Текст книги "Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 45 страниц)

Глава 4
Моя… кто⁈

Малышка на стуле сидела тоже ни жива, ни мертва. Только глазки из под стола сверкают слезками. Погладила ее по мягким волосам. А что если она тоже «ничейная»? Меня сразу такая ярость пробрала!

Какой ужасный мир, куда бы я не попала! На Земле сирот хотя бы пытаются защитить, а тут их за людей не считают! В чем дети то виноваты, что их так чураются тут!

И король тоже хорош! Развел бюрократию, взялся точечно за свои приюты, а по всей стране хоть ряд законов бы ввел нормальных и финансирование урегулировал уже бы! Дети тут что, должны с голоду помирать, пока он со своей милостивой рукой доберется до окраин?

– Ну будет вам, Веда! Со всем можно разобраться, я уверена, мы что-нибудь придумаем! – машинально сказала в желании утешить, сама задумчиво перебирая, какие перспективы жизни тут вообще могут быть, а потом, по прекратившемуся рыданию, поняла, ЧТО сказала.

Слова вылетели раньше, чем я осознала их вес. Веда замерла, глядя на меня с надеждой, а я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– Я сразу подумала, что если вы к нам зайдете проведать, то будет вам дело до приюта, а нет так и будем дальше с помощью Богов и людей с деревень выживать, – женщина подвинула мне табурет, на который я просто рухнула, переваривая, переваривая, переваривая. – Только слухи, вы простите мне вольность, были, что вы деток не больно любите, – быстрый взгляд почему-то на малышку.

– Глупости, я люблю детей, – заявила я твердо. В этом я была уверена, как ни в чем другом. – А сколько вас тут? Детей, работников?

– Шестнадцать деток от мала до велика. Самому младшему 3 года, старшему уже скоро 17, – сказано это было так, будто ему скоро 100 и пора хоронить. Ничего не понимаю. – Я здесь гляделкой пришла, да управляющей помогала, вдова я, а деток своих нет пока, хотя мне уже 28, – смущенно упустила глаза Веда. – Поэтому меня и взяли в приют. Родители мужа махнули на меня рукой и забыли.

Женщина привстала, дотянулась до полочки над столом, взяла от туда новую лучину и подожгла ее от почти истлевшей, меняя.

– Еще здесь живет Марис, ему уж 54 года, у него 15 лет назад сгорел дом, а ни детей, ни родственников, ни денег нет. Так тут и осел, говорит, что дети ему душу лечат. Он нам и старается с починкой хоть как-то помогать, и мальчишек учит охоте да рыбалке. Еще он за сторожа будет. Была кухарка, да ушла еще раньше управляющей прошлой. Не особо им нравилось с отказниками возиться, – вздохнула Веда, подытожив рассказ. – Только не понимаю я, дети они же дети.

Посидели в тишине, каждый о своем думая. Не знаю, какие мысли загрузили голову Веды, только у меня были одни восклицания и не все из тех, что в приличном обществе произнесешь.

Я приняла тот факт, что явно попала сознанием в чужую жизнь. Если некое предвидение вселило меня вместо души этой барыньки (что вовсе для меня из невероятного, но вот она я, вот мир, вот дом отказников – и что ты будешь с этим делать, Мика?), значит я просто обязана это как-то использовать для этого мира, для этих детей.

Могу же я что-то сделать⁈

Призадумалась. Наверняка могу, но хорошо бы понять свою роль в этом мире. Если это что-то вроде нашего 18–19 века, то придется не так просто.

Господи, что я вообще знаю про феодализм и помещиков⁈ А про детей?

Мне как-то с бизнесом привычнее было бы.

Потерла лоб, что начинал болеть от дикой мигрени, новый мир отказывался усваиваться с этими варварскими порядками в моей голове.

