Текст книги "Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 45 страниц)

Мы спустились в общую залу и сели за свободный стол в углу, подальше от очага и от основной толпы. Агата принесла нам огромные деревянные тарелки с бараниной – сочной, ароматной, тающей во рту, – с жареными овощами, приправленными специями, и я отчетливо уловила запах чеснока, с ломтями свежего хлеба, ещё тёплого. Кувшин светлого напитка с около-алкогольным ароматом поставила перед Пиртом, а мне и Маре принесла травяной чай в глиняных кружках.

– Приятного аппетита, путники, – пожелала она и ушла обслуживать других постояльцев.

Мы ели молча, с аппетитом, наслаждаясь вкусной едой после долгой дороги.

Пирт с удовольствием налил себе кружку, как оказывается, эля, делал большой глоток, довольно вздыхал и принимался за мясо. Мара ела аккуратно, маленькими кусочками, но я видела, как она наслаждается каждым мгновением этой поездки.

А я… я прислушивалась к разговорам за соседними столами, пытаясь уловить что-то полезное, какую-то информацию о городе, о ценах, о новостях.

За столом рядом двое купцов обсуждали цены на зерно – полные мужчины в добротных кафтанах с меховыми воротниками:

– Урожай в этом году неплохой, слава богам, но доставка… – один из них качал головой, – доставлять дорого до невозможности. Из-за нестабильности на границе. Обозы грабят, караваны нападают, охрану нанимать приходится, а это дополнительные расходы. От границы так ближайшая остановка только тут, а там пустырь-дорога, ни стоянки, ни охраны, ни трактиров.

Второй купец кивал, соглашаясь:

– Да уж. Раньше везли зерно спокойно, без проблем. А теперь… теперь боишься, что либо разбойники нападут, либо на границе придерутся и половину товара заберут под предлогом проверки.

Ещё один мужчина за соседним столом жаловался компаньону – худощавому, нервному типу, который всё время оглядывался по сторонам:

– Стражи на межграничных пропусках стали придирчивее, чем когда-либо. Проверяют каждую телегу, каждый тюк, каждый мешок. Ищут нелегальное, беглых преступников, оружие. Замучили совсем, право слово. Час стоишь на въезде, пока они всё перетрясут! А потом еще и тащишься до сюда без остановок, затемно приедешь, и то если успеешь. И весь дергаешься, не нападут ли по пути. Ты посмотри на мои волосы, я через еще пару лет торговли стану белым!

Компаньон понизил голос до шёпота, но я всё равно его расслышала, старательно ковыряясь в тарелке:

– А что ты хотел? Виной всему Безумный князь, что сбежал из Дарлака после переворота, – говорят, его люди шныряют по округе, грабят обозы, убивают, жгут деревни. Потому власти и насторожились. Лучше перестраховаться, чем потом хоронить невинных. А еще… серая зона совсем уж страшна. Там хоть стражи есть, а чуть отъедешь, и трясись зайцем, какая тварь выскочит. Сейчас еще ладно, а зима придет! Не только разбойники полезут, но и Темногорье опять разворошится.

Я напряглась, услышав про Беглого князя и про какое-то темногорье, этого нам еще не хватало. Значит, Кайлас не врал. Опасность действительно реальная, близкая, осязаемая. Я обменялась взглядом с Марой, и служанка тоже выглядела обеспокоенной, прикусив губу.

Пирт допил эль, поставил кружку на стол и хмуро сказал, обращаясь ко мне:

– Нехорошие дела творятся, госпожа. Очень нехорошие. Благо, что Генерал с воинами в поместье расположились. Хоть какая-то защита есть. А то мало ли что…

Я не стала комментировать, но в глубине души согласилась.

Как бы я ни злилась на Кайласа, как бы ни хотела, чтобы он убирался из моей усадьбы вместе со своими людьми, его присутствие было… щитом. Грубым, самоуверенным, иногда невыносимым, но эффективным щитом между моими людьми, моей дочерью и опасностью, которая бродила где-то рядом, в этих лесах, на этих дорогах.

После ужина Агата принесла нам по кружке горячего чая с мёдом – ароматного, успокаивающего, с привкусом мяты и чабреца. Я пила медленно, маленькими глотками, наслаждаясь теплом, которое разливалось по телу, прогоняя остатки холода, усталости, напряжения.

Усталость навалилась разом – долгая дорога, эмоциональный день, ссора с Кайласом, страх за дочь, беспокойство о будущем, всё вместе, всё сразу. Веки наливались свинцом, глаза слипались, голова становилась тяжёлой.

