на белом снегу.

Что, если он поймёт?

Мысль остро пронзила меня, я ощутила, как по спине пробегает холодок, как мурашки вскакивают на руках, несмотря на солнце.

Что, если он посмотрит на меня и сразу увидит? Увидит, что я не его племянница, что это не Микэль, которую он помнит, что в этом теле сидит кто-то совершенно другой, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет права носить это имя, жить в этом доме, распоряжаться этим наследством?

С Аникой было легко. Она ребёнок, пятилетняя девочка, для которой весь мир состоит из простых понятий: мама добрая или злая, мама рядом или далеко, мама любит или не любит.

Она просто радовалась, что мама наконец-то перестала кричать на неё, перестала плакать, стала доброй, стала такой, какой должна быть настоящая мама, и этого было достаточно, чтобы она приняла меня без вопросов, без сомнений, без тени подозрения.

Со слугами было терпимо. Они видели барыню, леди, хозяйку поместья, и этого было достаточно. Они не знали покойную Микэль, чтобы замечать различия, чтобы ловить меня на мелочах, чтобы задаваться вопросом, почему госпожа вдруг стала говорить по-другому, двигаться по-другому, смотреть на мир другими глазами.

Фания… Фания, возможно, что-то и подозревала, это было очевидно по тому, как она смотрела на меня иногда. Но она молчала, принимала меня такой, какая есть, вероятно, списывая это на то, что не видела Микэль так часто даже в прошлом.

Но дядя?

Как мне обмануть его? Можно ли вообще обмануть человека, который знает «тебя» с детства?

В прошлой жизни я бы сказала: нет, невозможно. В прошлой жизни я бы посмеялась над самой идеей, что можно притвориться кем-то другим настолько убедительно, чтобы обмануть родного человека.

Но сейчас… сейчас у меня не было выбора. Либо я справлюсь с этим, либо всё рухнет.

Дом, безопасность для Аники, будущее для детей из приюта, работа для слуг, планы насчёт постоялого двора с Райнором – всё это может обрушиться в одно мгновение, если дядя скажет: «Это не моя племянница. Это самозванка. Лишите ее всего. А лучше – сожгите на костре». Ну, а что⁈

И самое главное… Отберут ли они Анику?

Отберут, конечно…

Посадят меня в тюрьму за мошенничество? Или просто объявят сумасшедшей и отправят в какой-нибудь монастырь, где запрут в келье и будут пичкать травами, пока я не перестану твердить, что не помню собственного прошлого?

Господи! Надо было спросить у Райнора, что бывает в этом мире за раскрытие попаданцев. Он попал сюда раньше, он наверняка думал об этом, наверняка взвешивал риски, наверняка выработал какую-то стратегию, как не выдавать себя.

А я? Я была настолько поглощена текущими проблемами – детьми, слугами, деньгами, приютом – что совершенно не подумала о том, что рано или поздно мне придётся встретиться с кем-то, кто действительно знал Микэль, и тогда мне придётся либо блефовать на грани фола, либо признаться в том, что я не та, за кого себя выдаю.

Ветер снова дёрнул письмо, пытаясь вырвать его из моих пальцев, и я вздрогнула, очнувшись от своих мрачных мыслей.

Нет. Хватит. Хватит стоять здесь и впадать в панику, как какая-то истеричка. Это не решит проблему. Это только усугубит её, потому что пока я стою здесь и дрожу от страха, время идёт, дядя приближается, а у меня до сих пор нет никакого плана!

Я резко выдохнула, заставляя себя взять себя в руки, распрямить плечи, поднять подбородок. Ладно. Дядя едет. Это факт, с которым мне придётся иметь дело. Но это не конец света.

И как я справлялась со всеми остальными проблемами? Я разбивала их на части. Анализировала, планировала, действовала.

Так почему сейчас должно быть по-другому?