– Веда, – окликнула женщину. – А вы не знаете, где здесь мой… Моё… – запнулась, не зная как назвать предполагаемый дом. Но новая знакомая сама закончила за меня:

– Поместье? Ну да, вы то второй день тут, по темноте уж не дойдете обратно! Я сейчас! Только Мариса предупрежу, он присмотрит за малышней, да проведу вас! Еще не хватало, чтобы барынька новая себе ноги в темноте переломала!

Веда кинулась куда-то в холл, послышался ее разговор, видимо с тем самым Марисом.

Вздохнула, повернулась к девочке.

Она сидела на табуретке подле меня у стены, положила обе ладошки на столик, а на них умастила и головку. Наши взгляды встретились, в детских глазах поселилась такая тоска, что мне не по себе стало.

Протянула руку и погладила малышку по нежной коже щеки.

– Как тебя зовут, милая? – прошептала, улыбнувшись.

В ответ девочка распахнула удивленно глазки. И тут плотину будто прорвало, так ребенок зарыдал с подвыванием, слёзы градом из глаз покатились.

Я в шоке сидела просто, как я смогла довести ее до слез всего одной фразой?

– Аника-а-а-а – прохныкала девочка.

– Ну тише, тише милая! – потянулась и обняла, прижав к себе. Она такая хрупкая в этом серовато-голубом платье, что же с ней случилось? Как она тут очутилась? Почему с барыней? У приюта?

Собиралась уже спросить ребенка про родителей, как в закуток вернулась Веда, кутаясь в шаль. Она взяла с полочки еще одну лучину и потянулась ее зажечь, видимо для дороги:

– Мы уж не надеялись на внимание новой барыни, спасибо вам, даже если помочь не сможете, на сердце легче, что есть такие господы, – прошептала женщина, глядя как я утираю мокрые щеки малышке. – А вы не успели вдовью долю принять, наследство осмотреть, так сразу к нам ринулись. Еще и не одна. Не думала, что вы к нам с дочкой придете. Это же юная госпожа Аника, правильно поняла, простите мою вольность?

Я застала на месте. Дочь?

Моя дочь?

Я посмотрела на Анику. Ее карие глаза, темные кудрявые волосы, худенькое тельце в затертом платье – она смотрела на меня, как на целый мир. Мое сердце ухнуло куда-то вниз.

Твою мать!

Глава 5
Что таит в себе ночь

Темень такая, что рук-ног не видно. Как она вообще по такой темноте ребенка притащила? Зачем?

Мы прошли уже 200 метров по каменистой с щебенем дороге от приюта в обратную сторону. Справа зиял резкий спуск, ведущий к морю – я слышала далекий шум волн, разбивающихся о берег внизу. Слева дорога поворачивала к деревне, так сказала Веда, сама я ничего толком разглядеть не могла, но оттуда лаяли собаки и тянуло отходами животных.

Аника споткнулась в очередной раз, но вдруг покачнулась прямо к краю обрыва. Сердце екнуло – я мгновенно подхватила девочку на руки, сцапав ту за ткань платья на спине, как в моем мире мамы на площадке ловили детей за капюшон при падении. Крепко прижала ее к себе. Она была такой легкой, в чем только дух держится.

Девочка была моей новой ответственностью в этом мире. Теперь она считается моей дочерью. Как это возможно? Еще недавно у меня не было и в мыслях такого жизненного поворота, я давно смирилась, что мне матерью не стать.

– Осторожно, – прошептала я и почувствовала, как она несмело обхватывает мою шею тонкими ручками.

– Ой, свят-свят, – запричитала подбежавшая к нам Веда, что ринулась на вскрик Аники к нам приподняв юбки, так как успела до того уйти вперед нас. – Чуть лихо не случилось.

Я проглотила неуместную злость, почему-то хотелось раздраженно бросить что-то в духе «потому что не надо с единственной лучиной уходить так далеко». Это все нервы. Крепче прижала к себе девочку, ее, казалось, убаюкали мои объятия. Веда теперь молча шла рядом, но я чувствовала ее взгляд. Что-то в нем сквозило, непонимание, недоверие, будто она сомневалась, что я веду себя так, как надо.

