Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

69. Богдан

– Богдаш? – выйдя к бассейну, зовет дроля, не замечая меня в сумерках за апельсиновым деревом.

– Я здесь, детка, – тушу только начатую сигарету и иду навстречу, любуясь очертаниями плавных изгибов ее женственной, несмотря на худобу, фигуры в струящемся шелковом платье в пол. Такие обычно вызывают ассоциации с ночнушкой, но дроле безумно идет. То, как под молочным шелком колышется ее, ничем не скованная, тяжелая грудь завораживает и заводит. Я весь ужин старался не пялиться. Благо, дролина дочурка не давала спуску, да и Денис тоже косил недобрым взглядом, а то пиши «пропало», сидел бы оголодавшим придурком и пускал слюни. И дело вовсе не в том, что у меня секса не было черт знает, сколько времени. Просто захлестывали чувства и дикая потребность в моей женщине. Хотелось, не отрываясь, смотреть, касаться, слушать, быть рядом.

Прошедшие недели, пока я занимался сливом дяди Сэми, дались тяжело. Один-единственный совместный день на Гавайях после четырех месяцев эмоциональной мясорубки – это просто ни о чем, только разжег нехватку дроли в крови, требуя ее здесь и сейчас. Не знаю, как выдержал. Иной раз лежал и чуть ли не рычал, запертый, как зверь в клетке необходимостью держаться подальше, чтобы довести дело до конца и не спалиться. Касайся оно исключительно меня или Агриппины, давно бы махнул рукой на подковерные игры ушлепка Ли Роя, но он угрожал моей женщине, такое спускать с рук я не собирался.

К счастью, устроилось все довольно быстро. Как и предполагал, дядя Сэми захотел иметь в должниках Хью, поэтому дал ему контакты своего «проверенного человечка» для устранения неугодных, а дальше в дело включилась полиция, оперативно собрав нужные доказательства для заключения под стражу. На допросе «человечек», отправивший Агриппину в последний путь, слил дядю Сэми, подкрепив какими-то переписками и документами о переводах, ведущих к компании дяди Сэми. Я же, договорившись со следствием и родней Минзер, что буду сотрудничать, быстро вышел из подозрения, хоть Ли Рой и пытался перевести стрелки на меня, якобы это я заказал Агриппину, но поскольку доказательств у него не было от слова “совсем”, кроме мотива, все это было шито белыми нитками, хотя мне еще предстоит поучаствовать в судах в качестве свидетеля.

В процессе сбора материалов дела, а также журналистского расследования сына Агриппины, открылся целый ящик Пандоры грязных делишек Ли Роя, и понеслась моча по трубам – иски жертв домогательств, изнасилования и чего там только нет. Глаза на лоб, если честно, с кем столько лет провел бок о бок. Конечно, многое еще нужно будет доказать, впереди куча судов, на которых мне придется присутствовать с командой адвокатов, но я готов заплатить эту цену, чтобы дролю не коснулась никакая грязь. Сейчас же мне просто хорошо, что не надо больше скрываться и держаться в стороне от моей женщины, я и так до хрена времени потерял вдали от нее. И теперь рвет на части от необходимости наверстать его любыми путями и способами, хоть я и пытаюсь себя тормозить.

– Курил, – подойдя, журит дроля с легкой укоризной.

– Немного, – подмигнув, притягиваю ее к себе и целую в макушку, уже привычно покрытую шелком.

– А как же тренировочный лагерь? – запрокинув голову, заглядывает она мне в глаза.

– Я уже почти бросил, – заверяю без всякого лукавства, ибо мне действительно пора сконцентрироваться на режиме и тренировочном процессе. До боя остался месяц, а я с этими гребанными нервяками совсем выбился из колеи. Сегодняшний ужин тоже был очередной проверкой на прочность и вывозить его в чистую оказалось сложнее, чем я думал.

– Доконали тебя? – ласково спрашивает дроля и нежно касается моей щеки.

– Все нормально, – целую ее ладонь. У меня в самом деле нет никаких претензий или обид, хоть ее доченька и очень старалась задеть за живое, но понять ее, наверное, можно. Я бы тоже устроил мужику матери допрос с пристрастием, будь у него такая история за плечами. Хотя намек, что я вернулся, узнав о болезни дроли явно не просто так, заставил вскипеть. Благо, Лариса, как раз, ушла за чем-то в кухню и не слышала этого дерьма.

