Текст книги "Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 45 страниц)

Сел на край кровати, опустил голову в ладони, зарылся пальцами в волосы.

Что со мной происходит?

Этот вопрос звучал в голове последние дни снова и снова, не давая покоя, не давая отдыха.

С того самого момента, как я увидел ее – леди Микэль Верлис, баронессу этих земель, – что-то внутри меня изменилось. Сломалось. Перевернулось с ног на голову. Я не понимал этого чувства. Не мог объяснить его логикой, разумом или же опытом.

Меня буквально выворачивало наизнанку. Кровь внутри ревела, требуя ее присутствия. Требуя ее голоса, ее запаха, ее прикосновений. Это было неправильно. Ненормально.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Никогда не терял контроль над собой так легко, так быстро. Даже в самые страшные битвы, в самые опасные моменты войны я сохранял холодную голову, трезвый разум, способность мыслить логически. Но с ней… с ней все это улетучивалось, растворялось, оставляя только инстинкт, только желание, только непреодолимую тягу, которую я не мог контролировать.

Почему?

Почему именно она?

Я вспомнил ее лицо – бледное, прекрасное в своем гневе, с горящими глазами. Вспомнил, как она ворвалась в мою палатку, схватила меня за руку, затащила внутрь, кричала на меня, не боясь, не отступая, хотя я возвышался над ней, хотя мог бы раздавить ее одной рукой.

Храбрая. Дерзкая. Невозможная.

– Микэль, – прошептал я вслух, пробуя имя на вкус, словно впервые произносил его.

Зарак внутри сознания заурчал – тихо и довольно, и я почувствовал, как дракон сворачивается калачиком где-то в глубине моего сердца, словно засыпая, наконец успокоенный.

Глава 30
Дорога, уходящая в сердца

Мика

Телега медленно, неторопливо катила вперёд по чему-то вроде дороги, и усадьба постепенно исчезала за деревьями.

Я сидела на грубом дощатом настиле телеги, укутанная в тяжёлый клетчатый плед, который пах шерстью, сеном и домашним уютом. И смотрела в просвет между полотнищами материала наподобие брезента, не в силах оторвать взгляд от того места, где ещё несколько минут назад виднелись очертания крыши и каменной ограды.

А потом и эти последние детали скрылись за изгибом дороги, за стеной пожухлых деревьев с золотой и багряной листвой, и остались только поля, перелески, бескрайнее небо над головой, окрашивающееся в нежные оттенки розового и персикового.

Закат приближался, солнце клонилось к горизонту, а мы всё ехали и ехали. Мара сидела рядом, на расстоянии вытянутой руки, и молчала.

Через какое-то время – минуту, пять, десять, я потеряла счёт времени, – она осторожно протянула руку и сжала мою ладонь, всё ещё спрятанную под пледом, холодную от остаточного адреналина, который никак не желал покидать моё тело.

Я вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Наоборот, сжала её в ответ, благодарная за этот простой жест поддержки. Мара слегка улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала, и мы так и ехали – держась за руки, совсем еще не подруги, но и не просто слуга и барыня.

Две женщины, прошедшие вместе через что-то трудное и неприятное в своей жизни.

Телега тряслась на ухабах – жестко, безжалостно, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в зубах, которые я непроизвольно стискивала, чтобы они не стучали друг о друга. Дорога была отвратительной – разбитой, изрытой глубокими колеями, усеянной камнями и выбоинами, в которых после ночного мелкого дождя стояла мутная вода.

Пирт на козлах изо всех сил старался объезжать самые крупные ямы, дёргая поводья то вправо, то влево, и лошадь послушно меняла направление, фыркая и помахивая хвостом. Изредка мастер оглядывался назад, проверяя, всё ли с нами в порядке, и каждый раз, встречаясь со мной взглядом, выражение его лица становилось ещё более озабоченным, хотя он пытался скрыть это за лёгкой улыбкой и ободряющим кивком.

Я чувствовала каждый толчок всем телом, каждой клеткой, каждой косточкой, но странное дело – эта боль была почти приятной, почти желанной, потому что отвлекала от другой боли, от той кипы эмоций, которая крутилась внутри меня с того самого момента, как я услышала вопрос Аники.