Наконец, высокая усадьба вырисовывалась из темноты, словно из ниоткуда возвысилась белым камнем. Массивные колонны поддерживали широкое крыльцо, а окна второго этажа смотрели на нас пустыми глазницами.

Мы поднялись на крыльцо, у меня были заняты руки (да и чувствовала я все еще неуверенность, будто меня сейчас метлой погонят, скажут, не наша эта барынька), потому Веда принялась стучать металлическим кольцом-ручкой в массивную дверь. Сначала тихо. Стук прошелся в ночной тишине. Потом все громче, уже тарабаня вовсю. Стучала она долго, настойчиво, пока наконец не послышались шаги за дверью.

Замок щелкнул, и та распахнулась.

На пороге стоял молодой мужчина лет двадцати пяти, с растрепанными темными волосами и недовольным лицом. Белая рубашка была небрежно заправлена в мятые же брюки, стоптанные галоши были обуты на босу ногу, а глаза у него были красноватые, то ли от сна, то ли от выпивки.

– Доброй ночи, – Веда низко поклонилась, – управляющий, господин Лукас, барыньку проводила с дитятом. Темно было, боялась заблудятся.

Мужчина – значит, это и есть управляющий – резко окинул меня взглядом, в котором было что-то неприятное.

– Ну и зачем ты ее обратно приволокла? – вдруг протянул он сиплым голосом, фривольно облокотившись о косяк. У меня даже дар речи от такого пропал, да и у Веды, как погляжу. Не такое у меня было представление об обращении с той самой барыней. И кого «ее»? – Договаривались же, что ты ее в приют подкинешь.

Веда застыла, словно громом пораженная. Ее глаза расширились, метнулись от управляющего ко мне, потом к Анике в моих руках. А я стояла и повторяла фразу этого типа, один раз, второй, пока ее смысл, наконец, не пригвоздил меня к белокаменному крыльцу.

– Барыня… – прошептала она. Резко осенила себя каким-то молитвенным жестом и отвела глаза, будто стыдясь смотреть на меня.

Что-то во мне взорвалось.

Ярость поднялась волной, затопив все мысли. Этот наглый ублюдок! Как он смел так говорить мне в лицо? При ребенке! При посторонних людях!

Я шагнула вперед, в широкий дверной проем, и мое лицо, видимо, стало настолько выразительным, что управляющий невольно отступил.

– Обознался, идиот, что взять с такого… – процедила я сквозь зубы, крепче прижимая к себе просыпающуюся Анику, – невежи. Рот закрой и пусти в дом. Немедленно.

Мой голос звучал так холодно и властно, что сама себе удивилась. Потом, сейчас я об этом не думала вовсе. Откуда во мне это взялось? Но эффект был мгновенным – управляющий выпрямился по струнке, словно его окатили ледяной водой.

– Микэль, я… – начал он, но я перебила:

– Барыня для тебя. И никогда больше не смей в моем присутствии или за моей спиной говорить о моей дочери в таком тоне, иначе сосчитаешь плетей на столбе во дворе. Понял?

Он на автомате кивнул, явно растерянный таким поворотом.

– Проходите, барыня, – пробормотал управляющий, отступая в глубь дома.

Я переступила порог, чувствуя, как под ногами скрипят половицы. Дом встретил нас запахом старого дерева, воска и чего-то еще, чужого. Все здесь было мне незнакомо, и в то же время что-то откликалось в глубине сознания, словно эхо чужой памяти.

– Веда, – обратилась я к женщине, которая все еще стояла на пороге. Она смотрела на меня с недоумением, но не как на прокаженную как до этого. С этим я разберусь после. – Спасибо, что проводила нас. Завтра приходи, я хочу поговорить о приюте.

Она поклонилась, протянула мне наполовину истлевшую лучину и скрылась в ночи. А я осталась наедине с управляющим и спящей в моих руках девочкой, которая, оказывается, была почти брошена матерью. Это просто невероятно.