– Рыжуля, послушай сюда, – процедил я, поняв, что, если и дальше кивать гривой, девочка войдёт в раж. – Ты можешь сколько угодно нести свою упоротую чушь и поливать меня говном, но не смей делать этого при матери. Ей и без твоих концертов хватает негатива. То, что она хорошо держится – вовсе не значит, что все окей. Она болеет! Помни об этом, когда открываешь свой рот, иначе…

Договорить я не успел, дроля вернулась, но Рыжуля и без моих «иначе» угомонилась, дав понять, что еще не все потеряно в ее случае, хотя приятней от этого она, конечно, не стала.

– Прости, – словно читая мои мысли, тяжело вздыхает дроля. – Мне жаль, что тебе пришлось терпеть ее хамство.

– Ты не должна извиняться за свою дочь, – тут же прерываю ее. – Она взрослая девка, хоть и ведет себя хуже ребенка. Денька ей сто очков даст в адекватности, и это при том, что у него есть причины обижаться на меня.

– Как прошел ваш разговор? – не споря и не пытаясь оправдать свою дочурку, задает дроля главный вопрос.

Собственно, на заднем дворе я оказался, как раз, из-за Деньки. В отличие от сестры он за весь ужин не произнес практически ни слова. Рассказал только, что спалил нас с дролей сразу после того, как обнаружил у меня Шпуню и спросил собираюсь ли я жить с ними. Получив утвердительный ответ, обреченно вздохнул и окатил настороженным взглядом, мол, я буду следить за тобой, и больше не отсвечивал.

Само собой, с этим нужно было что-то делать. Если Оличкино одобрение мне ни на одно место не намоталось. Ехидную рожицу раз в месяц по праздникам я как-нибудь переживу, то вот Денискина обида и неприязнь – это совсем не то, что хочется тащить в совместную жизнь с дролей тем более, что впереди еще три года до колледжа. Да и дорог мне пацан, я к нему прикипел, поэтому быть с ним открытым и искренним в своих намерениях, чувствах и относительно того, что произошло, показалось мне самой подходящей линией поведения.

Так и случился разговор тет-а-тет, больше похожий на мой монолог о любви к дроле и о том, что я проебался, но готов все исправить.

– Я понимаю, как это выглядит и что ты думаешь, но скрывать наши отношения было решением твоей мамы. Из опасения, кстати, что ты не справишься с ситуацией и сплетнями, – объяснял я, на что Денька выразил вполне созвучное моему мнение:

– Врать типа лучше?

Мне ничего не оставалось, как развести руками.

– Я никогда не стыдился отношений с твоей мамой, наоборот, но у нее на все есть своя позиция, а не учитывать ее я не мог. Ты не мой сын, чтобы я решал, что для тебя лучше. Однако, мое отношение к тебе всегда было искренним, я хотел тебе помочь не только потому, что ты – ребенок моей любимой женщины, но и потому что ты смелый пацан, который мне импонировал.

– Хочешь сказать, что взялся бы меня тренировать, если бы не мама? – язвил Денис, не готовый отпустить обиду. Он явно надеялся уличить меня во лжи, но я больше не собирался лгать.

– Нет, не взялся бы, – покачав головой, признался честно. – Но я все равно нашел бы способ оказать тебе нужную поддержку и порекомендовал бы какому-нибудь знакомому тренеру.

– Ясно, – нахмурился Денис. В принципе разговор себя исчерпал, но мне важно было закончить его миром, поэтому бросил напоследок:

– Кстати, предложение в силе. Я сейчас буду готовиться к бою, можешь присоединиться, посмотреть, как это все проходит на самом деле.

Денис вскинул на меня все еще хмурый взгляд, но тем не менее, отказываться сразу не стал.

– Я подумаю, – отозвался он глухо перед тем, как уйти и едва слышно добавил. – Мать обидишь – убью.

Меня это, конечно же, повеселило, как и дролю.

– Мой защитник, – смеется она, когда я заканчиваю обрисовывать ей в общих чертах наш разговор.

– Да, он молодец у тебя. Нормальный пацан растет, – прижимаю ее к себе крепче, чтобы не замерзла. – Надеюсь, у нас все-таки сложатся отношения.