Прокручивала в голове последние события снова и снова, словно застрявшая пластинка, которую невозможно остановить, невозможно выключить.

Меня всё ещё трясло – не от холода, хотя ветер, задувающий в щели между полотнищами брезента, был прохладным и пах поздней осенью, опавшими листьями и сырой землёй.

Нет, меня трясло от остаточной злости, которая ещё не успела выгореть дотла, хотя и превратилась из бушующего пожара в тлеющие угли. Руки дрожали – я чувствовала, как они мелко подрагивают под пледом, как пальцы не хотят сжиматься в нормальный кулак.

Я спрятала их глубже, прижав к животу, надеясь, что Мара не заметит, но, конечно же, она заметила – девушка была слишком внимательной и слишком чуткой.

Она подвинулась ближе и её плечо прижалось к моему, её тепло проникло сквозь все слои одежды, разлилось по телу, и я невольно прислонилась к ней, благодарная за это молчаливое, но такое красноречивое присутствие.

«Всё правильно сделала», – повторяла я себе снова и снова, как мантру, как молитву, пытаясь убедить себя, что поступила верно, что не обрекла усадьбу на гнев Генерала.

Они обидели мою дочь. Мою малышку, мою крошку, которая не понимает ещё, что такое жестокость, что такое злоба, что такое несправедливость. Никто не имеет права… НИКТО!

– Госпожа, – раздался тихий, осторожный голос Мары, прерывая мой внутренний монолог. Я вздрогнула и моргнула, отрываясь от мыслей, и повернула голову к ней. Девушка смотрела на меня с беспокойством. – Микэль, – поправилась она. – Вы… вы очень храбрая. Я никогда не видела, чтобы кто-то так давал отпор драконорожденному воину. Да ещё и самому Генералу. Да еще и женщина.

В её голосе звучала смесь восхищения и беспокойства, и это сочетание было настолько искренним, настолько неподдельным, что я невольно усмехнулась – горько и устало, но всё же усмехнулась.

– Храбрая? – переспросила я, медленно качая головой и глядя на проплывающий мимо пейзаж. – Или просто безрассудная, Мара? Я дала пощёчину вооружённому воину. Воину, понимаешь? Который мог бы сломать мне хребет пополам одной рукой, как сухую веточку. Который носит меч размером с моё туловище и вот уж наверняка умеет им пользоваться. Это не храбрость, милая. Это… это чистое безрассудство.

Но Мара качала головой решительно, упрямо, и на её лице появилось выражение, которое я редко видела у неё раньше, только в последние пару дней, – твердость в своих словах и почти вызов:

– Нет, – произнесла она, глядя мне прямо в глаза. – Нет, Микэль. Вы защищали Анику. Вы защищали своего ребёнка. Своё дитя. Это не безрассудство. Это… это то, что должна делать настоящая мать. Настоящая, любящая, самоотверженная мать, которая готова встать между своим ребёнком и любой опасностью, даже если эта опасность в десять раз сильнее ее, в сто раз страшнее.

Последние слова она произнесла тише, почти шёпотом, но я их услышала – услышала каждое слово, каждую нотку боли, которая прозвучала в её голосе, когда она говорила о «настоящей матери». И что-то успокаивающее разлилось в моей груди, вытесняя остатки гнева, гася тлеющие угли ненависти, заменяя их чем-то другим – благодарностью, пониманием того, что я не одна.

Я сжала её руку сильнее, не в силах подобрать слов, которые выразили бы всё то, что я чувствую в этот момент. Мара улыбнулась – слабо, но искренне, – и мы снова погрузились в молчание, удобное для нас обеих, успокаивающее молчание, под монотонный стук копыт по дороге, под скрип колёс.

Под тихое насвистывание Пирта на козлах, который что-то негромко напевал себе под нос – какую-то походную песню, грубоватую, но весёлую.

Я отвернулась и стала смотреть на проплывающий мир, позволяя себе впервые за весь этот безумный день, даже за все эти дни после переселения, просто… наблюдать. Не думать о проблемах, не планировать следующие шаги, не прокручивать в голове разговоры и конфликты, а просто смотреть и впитывать красоту этого мира, который стал моим домом – нравится мне это или нет.