Управляющий открыл было рот, видимо, собираясь что-то сказать, но я снова бесцеремонно перебила его. Я знала по прошлой работе, как обращаться с типами, подобным ему. Главное, сразу показать его и свое положение, иначе потом, ой, отхлебнешь.

– Заткнись, – отрезала я. – Немедленно проводи в комнаты и прикажи принести воды умыться.

Он неуверенно кивнул и обернулся к сгорбленной фигуре у стены. Только сейчас я заметила девушку – совсем молодую, в заношенном платье она испуганно мялась у двери, боясь смотреть мне в глаза.

– Мара, – бросил он, – воды в барские покои. Быстро.

Девушка кивнула и торопливо скрылась в глубине дома. Управляющий взял со стола потухшую свечу, зажег ее от лучины, которую перед уходом сунула мне в руки Веда.

– Прошу следовать за мной, – пробормотал все еще растерянно он, направляясь к широкой белой лестнице.

Каждый шаг эхом разносился по холлу. Лучина в моей руке бросала пляшущие тени на стены в деревянных панелях, а свеча в руках мужчина освещала путь впереди. Я крепче прижимала к себе Анику, девочка сопела во сне, доверчиво прижавшись к моему плечу.

Наконец мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор терялся в темноте, а слабый свет выхватывал из мрака лишь ближайшие двери. Нам пришлось пройти до самого конца коридора, прежде чем управляющий остановился.

Он толкнул тяжелую дверь, и мы вошли в просторную залу барских апартаментов. Даже в полумраке было видно, что комната запущена – на мебели лежал слой пыли, а повсюду стояли неразобранные тюки и сундуки. Видимо, вещи хозяйки этого тела так и не были толком распакованы.

Из залы вели еще несколько дверей. Заглянув в одну из них, я увидела кабинет с массивным столом и книжными полками. Еще одна дверь открывалась в маленькую уборную. В третьей, предсказуемо, оказалась спальня.

Комната встретила меня затхлым запахом и пыльным покрывалом на широкой кровати. Я осторожно уложила задремавшую Анику на постель, укрыв ее краем одеяла. Девочка поморщилась во сне, но не проснулась.

Состояние комнат вызывало у меня отвращение. Как можно было так жить? Что там сказала Веда? Барыня приехала пару дней как? Неужели за пару дней нельзя было привести ее покои в нормальное для жизни и сна состояние? А до этого, почему слуги не следили за домом? Ведь в холле усадьбы даже на перилах лестницы была пыль и паутина.

Еще раз проверив Анику на кровати, аккуратно прикрыла за собой дверь и вернулась в залу, где меня, оказывается, все еще поджидал управляющий. Он стоял у окна, и наедине его лицо казалось еще более наглым и самоуверенным.

– Почему ты себя так странно ведешь? – спросил он, прищурившись. – Будто впервые все это видишь.

– Прозрела, – бросила я коротко. Не хотелось сегодня больше ничего, хотелось спать и убедится с утра в реальности происходящего. – Почему комнаты в таком состоянии?

Он помолчал, потом будто лениво пожал плечами.

– Обычно тебя все устраивало, – внезапно мужчина сделал шаг ближе, я невольно насторожилась. – Раньше ты, Микэль, всегда ночевала в моих покоях, оставляя здесь своего щенка спать одного. И все эти два дня так было… да и дома у твоего отца тоже.

Слова ударили меня как пощечина. Я до сих не осознала тот факт, что предыдущая владелица тела хотела оставить этого ребенка в приюте. Но ради чего?

Ради мужчины?

Пока я отходила от шока, управляющий резко схватил меня за талию и прижался губами в жестком, омерзительном поцелуе.

Глава 6
Знакомая незнакомка во мне

Как много нужно времени, чтобы осознать, что тебя насильно целует незнакомы тебе мужчина, пока твоя, теперь, дочь спит в соседней комнате?

Секунда.

Отвращение и ярость смешались во мне одновременно. Мозг доли секунды выбирал между тем, чтобы вырвать ему пустой желудок на одежду или вырвать ему кадык.

Я выбрала второе.