– Я уверена, что да, – заверяет дроля, устраиваясь удобнее в моих объятиях. – Денис в отличие от Оли не упирается во что-то рогом и различает оттенки, так что шанс однозначно есть.

– Хорошо, если так.

На несколько минут повисает уютная тишина, мы стоим в обнимку, смотрим на горящий огнями Элей и так хорошо.

– Даже не верится, что это теперь наша реальность, – шепчет дроля с улыбкой.

Я понимающе хмыкаю, ибо сам уже не надеялся, что однажды у нас будет такой вечер, когда все маски сняты и больше не надо бояться, сомневаться, что-то додумывать и скрывать. Абсолютная честность и любовь, от которой внутри щемит так сильно, что не хватает слов.

– Поехали к океану, – предлагает дроля, видимо тоже их не находя, но я и так все прекрасно понимаю. Мне и самому хочется туда, где начиналась наша история.

Мы бредем, взявшись за руки, по пустынному пляжу, океан ласково лижет ноги, будто одобряя наш приезд.

– Помнишь, мой день рождения? – спрашивает дроля.

– Конечно.

– Думаю, тогда мы зачали нашего ребенка, – произносит она тихо, но у меня чувство, будто мне в солнышко дали. Мгновенный, болезненный спазм и остановка дыхания.

Негласно эта тема была табу, я не смел ее поднять, чтобы не добавлять в наше шаткое равновесие лишний груз, примерно понимая, что произошло, но тем не менее, надеясь однажды получить ответы на свои так и не заданные вопросы. Теперь же не знаю, что сказать, но дроле и не требуются слова. Она ловит мой взгляд и признается также, едва слышно:

– Я испугалась, когда узнала. Не представляла, как это будет… Даже об аборте подумывала.

Она тяжело сглатывает, облизывает задрожавшие губы, я же продолжаю молчать, не в силах выдавить ни звука. Сердце, будто проваливается в живот и все внутри начинает дрожать.

– Прости, – берет она мою руку и, продолжая смотреть в глаза, с чувством прижимается губами тыльной стороне. – Я такой замороченной дурой была, что сейчас даже не по себе. Но, знаешь, даже тогда чувства к тебе оказались сильнее страхов, поэтому я все же собиралась родить нашего ребенка. Хотела рассказать тебе о беременности, как вернешься от бабушки, а потом узнала о диагнозе и…

Она горько улыбается сквозь слезы и разводит руками, я же, не выдержав, притягиваю ее к себе и сжимаю хрупкие, сотрясающиеся плечи, сам едва сдерживая клокочущую в горле боль. Да, мне больно, что все так сложилось, но мне легче от того, что этот ребенок был желанен.

– Все будет хорошо, – шепчу, сцеловывая соленые дорожки с дролиных щек.

– Надеюсь, – отзывается она с невеселой улыбкой, но не позволяя мне ничего возразить, тут же сама отмахивается от своих слов. – Извини, накатило что-то. Наверное, в преддверии химиотерапии.

– Мы справимся, я буду рядом.

Она благодарно сжимает мою руку и тянется за поцелуем, после чего предлагает:

– Поехали к тебе?

Всматриваюсь в нее, пытаясь понять, правильно ли расценил предложение, и последовавшее неловкое «Если, конечно, ты хочешь», убеждает, что понял я все верно.

70. Лариса

– Ты уверена? – спрашивает Богдан, когда мы садимся в машину.

Я, молча, киваю, хотя на самом деле никакой уверенности у меня нет, но бояться и мучиться, думая об этой стороне наших отношений, мне надоело.

Само собой, совсем не такой ответ нужен мужчине перед сексом тем более, что и без того хватает нюансов, поэтому держу язык за зубами. Однако, на сей раз это не жертва и страх, что Богдан пойдет налево, если мы продолжим общаться на платоническом уровне, скорее – закономерный барьер, который нужно просто преодолеть.

Войдя в дом, меня накрывает чувством дискомфорта и легкой тревоги. Я оглядываю знакомое до каждого квадратного миллиметра пространство, не видя, никаких перемен, но вот ощущение, будто все теперь стало чужим. Я думаю о Ли Рое, наверняка напихавшего в каждый угол камеры и прослушки, чтобы контролировать Богдана, и понимаю, что наша совместная жизнь должна начаться в условиях абсолютной новизны и среди вещей без памяти.