И он был красивым. Удивительно, невероятно красивым.

Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая небо в фантастические, нереальные оттенки – золотисто-розовые, персиковые, сиреневые, переходящие в глубокий индиго на востоке, где уже проступали первые звёзды. Поля по обе стороны дороги были выкошены, усеяны копнами сена, которые отбрасывали длинные тени.

Деревья в перелесках стояли в своём осеннем наряде – золотом, багряном, оранжевом, и листва тихо шелестела на ветру, осыпаясь мелким дождём на землю.

Где-то вдалеке кричали птицы – гуси, наверное, улетающие на юг клином, если он тут был в моем понимании, – и их протяжные, печальные крики разносились над полями, над лесами, над дорогой, по которой мы ехали.

Красиво. Я почти забыла, когда последний раз просто наслаждалась красотой окружающего мира, не думая о долгах и выживании, что в этом, что в прошлом мире. Всю жизнь я заботилась только о проблемах, которые сыпались на мою голову одна за другой, не давая передышки.

В прошлой жизни я тоже редко останавливалась, чтобы посмотреть вокруг, – всегда бежала куда-то, всегда опаздывала, всегда была занята работой, отчётами, совещаниями, проектами.

А красота… красота проходила мимо, незамеченная, недооценённая.

Здесь и сейчас, в этом мире, я дала себе обещание: не упускать таких моментов.

Не забывать, что жизнь – это не только борьба, проблемы и выживание. Это ещё и закаты, и пение птиц, и шелест листвы, и тёплая рука дочери в моей ладони, и смех близких людей.

– Госпожа! – окликнул Пирт с козел, и я снова вздрогнула, отрываясь от созерцания. – Впереди развилка. Прямо – в город, это ещё часа три-четыре пути, может, и больше, если дорога не получше станет. Налево – можно срезать через лес, будет быстрее, говорят, часа на полтора, но дорога там похуже, и солнце скоро сядет совсем. Как прикажете?

Я задумалась, взвешивая варианты. Быстрее – это хорошо, очень хорошо. Меньше времени в трясущейся телеге, меньше ожидания, быстрее доберёмся до города, найдём ночлег, поужинаем, отдохнём.

Но… но ехать через лес в сумерках, когда видимость уже плохая, когда за каждым деревом может скрываться опасность…

Я вспомнила слова Кайласа о бандах перебежчиков, о сожжённых деревнях, о кровавом следе, который тянется по этим землям. Вспомнила его лицо – серьёзное, обеспокоенное, когда он говорил об этом, когда объяснял, почему его отряд расположился так близко к моей усадьбе.

Он не шутил. Опасность была реальной, осязаемой, близкой.

Нет. Риск неоправданный. Сэкономить полтора часа не стоит того, чтобы рисковать жизнями – своей, Мары, Пирта.

– Прямо, Пирт, – решительно ответила я, высовывая голову из-под брезента и поднимая голос, чтобы он слышал меня сквозь шум ветра. – Основной дорогой. Пусть дольше, зато безопаснее. К тому же, если задержимся – переночуем где-нибудь. Не беда.

Мастер кивнул, хлестнул вожжами, и лошадь послушно свернула на широкую, более наезженную дорогу, которая уходила прямо вперёд, к горизонту, к закатному солнцу, слепящему глаза.

Спустя полтора часа – или около того, я потеряла точный счёт времени, погружённая в свои мысли и дремоту, – телега затормозила, и я очнулась от того, что меня больше не трясёт, что вокруг тишина, нарушаемая только фырканьем лошади и скрипом кожаных ремней упряжи.

– Остановка, госпожа, – объявил Пирт, спрыгивая с козел и обходя телегу, чтобы помочь нам выбраться. – Придорожный колодец. Лошадь нужно напоить, да и нам неплохо бы размяться, ноги-то небось затекли.

Я кивнула, сбрасывая плед и вылезая из телеги, неприятно ощущая, как всё тело ноет от долгого сидения в неудобной позе. Ноги действительно затекли – когда я встала на землю, они едва держали, колени подогнулись, и я чуть не упала, но Пирт успел подхватить меня за локоть, придержать, пока я не обрела равновесие.