Попытка отпихнуть его в грудь не удалась, он стоял, что упрямый осел, и пытался просунуть свой мерзкий язык в мой рот. У меня не осталось ни капли жалости.

Сначала резко укусила его за язык, почувствовав вкус крови, он отпрянул лицом с возгласом, но все еще держал меня паклями за талию. Тогда я с силой без сожалений ударила коленом между его ног, а когда он согнулся от боли – схватила его за волосы на затылке, наклонила голову вниз и врезала коленом в лицо.

Хруст, крик боли, мат.

Мое наслаждение.

Надеюсь, он не разбудит Анику?

Именно в этот момент в дверь вошла служанка с ведром воды. Девушка, кажется Мара, замерла на пороге, глядя на стонущего управляющего широко распахнутыми глазами.

– Запомни раз и навсегда, – сказала я, не обращая внимания на свидетельницу разборок, глядя на корчащегося у моих ног мужчину. – Кто здесь кто. И если ты думал, что после принятия моего вдовьего наследства мне будет дело до тебя, то ошибался. Либо ты остаешься только моим управляющим, либо можешь идти искать работу где хочешь. Например, я могу устроить тебя в приют – полы мыть. – Я сделала паузу, давая словам дойти до его затуманенного болью сознания. – С утра жду внизу отчеты по поместью. А теперь вон отсюда.

Он что-то бормотал себе под нос, полусогнутый, все еще сжимая огарок свечи, держась за стену медленно выполз из моих апартаментов, пройдя мимо шокированной служанки.

– Оставь воду у двери, – сказала я девушке, стараясь говорить спокойно. – Можешь быть свободна.

Мара торопливо поставила ведро и исчезла, явно не желая задерживаться после увиденного. А то вдруг барыня и ее изобьет, ага.

Дверь закрылась, и я осталась одна в полумраке пыльной залы. Подкосившиеся ноги донесли меня только до ближайшего кресла, и я рухнула в него, даже не обращая внимания на пыль, которая взвилась облачком.

Осознание произошедшего.

Осознание своего положения.

Осознание будущего.

И тут меня накрыло.

Все. Разом все навалилось осознанием.

Предательство бывшего мужа в прошлой жизни, которая теперь казалась такой далекой. Моя собственная смерть, которую я так и не могла до конца принять, как бы не старалась корчить из себя неизвестно кого. То, что я оказалась непонятно где, в чужом теле, в чужой жизни. То, что на руках у меня теперь ребенок – маленькая девочка, которая зависит от меня, а я понятия не имею, как быть матерью!

Я была растеряна. Была в ужасе!

Я не понимала, что делать дальше. Мне было страшно и одиноко в этом темном доме, где даже стены казались чужими.

Я хотела к маме.

Под ее теплый бок, в свою детскую комнату в старенькой хрущевке на краю города, в той комнате были обои в цветочек, а по утрам пахло блинами.

И там мне всегда было, у кого спросить совета.

Слезы покатились по щекам. Сначала несколько слезинок, потом все больше, пока это не превратилось в настоящую истерику.

Я пыталась рыдать беззвучно, чтобы не разбудить Анику, но всхлипы предательски вырывались из груди. Весь день, вся эта безумная ночь – все свалилось на меня разом, и я больше не могла держаться.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Лучина в моей руке давно погасла, и темнота окутала меня, словно мамины объятия.

Не помню, когда слезы иссякли. Не помню, когда усталость взяла свое. Помню только, как голова моя склонилась на спинку пыльного кресла, и сон – милосердный, заботливый сон – накрыл меня своим крылом.

* * *

Микэль не было дела ни до этого ребенка, ни до ее рыданий.

Она упрямо тащила девочку вниз по холму, а когда та споткнулась и упала, едва не свалившись по склону к обрыву у моря, просто стояла над ней беспокойным коршуном в ожидании продолжения пути, чувствуя бессильную ярость.

Ей хотелось ударить этого ребенка, чтобы та плакала от боли, отхлестать по щекам, наорать на нее, чтобы та поняла – она сломала ей жизнь.