– Нам нужен новый дом, – озвучиваю свою мысль, садясь на диван в гостиной. Богдан удивленно вскидывает бровь, но подумав немного, кивает.

– Хорошо, я выиграю бой, и купим. Пока мои основные деньги в обороте.

– Я могла бы уже сейчас заняться этим вопросом, меня вполне устраивает общий бюджет, если ты, конечно, не против.

– Я не против, но в классическом его понимании: мои деньги – наши общие, а твои – это твои, – подмигнув, отрезает он, и я понимаю, что компромиссов в этом вопросе он не приемлет. В общем-то, оно и понятно, учитывая его прошлое с финансовой зависимостью от Агриппины, но все же над этим надо будет поработать – делаю себе пометку на будущее.

– Где ты хочешь, чтобы был дом? – спрашивает тем временем Богдан.

– Не знаю, но, чтобы с выходом к океану. Хочу с утра иметь возможность помочить ноги, а в будущем, возможно, заняться серфингом.

– Серфингом?

– Ну, да, на Гавайях я смотрела на серферов и… – “завидовала” остается так и неозвученным, потому что Богдан шутливо тянет:

– Так-так-так, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста. На кого ты там еще смотрела, пока меня не было?

– Ну, даже не знаю, – подхватываю эту игривую подачу, – возможно, еще немного на стриптизеров.

Улыбаюсь, вспомнив, как мы с девочками заскочили в мужской стриптиз-клуб.

– Вот, как… – усмехается Богдан и, присев на корточки возле моих ног, забирается горячими ладонями под подол моего платья, оглаживая бедра. Я же развожу руками, мол, и что? Что ты мне сделаешь?

– Хочу тебя вылизать, – заявляет он откровенно, отчего внизу живота скручивается сладкий узел, который, мне казалось, я уже похоронила.

– То есть ты поощряешь, если я буду периодически поглядывать на красивых мужиков? – не могу не подразнить, зачесывая отросшие кудри назад. Богдан ухмыляется, касаясь резинки моих трусиков и, заставляя привстать, стягивает их с меня.

– Попробуй и увидишь, как красивые мужики превращаются в фарш, если, конечно, я не сверну эту ехидную шейку раньше, – выдыхает он мне в губы, кладя ладонь на горло и слегка поддушивая, вынуждая приоткрыть рот, который уже в следующее мгновение обводит языком, медленно, дразняще смакуя. Я судорожно втягиваю воздух и несмело высовываю кончик языка навстречу. От первого соприкосновения по венам начинает циркулировать сладкая патока, а тело наполняется забытой истомой. Мы ласкаемся, нежимся, скольжу руками по его сильным плечам, вдыхаю терпкий запах и меня всю ведет от его близости, от того, что он мой. Вот только это длится всего мгновение. Стоит Богдану сдвинуть мое платье на пояс, открывая низ живота с пока еще лиловым, заживающим шрамом, как хочется сжаться в комок.

– Ш-ш, – почувствовав мою перемену, шелестит Богдан. – Ты безумно красивая, самая красивая женщина в моей жизни, у меня от тебя чердак отъезжает.

– Не ври. Я ведь помню твое «прическа отстойная», а тогда еще у меня были волосы.

Сама не знаю, зачем вспоминаю ту встречу. Понятно, что это было сказано нарочно, чтобы задеть, но вдруг все-таки нет?

Богдан с шумом выдыхает, не скрывая досады.

– Прости, я – сволочь! Хотел уколоть, чтобы хоть как-то пробить твою броню. Ты же вечно такая… хрен поймешь, что думаешь, что чувствуешь, а мне хотелось понять. Но хочешь верь, хочешь нет, я даже тогда торчал на тебя безбожно! У меня стояло и на твою прическу, и на худобу, да на все, что с тобой связано. Само собой, это вымораживало – вот и нес всякую херню, как последний кретин. И это не пиздеж, чтобы тебя успокоить. Красота в глазах смотрящего, слыша ведь? В моих меркнут все женщины на твоем фоне. Мне плевать, как они выглядят, каков их возраст и что они из себя представляют, есть лишь ты – такая, какая ты есть во всех своих проявлениях. Я люблю тебя и хочу только тебя.

Не скрывая скепсиса, закатываю глаза. Сколько у него было женщин за время нашего расставания, мне даже спрашивать не нужно. Я и так знаю, что уязвленное мужское эго и беспорядочные половые связи идут в комплекте.