Физкультурой надо заниматься, хотя я вроде итак бегаю по дому, сиднем меня точно не назвать.

Мара спрыгнула следом, более ловко и грациозно, поправляя юбки.

Я потянулась, закинув руки над головой. Боже, как же приятно вот так просто наслаждаться поездкой!

Колодец стоял прямо у обочины – старый, добротный, сложенный из серого камня, с деревянным навесом, покрытым мхом и лишайником.

Ворот со свисающей цепью и ведром выглядел надёжным, хотя и изрядно потёртым от времени и использования. Вокруг росла трава – пожухлая, осенняя, но ещё зелёная кое-где, и несколько кустов с ярко-красными ягодами.

Пирт отвязал лошадь от оглобель и повёл её к колодцу.

Набрав воды, он вылил ее в деревянное корыто, стоящее рядом с колодцем, и лошадь тут же жадно припала к нему мордой, шумно втягивая воду, фыркая, отмахиваясь от назойливых мух хвостом. Животное пило долго, с удовольствием, и я улыбнулась, глядя на него. Бедняга устала не меньше нас, таская эту телегу по ужасной дороге.

Пока Пирт занимался лошадью, я достала из дорожной сумки припасы, которые Фания заботливо упаковала перед отъездом, – аккуратный свёрток, завёрнутый в чистую льняную ткань.

Развернула его и хмыкнула: свежие лепёшки, ещё чуть тёплые, пахнущие домашним очагом и свежим тестом; копчёное мясо, нарезанное тонкими ломтиками; кусок твёрдого жёлтого сыра с дырочками; несколько яблок – красных, блестящих, хрустящих. Простая еда, но такая вкусная, такая… домашняя.

Мара расстелила на траве у колодца небольшой плед – тот самый, которым мы укрывались в телеге, – и мы устроили импровизированный пикник, рассаживаясь вокруг свёртка с едой. Я откусила от лепёшки – мягкой, воздушной, с хрустящей корочкой, – и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок, как глаза начинают щипать от внезапных слёз.

Вот уж чего не ждала от себя.

Я уехала всего пару часов назад, а уже скучаю.

Нелепо, смешно, по-детски глупо, но факт. Скучаю по тёплой кухне, где Фания колдует над кастрюлями и сковородками. По звонкому смеху Аники, разносящемуся по коридорам. По ощущению, что у меня наконец-то есть место, которое я могу назвать домом, пусть и в этом странном, чужом мире.

По всем, кого оставила. Больше всего мне тревожилось, как мой поступок повлиял на жителей усадьбы…

– Вы думаете о юной госпоже? – тихо спросила Мара, словно читая мои мысли, и я вздрогнула, оторвавшись от воспоминаний.

Кивнула, прожёвывая и проглатывая кусок лепёшки, который вдруг показался суховатым и застрявшим в горле:

– Да. Надеюсь, Фания справляется. Аника иногда бывает такой непоседой, такой егозой, что за ней угнаться невозможно. Хотя после сегодняшнего испуга, после того, что случилось с теми воинами, наверное, будет сидеть тихо. По крайней мере, первое время.

Мара улыбнулась шире, подбирая с пледа крошки и складывая их в ладонь:

– Фания справится. Она же растила своих детей, знает, как обращаться с ними. Да и Аника её обожает, это видно невооружённым глазом. Они, наверное, сейчас на кухне пекут что-то вкусное – пирожки с яблоками или медовые палочки – и рассказывают друг другу сказки. Аника слушает, открыв рот, а потом засыпает прямо на руках у Фании, уткнувшись носиком в её плечо.

Образ этот был настолько живым, настолько реалистичным, что я почти увидела его перед глазами. Он успокоил меня, заставил расслабиться, отпустить напряжение, которое я держала в плечах, в затылке, во всём теле.

– Спасибо, Мара, – улыбнулась ей. – Спасибо, что ты здесь. Со мной. Не знаю, как бы я без тебя справилась.

Девушка покраснела, опустила глаза:

– Да что вы… Микэль. Это я должна благодарить вас. За то, что взяли меня. За то, что доверяете. И особенно за то, что… за то, что относитесь ко мне не как к прислуге, а как к… как к человеку.