Одна ночь шесть лет назад в каком-то трактире с незнакомым мужчиной на спор с подругами стоила ей всей жизни!

Всей жизни!

О, если бы только отец не узнал о ее беременности… А ведь она почти нашла лекаря, который согласился бы дать ей лекарства от этого паразита.

Да что отец! Когда об этом узнал дядя, ей хотелось сдохнуть.

Она так хотела, чтобы он оставил ей наследство, и он был бы готов на это, даже когда узнал, что его племянница на сносях.

Но вот беда – она не смогла изобразить радость от того, что должна вынашивать этого… ублюдка!

И тогда он отвернулся от нее.

Они все отвернулись от нее! Им была важна не она! Не Микэль!

А это отродье!

Отродье от незнакомого мужчины их «непутевой» дочери и племянницы! На Микэль всем было плевать!

Они выдали ее замуж насильно! За этого…этого нелюдя! Она проклинала каждый день своей жизни после замужества.

Она хотел просто умереть.

Но теперь – конец!

Она за тысячу миль от отчего дома, в своем законном вдовьем поместье. Она отстрадалась, довольно! Теперь она сдаст этого ребенка в приют. Прав Лукас, что поехал с ней в качестве управляющего – девочка ей ни к чему. Сдать бы ее подальше, но пока достаточно и в приют.

Микэль постояла, наблюдая, как содрогается от рыданий и извинений маленькое беспомощное тельце этого чудовища на темных камнях.

А может, бросить ее тут?

Девушка поддела носком туфли дрожащую ладошку на щебне.

А может… Может, толкнуть ногой плачущее тело с края обрыва? Одно мгновение, та наверняка или расшибется на камнях, или скатится в самое море, что бушует сегодня штормом.

А что? Никто ничего не узнает…

И пока Микэль размышляла над этим, девочка успела подняться и припасть к юбкам матери в очередной жалкой попытке вызвать сочувствие.

Она рыдала и слюнявила роскошную ткань платья. Ее последнего приличного платье, на других просто нет денег.

Потому что у нее нет больше ничего кроме этого поместья в богами забытом углу королевства!

Девушка отодрала от себя руки ребенка и склонилась прямо к лицу той.

– Прочь от меня, уйди, не трогай! – прокричала Микэль в лицо девочки, брызжа слюной. – Не трогай меня никогда! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Девочка уже не просил прощения, она просто не переставая противно икала и повторяла раздражающее «М… Мама… Ма… Ма… Мама».

Как же это невыносимо.

Она снова схватила ребенка за руку и с новым остервенением – и сожалением, что не решилась столкнуть ту с обрыва и покончить с этим делом – потащила к стенам приюта.

Темнота окутывала их, и только слабый свет из окон приюта освещал дорогу. Аника плакала, спотыкалась, умоляла не оставлять ее, но Микэль была глуха к мольбам.

Наконец, они дошли.

Перед Микэль долгожданная калитка этого чертового приюта. В ее мыслях ни грамма сомнения – только облегчение от того, что все это наконец закончится.

Еще шаг, и она будет свободной…

* * *

Я проснулась в ужасе, рывком подняв голову с пыльной спинки кресла.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь дом. Во рту был привкус желчи, а руки тряслись от того, что я видела.

Серый утренний свет пробивался сквозь запыленные окна, и я поняла, что проспала всю ночь в этом кресле. Шея затекла, спина болела, но это было ничто по сравнению с тем отвращением и ненавистью, которые я чувствовала отголосками эмоций сна.

Это был не просто сон.

Это было будто видение, прошлое той, в чье тело я вселилась. И теперь я знала, что происходило той ночью у приюта.

Я медленно поднялась и подошла к двери спальни, где спала моя… нет, не моя – ее дочь.

Та самая девочка, которую хотели бросить, как ненужную вещь.

Как можно было настолько ненавидеть собственного ребенка, ведь она буквально хотела ее… убить⁈