Я поднялась из-за стола, едва удерживая равновесие:

– Пирт, Мара, идёмте спать. Завтра рано вставать, много дел. Нужно выспаться и набраться сил.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, разошлись по своим комнатам. Мара помогла мне развязать корсет, который сдавливал рёбра весь день. Я вздохнула с облегчением, когда тугая шнуровка ослабла и лёгкие наполнились воздухом. Натянула ночную рубашку и забралась под одеяло.

Мара легла на вторую кровать рядом, укрывшись своим одеялом.

– Светлых снов, Микэль, – тихо произнесла она в темноте.

– Спокойной ночи, Мара, – ответила ей, закрывая глаза.

Последнее, о чём я думала перед сном, было Кайлас – его непроницаемое выражение лица, но в глазах плескалось что-то болезненное, что-то, чему я пока не могла дать название.

Я закрыла глаза крепче, прогоняя эту мысль.

«Завтра будет новый день, – шептала я себе, проваливаясь в сон. – Новый день, новые дела. И никаких драконов. Никаких…»

Сон накрыл меня волной, тёплой и мягкой, унося куда-то вглубь, в темноту, в тишину…

И вдруг…

Что-то изменилось.

Сон изменился резко, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, и я… открыла глаза. Но не в постели. Не в комнате постоялого двора.

Я стояла посреди ночной улицы.

Ветер трепал мои волосы – распущенные, длинные, развевающиеся за спиной. На мне было простое платье – не то, в котором я засыпала. Плащ тёмный, тяжёлый, я кутаюсь в него, но всё равно было холодно, пронизывающе холодно.

Вокруг – темнота, тишина, нарушаемая только шелестом листвы где-то рядом и моими собственными шагами по булыжнику.

И только тут до меня дошло… Я не контролирую тело!

Оно движется само, без моей воли, без моей команды! Ноги шагают вперёд, руки сжимают края плаща, голова поворачивается, разглядывая улицу, дома, фонари.

И в голове…

В голове звучит голос. Чужой голос. Женский, но не мой. Молодой, взволнованный, полный решимости и гнева:

«Я ни за что не выйду за него!»

Что⁈

ЧТО, ТВОЮ МАТЬ, ПРОИСХОДИТ⁈

Я пытаюсь остановиться, пытаюсь закричать, пытаюсь взять контроль над телом, но ничего не получается. Тело не слушается. Оно продолжает идти, быстро, решительно, куда-то к краю города, к воротам, к темноте за ними.

И голос продолжает звучать в голове, всё громче, всё настойчивее:

«Я не буду марионеткой в его играх! Не буду! Пусть отец делает что хочет, но я… я не дам ему использовать меня! Одна ночь и порченной я уже не буду выгодным товаром для отца!»

Порченной⁈

Меня охватывает ужас вперемешку с паникой.

Что происходит⁈

Кто это⁈

Чей это голос⁈

Чьи это мысли⁈

Я заперта в чужом теле, заперта в чужой голове, и не могу ничего сделать, только наблюдать, только слушать и чувствовать, как холод ночи пробирается под плащ, как сердце бьётся все быстрее, как страх и решимость борются внутри…

Внутри неё.

Внутри Микэль.

Настоящей Микэль.

Той, чьё тело я заняла совсем недавно…

Глава 32
Отчаяние сквозило в ночи

Чужие чувства накатили волной – безжалостно, как цунами, сметающее всё на своём пути.

Отчаяние. Леденящая кровь решимость. Страх, такой острый и пронзительный, что сжималось дыхание. Надежда – слабая, едва тлеющая, но всё же живая, цепляющаяся за любую соломинку.

Я тонула в этих чувствах, словно в бурном море, где каждая волна швыряла меня то вверх, то вниз, не давая вдохнуть, не давая ухватиться за что-то твёрдое, за что-то реальное. Пыталась сопротивляться, пыталась оттолкнуть эти чужие, не мои эмоции, но они были слишком сильными, слишком яркими, слишком… живыми.

Кадры мелькали перед глазами, сменяя друг друга с головокружительной скоростью, словно ты листаешь старый фотоальбом, где каждый снимок – это кусочек чужой жизни, чужой боли, чужой истории.

Вот просторная спальня в родовом поместье, залитая утренним светом, и молодая девушка – тёмные волосы, собранные в сложную причёску, огромные глаза, полные слёз – стоит у окна, сжимая в руках письмо от отца: «Выходишь замуж за Лукаса. Свадьба через месяц, возражения не принимаются.»

Вот она же, несколько недель спустя, запертая в своей комнате, прижавшаяся к двери и слушающая, как снаружи отец орёт на слуг, требуя, чтобы никто не смел пускать её без его разрешения: «Она останется здесь, пока не образумится! Пока не поймёт, что её долг – подчиняться роду!»