Я протянула руку и сжала её ладонь:

– Ты мне как подруга, Мара. Одна из немногих в этом мире, кому я могу доверять.

Пирт присоединился к нам, тяжело опускаясь на край пледа и вытирая вспотевший лоб платком. Достал свою флягу с водой, открутил пробку и сделал несколько больших, жадных глотков. Потом протянул флягу мне:

– Госпожа, не желаете? Вода свежая, холодная, из родника набирал ещё утром.

Я благодарно приняла флягу и пила – вода действительно была холодной, с лёгким привкусом родниковой воды. Я сделала несколько глотков, потом передала флягу Маре.

Мы ели молча, наслаждаясь простой пищей, свежим воздухом, тишиной, нарушаемой только пением птиц в кустах шиповника, жужжанием пчёл, хрустом травы под ногами лошади, которая теперь щипала траву неподалёку, привязанная длинной верёвкой к столбу ограды.

Пирт жевал копчёное мясо и вдруг произнёс, словно невзначай, глядя куда-то вдаль:

– Знаете, госпожа, я раньше думал, что все знатные дамы – это такие… хрупкие создания. Вроде как фарфоровые куколки, которых нужно оберегать от всего, даже от лёгкого ветерка, чтобы не упали, не разбились. Но вы… – он повернулся ко мне, и в его глазах читалось искреннее уважение, – вы другая. Вы сильная. Очень сильная. Сильнее многих мужчин, которых я знал.

Я почувствовала, как краснеют щёки, как неловкость поднимается волной, заставляя отвернуться:

– Я не сильная, Пирт. Правда. Просто… делаю то, что нужно. То, что правильно. Что ещё мне остаётся? Сидеть и ныть о том, как мне страшно?

Мастер качал головой, не соглашаясь:

– Нет, госпожа. Это и есть настоящая сила. Делать то, что нужно, даже когда страшно. Даже когда не знаешь, что будет дальше и чем всё это обернётся. Даже когда все вокруг говорят, что ты не справишься, что ты слишком слабая, слишком молодая, слишком неопытная. Вы не слушаете их, просто идете вперед. И это… это вызывает уважение, госпожа.

Мара кивала в знак согласия, и я, наконец, осознала, что эти двое – мои люди. Действительно мои.

Не из-за денег, которые я им плачу, не из-за статуса баронессы, который ничего не значил лично для меня, а потому что они верят в меня. Верят, что я справлюсь. Верят, что я не брошу их, не обману и не предам. И это было… ценно.

Мы закончили перекус, собрали остатки еды обратно в свёрток, отряхнули плед от крошек и травы. Пирт поднялся первым, потянулся, потом подал руку мне, помогая встать. Мы снова забрались в телегу – я и Мара на сено, Пирт на козлы, – и продолжили путь.

Теперь уже сумерки сгущались быстрее, заметнее, и небо на востоке становилось тёмно-синим, почти чёрным, усеянным яркими звёздами, которые загорались одна за другой, как свечи на огромном алтаре.

Я достала из ридикюля маленький интересный фонарик со свечой внутри – Сара предусмотрительно положила его в дорожную сумку, – зажгла свечу от кресала, которое дала Мара, и тёплый мягкий свет заполнил внутреннее пространство телеги, отгоняя наступающую темноту, создавая уютный кокон, в котором можно было спрятаться от внешнего мира.

Мара устроилась поудобнее, подкладывая под спину охапку сена, и спросила, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть зевок:

– Микэль, а что мы будем делать в городе? То есть, я знаю – покупки, но… что именно? У вас есть план?

Я достала из кармана список и развернула его, разглядывая строки при свете фонарика.