Я сложила письмо и повернулась к гонцу, который всё это время терпеливо стоял рядом, держа под уздцы измученную лошадь, и явно ждал, когда ему скажут, что делать дальше.

– Спасибо за доставку, – я старалась, чтобы голос звучал ровно и спокойно, без намёка на ту панику, которая ещё минуту назад грозила захлестнуть меня с головой. – Идите на кухню, там вас накормят и дадут отдохнуть. Вашей лошади тоже нужны вода и корм. Сара или Лиди проведут вас.

Гонец кивнул с видимым облегчением, прижав кулак к груди в знак уважения:

– Благодарю, ваша милость.

Он повёл лошадь прочь, к конюшням, оставив меня одну посреди двора.

Слишком много. Слишком много проблем сразу, слишком много задач, слишком много людей, которые зависят от меня, слишком много решений, которые нужно принять прямо сейчас, не откладывая на потом, потому что потом может быть уже поздно.

Дети из сгоревшего приюта, каждый со своими травмами, страхами, болью, каждый требующий внимания, заботы, времени.

Веда, которая вела себя настолько странно, что каждый раз, когда я на неё теперь смотрела, по спине пробегали мурашки, потому что под маской деревенской простушки явно прятался кто-то совсем другой.

Эмилия, которая исчезала на часы непонятно куда и совершенно не выполняла свои обязанности.

Пожар, причину которого я так и не выяснила, и который мог быть как несчастным случаем, так и чьей-то злой волей.

Пропавший Марис, который исчез в ту же ночь, когда всё случилось, и которого никто не видел с тех пор.

Налог в двадцать тысяч златых, который нужно заплатить через месяц, и постоялый двор или трактир, который только в голове, а должен быть уже там, на повороте моих земель, если я хочу успеть.

И теперь ещё дядя. Который может появиться в любой момент и разрушить всё одним только взглядом, одним только вопросом: «Кто ты?»

Нет.

Нет!

Я сжала кулаки до боли, вонзая ногти в ладони, и резкая боль отрезвила меня, вернула в реальность, заставила снова дышать ровно, а думать – ясно.

Так дело не пойдёт. Если я сейчас поддамся эмоциям, если позволю себе развалиться на куски, как хрупкая фарфоровая кукла при первом серьёзном ударе – всё рухнет.

Дети останутся без крыши над головой. Слуги – без работы и зарплаты. Аника…

Аника.

Моя девочка. Моя дочь, которую я полюбила так быстро, так сильно, что даже не успела толком осознать, когда это произошло. Которая доверяла мне своими огромными глазами, полными любви и надежды. Которая каждое утро прибегала ко мне, обнимала, целовала, шептала: «Мамочка, я тебя люблю», и эти слова были дороже любых сокровищ, любого богатства, любой власти в этом мире.

Я не могу подвести её. Не могу позволить себе сдаться и отступить. Потому что если я отступлю – что будет с ней? Куда её заберут? К деду Эдвину, который избивал её мать и хотел отдать внучку в приют, лишь бы она не мешала его планам? К Лукасу, который готов был жениться на вдове только при условии, что она избавится от «довеска»?

Нет. Ни за что!

Решительность вспыхнула внутри меня, горячая, сжигающая страх дотла, как костёр сжигает сухую траву. Да, я попаданка. Да, я не знаю всех тонкостей этого мира.

Но я не растяпа, чёрт возьми. Я столько лет управляла филиалами отелей, где каждый день что-то ломалось, кто-то жаловался, кто-то устраивал скандалы, и мне приходилось тушить пожары налево и направо, не давая себе передышки.

Так почему сейчас должно быть по-другому?

Пора прекращать метаться и начинать действовать.

Я резко развернулась и быстрым шагом направилась к дому, почти бегом, потому что каждая секунда промедления была роскошью, которую я не могла себе позволить. Ветер трепал хвост, кидая волосы в лицо, но я уже не обращала на это внимания, потому что в голове уже выстраивался план.