Вот ночной лес, холодный и тёмный, и девушка, бегущая между деревьями в простом крестьянском платье, с распущенными волосами, с бешено колотящимся сердцем. «Я должна это сделать. Должна. Иначе…»

Кадры ускорялись, размывались, сливались в один непрерывный поток образов, звуков, запахов, ощущений, и я больше не могла различать, где я, а где она, где Мика из двадцать первого века, а где Микэль из этого средневекового мира, и вдруг…

Вдруг границы растворились совсем, и я… мы… слились…

Мне было двадцать два года, когда отец объявил, что выдаёт меня замуж.

Двадцать два – возраст, когда девушка в нашем мире уже считалась почти старой девой, перезрелым плодом, который нужно срочно пристроить, пока тот окончательно не испортился. Я знала это. Понимала.

Но всё равно надеялась, что отец даст мне выбор, что позволит хотя бы познакомиться с претендентами, хотя бы сказать своё слово.

Наивная дурочка.

Лукас – его доверенное лицо, его правая рука, человек, который последние три года вёл все дела отца, управлял поместьями, собирал налоги, решал конфликты. Хитрый, расчётливый, льстивый. С неприятной улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. С липкими руками, которые он то и дело клал мне на талию, на плечо, на поясницу, якобы случайно, якобы из вежливости, но я чувствовала, как под этими прикосновениями кожа покрывается мурашками отвращения.

Сначала он мне даже… нравился. Или я заставляла себя думать, что нравился, видя намеки отца.

Он был образованным, начитанным, умел поддерживать разговор, знал, как сделать комплимент, как произвести впечатление на молодую девушку, выросшую в изоляции родового поместья. Но потом…

Потом был тот день, когда отец уехал в столицу по делам, оставив меня одну в доме, и Лукас пришёл «обсудить свадебные приготовления». Мы сидели в библиотеке, я листала каталог тканей, выбирая материал для платья, и вдруг… он просто подошёл сзади, положил руки мне на плечи, наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание у своего уха.

«Ты такая красивая, Микэль. Так соблазнительно красивая. Мне не терпится сделать тебя своей.»

Я попыталась встать, отстраниться, но он прижал меня к стулу, не давая двигаться, и его руки скользнули ниже, к груди, к талии, сжимающие, мнущие, и я закричала, вырвалась, убежала в свою комнату и заперлась там, дрожа всем телом от ужаса и унижения.

Когда я рассказала отцу, он только рассмеялся – коротко и насмешливо: «Ты же будешь его женой. Какая разница, сейчас он тебя тронет или после свадьбы? Не выдумывай проблемы на пустом месте, дочь. Лукас – достойный человек. Ты должна быть благодарна, что он вообще согласился на тебя в таком возрасте. У меня будет достойный преемник для дел.»

Благодарна.

БЛАГОДАРНА!

Вот тогда я поняла, что отец не защитит меня. Никогда не будет на моей стороне. Для него я была лишь разменной монетой, инструментом для укрепления связей, для передачи земель и титула надёжному человеку, который продолжит его дело после смерти.

И тогда я приняла решение.

Дикое, безрассудное, отчаянное решение, которое заставляло меня просыпаться по ночам в холодном поту, дрожащей от ужаса и стыда. Но другого выхода не было. Его совсем-совсем не было.

Я лишу себя невинности. По собственной воле. С человеком, которого выберу сама.

Лукас не захочет «порченую» невесту. Никто из знатных мужчин не захочет. В нашем обществе девственность невесты ценилась превыше всего, была символом чистоты, достоинства и хорошего воспитания. Потерять её до свадьбы означало навлечь позор не только на себя, но и на весь род.

Отец будет в ярости! Но он не сможет выдать меня за Лукаса против воли жениха.

План был безумный. Опасный. Унизительный. Но это был единственный способ спастись.

Несколько недель я обдумывала, как это сделать и с кем. Мысль об этом вызывала тошноту, заставляла сжиматься в комок и рыдать в постели, тщетно обнимая потускнувший мамин портрет, будто бы от этого она могла бы ожить, могла бы защитить меня.

Но я заставляла себя думать холодно и рационально, как если бы планировала военную операцию, а не собственное… падение.

Мне нужен был человек, на которого не мог бы повлиять отец. Человек, находящийся вне его досягаемости, вне его власти и контроля. Иначе отец испортит жизнь и ему, и мне ещё больше, найдёт способ заставить этого человека молчать или вообще исчезнуть. Или еще хуже – выйти за него. Сменив одного ненавистного мне человека другим.