Глава 31
Арсеург

– План есть, – кивнула я, пробегая глазами по пунктам. – Во-первых, закупить всё по списку Фании – продукты, много продуктов. Муку, соль, масло, мясо, рыбу, крупы, специи, сахар, мёд… и кофе. Обязательно кофе, иначе я просто не выживу! Во-вторых, Пирту нужно купить стройматериалы и инструменты для ремонта. Доски, гвозди, черепицу, известь, краску, всё такое, ну, тут Пирт лучше меня знает. В-третьих… – сделала паузу, вспоминая, – в-третьих, мне нужно заехать в городскую управу. У меня есть документы по приюту, найденные в сейфе, хотя я надеялась получить их и информацию от Веды, но она так и не явилась. И это наводит на определенные мысли. Так вот, документы, касающийся прошлой управляющей приюта, которая, кажется, не совсем честно вела дела. Нужно передать все властям, пусть разбираются.

Мара удивлённо округлила глаза:

– Правда? А я думала, Веда такая милая женщина, такая заботливая…

Я хмыкнула, складывая список обратно и пряча в карман:

– Милая – не значит честная, Мара. Хотя, может, она и не виновата. Может, это действительно предыдущая управляющая воровала, а Веда просто не знала или не могла ничего сделать. В любом случае, городским чиновникам нужно знать. Пусть проводят проверку и выясняют правду.

Мы обсуждали детали – я прикидывала, сколько времени займёт каждое дело, куда ехать в первую очередь, где можно сэкономить время, где нельзя торопиться. Пирт с козел вставлял свои комментарии, основанные на опыте:

– Госпожа, если начнём с рынка ранним утром, как только солнце взойдёт, – там цены ниже, и выбор лучше, торговцы только товар выставляют, ещё не успели продать всё самое хорошее. Потом к строителям и лесоторговцам – они обычно с обеда работают, когда народ схлынет с рынка. А в управу можно и к вечеру заехать, они до заката открыты, чиновники работают допоздна, особенно в конце месяца, когда отчёты сдавать нужно.

Я кивала, отмечая мысленно последовательность действий:

– Хорошо. Значит, план такой: сегодня доезжаем до города, ночуем где-нибудь на постоялом дворе. Завтра с рассвета – на рынок. Потом – стройматериалы. Потом – управа. Если останется время и силы – может, ещё что-то по мелочи прикупим в процессе.

Я вспомнила, что нужно найти швею – хорошую, умелую швею, которая сможет шить одежду для меня, для Аники, для дома, для слуг тоже. Что с приютом – пока не понятно. Нормальную, удобную, практичную одежду надо, а не эти бесконечные корсеты и многослойные юбки, в которых невозможно нормально двигаться. Чертенок в голове вообще молил сшить брюки и рубаху, но я пока, – пока! – его игнорировала.

Мара вдруг спросила, понизив голос, словно боясь, что кто-то посторонний услышит:

– А вы думаете, Генерал… я имею в виду, Генерал Кайлас… он накажет тех воинов? Тех, которые обидели Анику?

Голос служанки был полон надежды и сомнения одновременно, и я усмехнулась – горько, устало:

– Не знаю, Мара. Честно не знаю. Может, и накажет для вида, чтобы показать, что он справедливый командир, а потом всё забудется, и они вернутся к обычной жизни, как ни в чём не бывало. Может, вообще ничего не сделает, просто пожурит словами и на том успокоится. Военные… они же друг за друга горой стоят. Своих не сдают, как говорится.

Но в глубине души я не была уверена в своих словах.

Что-то в глазах Кайласа, когда я на него кричала, когда швыряла в лицо обвинения и требовала держаться подальше от меня и моей дочери, подсказывало, что он воспринял мои слова всерьёз.

Я прогнала эти мысли, отмахнулась от них, как от надоедливых мух.

Не хотела думать о нём. Не хотела вспоминать, как он поймал меня, когда я падала с лошади. Как его сильные руки…

Не думай. НЕ ДУМАЙ!

Телега катила дальше, и мы снова погрузились в молчание, каждая занятая своими мыслями.

Город Арсеург встретил нас огнями в окнах, шумом голосов, лаем собак и стуком копыт по мощёным булыжником улицам, которые казались невероятно гладкими и удобными после разбитой дороги. Я выглянула из-под брезента и увидела совершенно другой мир – плотно стоящие друг к другу здания, двух-трёхэтажные, с покатыми черепичными крышами, с узкими окнами, из которых лился тёплый свет свечей и ламп.