Надо собрать всех и навести порядок. Расставить приоритеты. Разобраться с тем, что можно решить сейчас, и отложить то, что требует времени. Потому что дядя едет, и у меня, возможно, есть несколько дней, может быть, неделя, может быть, меньше. Но за это время я должна разобраться с текущим хаосом настолько, чтобы встретить его во всеоружии, чтобы он увидел не истеричную вдову, которая не справляется с наследством, а умную женщину, которая знает, что делает, и не нуждается ни в чьей опеке. И самое главное… чтобы он увидел во мне свою племянницу.

Но для этого нужен план с ответственными лицами.

Я влетела в дом через массивную дверь, которую Кайлас всего пару дней назад выбил ногой, как какой-то варвар из фильмов про викингов. Боже, это было словно бы в другой жизни.

Холл был пуст, только слышались отдалённые голоса слуг где-то в глубине дома и звонкий детский смех – наверное, убежавшая Аника играла с Марой, ей быстро надоело ждать, пока я освобожусь.

Мне нужна Мара. Я могла на неё положиться, могла доверять, она не задавала лишних вопросов, а просто делала то, что нужно.

Я остановилась, прислушалась к голосам и направилась в ту сторону, откуда доносился смех. Нашла их в гостевой покоев на втором этаже – Мара сидела на полу, поджав ноги под себя, а Аника показывала ей свою новую куклу, ту самую, которую купили ей в городе.

Девочка увлечённо рассказывала какую-то историю, размахивая куклой, как маленьким актёром в собственном театре, а Мара слушала с терпеливой улыбкой, которая говорила, что она уже слышала эту историю раз пять, но всё равно готова выслушать её ещё столько же раз, если это нужно ребёнку.

– Мара, – окликнула я с порога, и обе подняли головы, поворачиваясь ко мне.

Аника просияла, как маленькое солнышко, вскочила на ноги и бросилась ко мне с распахнутыми объятиями:

– Мамочка! Смотри, я придумала, что моя кукла – это принцесса, которая живёт в замке, и у неё есть дракон, который её защищает от злых людей! Правда, здорово?

Я присела на корточки, обняла дочку, прижала к себе, вспоминая, ради чего всё это, ради кого я борюсь и кого защищаю.

– Очень здорово, солнышко, – прошептала я, целуя её в макушку, в мягкие волосы, которые щекотали нос. – Ты у меня такая умница, такая придумщица.

Потом я отстранилась, взяла её за плечики и посмотрела в глаза, стараясь говорить мягко, но при этом серьёзно, чтобы она поняла, что сейчас не время для игр:

– Милая, мне сейчас нужно заняться очень важными делами. Взрослыми, скучными делами, на которых ты будешь зевать и скучать. Но мне нужна и Мара. Поэтому ты побудешь с нами в зале внизу, хорошо? Поиграешь с куклой, порисуешь мелками, которые я тебе купила, главное – не отвоекай недолго маму и Мару, ладно?

Аника надула губки, и на секунду я подумала, что сейчас начнётся каприз, но она, видимо, уловила что-то в моём тоне, потому что все же послушно кивнула:

– Ладно. Но ночью ты расскажешь мне ту сказку? Про дракона и принцессу?

– Обещаю, – улыбнулась я, снова целуя её, на этот раз в щёчку. – Обязательно расскажу. Самую лучшую сказку на свете.

Я поднялась на ноги и посмотрела на Мару, которая уже встала, разглаживая юбки, и смотрела на меня с лёгкой тревогой в тёмных глазах, явно чувствуя, что что-то не так, что что-то случилось.

– Мара, мне нужна твоя помощь, – произнесла я тихо, чтобы Аника не испугалась. – Собери, пожалуйста, всех в большом зале. Всех слуг, кто сейчас в доме или рядом с ним. Фанию, Сару, Лиди, Амили, Беку, Пирта, Лану. И… – я помедлила, взвешивая, – Веду и Эмилию тоже. Всех.