И тогда я вспомнила слухи, которые разносила по дому моя старая нянюшка – любительница посплетничать, когда думала, что её никто не слушает.

В прямо на границе наших земель находился военный отряд, состоящий как из наших воинов, так и воинов Княжества. Драконорожденные – молодые, сильные, опасные, брошенные в ссылку в Тёмногорье для «защиты границ».

На самом деле эта «почётная ссылка» – способ избавиться от неудобных членов королевской и княжеской семьи, от тех, кто мог претендовать на трон, кто был слишком популярен у простолюдин дворян, слишком влиятелен, слишком опасен для правящей династии.

Одного из них нянюшка упоминала чаще всего – явно со слов восхищённых служанок, которые ездили на рынок в приграничный город и видели этих воинов лично.

Кайлас из рода Дарлаков. Младший сын младшего брата Безумного Князя, изгнанный за участие в подготовке военного мятежа, который пытался свергнуть тирана. Герой многих сражений. Уже командир отряда, несмотря на молодость.

Говорили, что он красив – высокий, белоснежные волосы, глаза цвета льда.

Говорили, что он силён – мог поднять взрослого мужчину одной рукой, мог сражаться часами без устали.

Говорили, что он неприступен – никогда не заходил в таверны, где работали девушки за звонкую моменту, никогда не принимал приглашений от местных знатных дам, желающих согреть постель героя-изгнанника.

Идеальный кандидат!

Он не знал моего отца. А отец не мог повлиять на него. Если я выдам себя за простую крестьянскую девушку… он никогда не узнает правды!

После очередной ссоры с отцом – когда он запер меня в комнате на три дня без еды, только с водой, наказывая за отказ примерять свадебное платье, – я решилась.

Ночью, когда в доме все спали, я выбралась через окно своей спальни, спустилась по виноградной лозе, оплетающей стену, и побежала к конюшне. Оседлала лошадь – тихо и быстро, стараясь не разбудить конюха. И поехала, прочь из дома. Прямо к границе, к военному лагерю.

В лесу я переоделась в простое платье служанки, которое украла у одной из горничных. Распустила волосы, спрятав под платок. Испачкала подол, обувь и руки землёй, чтобы выглядеть как крестьянская девушка, работающая в поле.

И придумала историю: я служанка из соседней деревни, заблудилась в лесу, ища сбежавшую молодую барыньку. Прошу помощи и ночлега до утра.

Глупая, неубедительная история, полная дыр и противоречий. Но я надеялась, что темнота, моя растерянность и слёзы сделают её хоть немного правдоподобной.

Ночной лагерь встретил меня запахом дыма, жареного мяса и мужским смехом.

Костры горели яркими пятнами в темноте, отбрасывая длинные, дрожащие тени на палатки, на лица воинов, сидящих вокруг огня. Они пили из кружек, смеялись, рассказывали какие-то истории, играли в кости, передавали друг другу флягу.

Грубые, шумные, пугающие.

Эта идея уже не казалось мне такой простой.

Я стояла у края лагеря, дрожа от страха и холода, и думала, что совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Что должна развернуться и бежать отсюда, пока не поздно. Пока меня не заметили.

Но отступать было некуда. Позади – дом, отец, Лукас, свадьба, которая превратит мою жизнь в ад. Впереди – единственный шанс на спасение, каким бы безумным и страшным он ни был.

Я сделала глубокий вдох, заставляя руки не дрожать, и шагнула вперёд, к ближайшему костру.

Воины заметили меня сразу. Разговоры стихли, головы повернулись в мою сторону. Взгляды – любопытные, недоверчивые, словно оценивающие.

– Эй, девка! – окликнул меня один из них, коренастый мужчина с густой чёрной бородой. Королевский воин, не княжский. – Ты откуда взялась? Заблудилась?

Я кивнула, опуская глаза, стараясь выглядеть испуганной и беспомощной – что было несложно, учитывая, что я действительно боялась до дрожи в коленях.

– Я… я служанка из соседней деревни, – пролепетала, путаясь в словах. – Искала… искала свою госпожу, она сбежала из поместья, и я… я пошла следом, но заблудилась, стемнело, я не знаю дороги обратно…

Воины переглянулись, и кто-то усмехнулся – не зло, скорее с сочувствием:

– Ну и дура же ты, девка. Ночью в лес одна пошла? Да тебя тут любой разбойник мог прирезать и в канаву скинуть.

Другой воин – помоложе, с добрым лицом – встал и подошёл ближе:

– Иди, погрейся у костра. Утром, как караул сменится, отвезём тебя в ближайший город. Там разберёшься, как домой добраться. А пока вот, – он протянул мне плед, потёртый, но чистый, – укройся. Холодно небось.