Вывески над дверями раскачивались на ветру, скрипя петлями, – кузница с нарисованной наковальней и молотом, булочная с золотым батоном, лавка тканей с разноцветными лентами, винный погребок с бочкой и кружкой.

Люди ещё не разошлись по домам, хотя сумерки уже сгустились и звёзды ярко горели на небе. Кто-то спешил с покупками, прижимая к груди свёртки и корзины. Кто-то стоял кучками у дверей таверн и лавок, беседуя, жестикулируя и смеясь. Кто-то тащил тележку с товаром, ругаясь и отмахиваясь от назойливых попрошаек и уличных торговцев.

Шум, гам, жизнь, кипящая вокруг, – всё это было таким контрастом с тихой, почти сонной атмосферой моего поместья, что я на мгновение растерялась, не зная, куда смотреть, на что обращать внимание. Честнее будет сказать – я растерялась, увидев подтверждение реальности этого мира за пределами моих «земель».

Пирт направил телегу к центру города, туда, где, по его словам, должны были располагаться приличные постоялые дворы.

Мы проехали мимо первого – «Сонный медведь». Я посмотрела на облупившуюся, почти стёртую вывеску, на которой едва различались очертания медведя с пеной кружкой, на грязные окна, из которых доносились пьяные крики, хриплый смех, звон разбитой посуды и брань, от которой покраснели бы уши у любой приличной женщины.

– Нет, – решительно сказала я Пирту. – Дальше. Это не наш вариант.

Мастер кивнул, хлестнул вожжами, и мы покатили дальше.

Второй постоялый двор – «Золотая подкова» – выглядел чуть получше, но всё равно не внушал доверия. Узкий, тёмный двор, из которого пахло помоями, застоялой водой и чем-то кислым, неприятным. Стены облупились, штукатурка осыпалась кусками. Окна были маленькими, мутными, и из них не лился свет, а скорее сочился, тусклый и какой-то неприятный.

Я поморщилась:

– И это нет. Пирт, дальше. Должно же быть что-то приличное в этом городе!

Мы проехали ещё несколько кварталов, и наконец, на краю рыночной площади, широкой и вымощенной крупным булыжником, мы нашли то, что искали.

«Смеющаяся лиса» – двухэтажное здание из светлого камня с чистыми, аккуратно вымытыми окнами, с вывеской, на которой была нарисована рыжая лисица с хитрой, почти человеческой мордой и блестящими глазами. Вывеска была свежевыкрашенной, яркой, привлекательной. Во дворе виднелась конюшня – большая, добротная, с запахом свежего сена, который доносился даже сюда, к воротам. У входа стоял фонарь на кованой подставке, освещающий крыльцо мягким, тёплым светом.

– Вот это уже похоже на место без неприятностей, – удовлетворённо сказала я, и Пирт кивнул, разворачивая лошадь и направляя её во двор.

Нас встретил конюх – пожилой мужчина лет шестидесяти с седой, аккуратно подстриженной бородой. Одет он был в чистый кожаный фартук поверх простой, но опрятной рубашки и штанов.

– Добрый вечер, путники! – поздоровался он без подобострастия. Но с уважением, и я это оценила. – Ночлег? Ужин? Для лошадки овса и сена, чтобы к утру была бодрая и отдохнувшая?

Я вылезала из телеги, поправляя помятые юбки и стараясь не упасть на затёкших ногах. Пирт подал мне руку, помогая спуститься, и я благодарно кивнула ему.

– Добрый вечер, – ответила конюху, стараясь говорить, как и подобает баронессе, даже если эта баронесса устала, измучена и мечтает только о горячем ужине и мягкой постели. – Да, нам нужны две комнаты – одна для меня и моей служанки, вторая для нашего мастера. Ужин на троих. И для лошади – самое лучшее, что у вас есть. Она сегодня очень хорошо поработала и заслужила награду.

Конюх кивнул, довольно улыбаясь:

– Будет сделано, госпожа. Лошадку я лично разупряжу, почищу, накормлю и напою. Она у меня до утра будет как королевская, честное слово. А вы проходите внутрь, хозяйка встретит, всё покажет и расскажет.

Мы прошли через дверь – массивную, дубовую, с коваными петлями и ручкой в виде лисьей головы, – и оказались в большой общей зале.

Внутри было чисто, тепло и невероятно уютно. Пахло жареным мясом, свежим хлебом, пряностями и дымом от очага. Длинные столы стояли рядами, за ними сидели разные люди – купцы в добротных кафтанах, считающие монеты и обсуждающие сделки; ремесленники в более простой одежде; пара воинов в потёртой, но чистой форме, играющих в что-то похожее на кости; несколько женщин, сплетничающих о чём-то своём, изредка заливаясь смехом.

У огромного очага, занимающего почти всю дальнюю стену, пылал огонь, над которым крутился вертел с дичью – большой, аппетитной, с хрустящей корочкой.

За стойкой, сделанной из тёмного дерева и отполированной до блеска, стояла женщина лет сорока пяти – полная, румяная, с добрым и открытым лицом, но насмешливыми глазами. Волосы её были убраны под чистый белый чепец, а фигуру скрывал большой фартук.

– Добрый вечер, госпожа! – приветствовала она меня тепло. – Меня зовут Агата, я хозяйка «Смеющейся лисы». Вам комнаты нужны? Ужин? Или может, только переночевать хотите?

Я подошла к стойке, стараясь не показывать усталость, хотя так и хотелось повиснуть прямо тут и крикнуть барское «несите!»:

– Добрый вечер, Агата. Да, нам нужны две комнаты – одна для меня и моей служанки, – я кивнула в сторону Мары, которая стояла чуть позади меня, с любопытством оглядываясь по сторонам, – вторая для нашего мастера и помощника. Ужин для троих. И если можно, чтобы комнаты были чистыми, с нормальными кроватями и свежим бельём.

Агата кивала, слушая внимательно, потом назвала цену:

– За две комнаты и ужин для троих – четыре серебрушки. В монеты входят ужин, чистое постельное бельё, горячая вода для умывания утром и завтрак – каша, хлеб, масло, сыр и травяной чай. Устроит?

Я быстро прикинула в уме – на первый взгляд цена честная, не завышенная, но и не заниженная подозрительно. Нормальная, рыночная цена для приличного постоялого двора, если сравнивать с ежемесячным доходом моих людей.

– Устроит, – кивнула с облегчением, доставая из ридикюля четыре серебряные монеты и выкладывая их на стойку.

Агата ловко подхватила монеты и спрятала их в карман фартука. Потом вышла из-за стойки, махнула нам рукой:

– Пойдёмте, покажу комнаты. Они на втором этаже, окна выходят на площадь, вид хороший, шума особого нет, заблудший народ уже расходится по домам.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице на второй этаж, и Агата показала нам две комнаты – рядом друг с другом, с дверями, запирающимися на засов изнутри.

Комнаты были небольшими, но чистыми и уютными. Узкие кровати с лоскутными одеялами, сшитыми из разноцветных кусочков ткани. Маленькие окна с деревянными ставнями, выходящие на рыночную площадь, которая уже почти опустела – лишь несколько запоздалых торговцев собирали товар и закрывали лавки. Небольшие столики с кувшинами для воды и тазами для умывания.

Всё просто, но функционально.

Я с облегчением сняла тяжелый дорожный плащ и повесила его на крюк у двери:

– Прекрасно. Мы ужинать будем через полчаса, если можно. Нужно немного привести себя в порядок после дороги.

Агата кивнула:

– Конечно. Я приготовлю вам всё самое лучшее. Баранина у нас сегодня просто объедение, свежая, с пряностями и травами. Придёте – будет ждать.

Она ушла, прикрыв за собой дверь, и я осталась наедине с Марой.

Впрочем, девушка сразу же взялась за дело – достала из дорожной сумки чистые полотенца, но грубоватые, умылась сама и уступила мне. Я плеснула холодной водой в лицо, шею, руки, смывая пыль дороги, усталость, напряжение. Холод бодрил, освежал, возвращал ясность мыслям.

Мара помогла мне причесаться, заплести волосы в простую косу, поправить платье, которое помялось за день. Я посмотрела на себя в маленькое зеркальце, висящее на стене, и увидела усталую, но вполне презентабельную женщину. Пойдёт.