Я приняла плед, прижимая к груди, и прошептала:

– Спасибо. Спасибо вам.

Устроилась у костра, завернувшись в плед, и стала ждать. Ждать, пока все разойдутся по палаткам. Ждать своего шанса.

И он пришёл. Мой шанс.

И правда, очень высокий, с длинными белоснежными волосами, распущенными по плечам и спине, с лицом, которое даже при свете костра казалось точёным, идеальным, словно высеченным из мрамора. Синие глаза – холодные, пронзительные, отражающие пламя костра.

Кайлас.

Он сел чуть поодаль от остальных, у своей палатки, и точил меч – медленно, методично, проводя оселком по лезвию, металл звенел тихо, почти музыкально. Не участвовал в разговорах, не смеялся над шутками, не пил вино. Просто работал, сосредоточенный и погружённый в себя.

Я наблюдала за ним украдкой, из-под опущенных ресниц, и сердце билось всё быстрее, всё громче в ночной тишине.

И тогда я поняла какой-то частью своей души: это должен быть он, с ним. Никто другой.

Воины постепенно расходились по палаткам, гася костры, готовясь ко сну. Караульные заняли свои посты по периметру лагеря. Лагерь затихал, погружаясь в ночную тишину, нарушаемую только треском догорающих углей да отдалённым уханьем совы в лесу.

Кайлас убрал меч в ножны, поднялся и направился к своей палатке.

Сейчас. Сейчас или никогда!

Я сбросила плед, поднялась на ногах, ходящих ходуном, и пошла за ним, стараясь ступать тихо, чтобы не привлекать внимание караульных.

– Господин, – позвала его тихо, когда он уже почти дошёл до входа в палатку.

Он стремительно обернулся, нахмурившись, и синие глаза уставились прямо на меня с недоверием и лёгким раздражением:

– Тебе что-то нужно?

Я подошла ближе, сжимая край платья, чтобы руки не дрожали так заметно:

– Помогите мне, пожалуйста. Я… я боюсь. Боюсь спать одна, там, у костра. Вдруг кто-то… вдруг что-то случится…

Голос срывался – не только от игры, но и от реального страха, который сжимал горло, мешал дышать.

Кайлас посмотрел на меня внимательнее, прищурившись, и в этом взгляде читалось подозрение:

– Заблудилась? – переспросил медленно. – Ночью? В лесу рядом с военным лагерем? Ищешь свою госпожу, как слышал?

Он сделал паузу, и губы дрогнули в усмешке – не насмешливой, скорее… понимающей и осуждающей:

– Можешь рассказывать эти сказки кому угодно, но не мне. Я вижу, когда мне врут. Ты не служанка. Слишком прямая осанка, слишком холёные руки, слишком чистая речь без деревенского акцента.

Я похолодела – он раскусил меня! Так быстро, так легко.

– Я… я правда заблудилась, – попыталась слабо, но он покачал головой:

– Хватит. Не надо продолжать лгать. Ненавижу ложь больше всего на свете. Лучше скажи правду: кто ты и зачем пришла сюда?

Но я не могла сказать правду. Никак не могла. Если он узнает, кто я на самом деле…

– Пожалуйста, – прошептала, и голос сорвался, – пожалуйста, просто… просто позвольте мне переночевать где-нибудь. Я… я никому не помешаю. Утром уйду, обещаю.

Кайлас смотрел на меня долго, изучающе, и я видела, как в его глазах борются сомнение и… жалость, может быть. Наконец он вздохнул, проводя рукой по волосам:

– Хорошо. Можешь спать в моей палатке. Я буду у костра, на дежурстве. Но утром – уходишь и больше не возвращаешься сюда. Все ясно?

Я только кивнула, не веря своей удаче. Кайлас указал на вход в палатку:

– Заходи. Там есть спальное место, подушка. Устраивайся.

Я вошла в палатку – просторную, но спартански обставленную: походная складная кровать, сундук с вещами, стойка с доспехами и оружием.

Кайлас последовал за мной, взял с кровати плед, собираясь уходить, и вот тогда… тогда я поняла, что настал тот самый единственный шанс.

Я метнулась и отчаянно обняла его сзади, сжимая руками его рубаху на мощной груди, прижалась всем телом к его спине, а он застыл, мышцы под моими руками напряглись.

– Что ты делаешь⁈ – голос прозвучал настороженно, почти угрожающе.

– Пожалуйста, – прошептала я, и слёзы хлынули сами, горячие, и самые-самые настоящие, – пожалуйста, переспите со мной!