– Слушай, я знаю, что ты думаешь. И ты права, но это ничего не значит. Я не помню ни одну, потому что все мои мысли были и есть только о тебе, а ты – это нечто большее, чем волосы и отсутствие шрамов. Есть, например, еще милая, кошачья улыбка, пугливые глазки-бэмби, очаровательные веснушки и родинки, а еще – невероятная дисциплина, выдержка, вагон иронии, хорошего юмора и внутренней силы, способной на всепрощающую любовь к своим людям и сумасшедшую жертвенность, – заверяет Богдан, выцеловывая все, о чем только что говорил, и, глядя в его глаза, не получается сомневаться. Я верю, хоть эта вера дается через ноющую, будто от старого перелома боль.

– Да, ты сложная, противоречивая и порой, тебя хочется прибить, – продолжает он. – Но, как там говорят? Если, встречаясь с женщиной, тебе периодически не хочется свернуть ей шею, значит – это не твоя женщина.

Я усмехаюсь сквозь слезы. В груди сладко, навязчиво ноет, словно воздуха не хватает.

– Ты моя, дроля, – стирая соленые дорожки с моих щек, нежно целует Богдан меня в губы. – А свое – оно самое лучшее. И тут не может быть никакой объективности, и трезвого взгляда. Все, кто утверждает обратное, просто свое не встретили.

– Ты невероятный, знаешь? – не могу удержать в себе волну благодарности и любви, скользнув ладонью по его щеке.

– Ты меня таким делаешь, – протирается он ласковым щеночком об нее лицом. – В остальном я – типичный мудозвон.

Хочу возразить, но он не позволяет, вновь целуя меня, но на сей раз напористо, глубоко с четким посылом – разговоры закончились. Прикрываю глаза, окунаю пальцы в мягкие кудри – обожаю их, – и отвечаю на поцелуй, толкаясь языком навстречу. Пульс с каждой скользящей, влажной лаской учащается все сильнее, тело бросает в жар. Сама не замечаю, как Богдан оказывается вплотную ко мне, втиснувшись между ног. Соприкосновение обнаженной промежности с грубым денимом отзывается остро-сладкой искрой желания, и это так воодушевляет. Я ведь после рассказов девочек даже не рассчитывала, что у меня хоть что-то екнет, а теперь вдыхаю терпкий запах кожи моего мальчика, ощущаю под пальцами мощь его тренированного тела, и меня ведет от нашей близости.

71. Лариса

Богдан скользит языком по моей шее, прикусывает, а меня мурашит всю. Бретели платья соскользнув с плеч, отправляют комбинацию струящейся прохладой на талию. Богдан с шумом втягивает воздух при виде моей груди и, медленно проведя тыльной стороной пальцев по напряженному соску, с ласковой насмешкой мурчит:

– Мои девочки, я так скучал…

Из меня рвется смешок на грани смущения, но уже через пару секунд становится не до того. Богдан жадно припадает ртом к груди, вылизывает поочередно соски, кусает их, сосет, а меня выгибает от проходящей током щекотки наслаждения. Мне хорошо. В какой-то момент забываюсь и даже не успеваю среагировать, когда Богдан спускается к низу моего живота, и начинает нежно выцеловывать шрам.

Первая реакция – остановить, ибо не по себе и неловко, но потом ловлю проникновенный взгляд, которому не нужны слова, чтобы сказать «ты прекрасна, я люблю тебя вместе со всеми твоими шрамами», и глаза вновь обжигает солью. Сдаюсь нежности моего мальчика и осознанию, что сопротивляться нет смысла. От реальности не убежишь и не спрячешься, а моя теперь такова, что я не могу на данном этапе похвастаться сексуальностью и уверенностью в своей привлекательности без костылей в виде одежды, но жизнь должна продолжаться во всех своих проявлениях. Да и я хочу. Просто хочу вновь почувствовать моего любимого мужчину, вновь стать с ним одним целым.

Поэтому не убегаю. Как бы ни подстегивало сжаться в комок от мыслей о девушках, с которыми он спал и о себе в сравнении с ними, невероятным усилием воли беру всю эту муть под контроль и, делаю наоборот – раскрываюсь вся, отдаюсь моему мужчине: его умелому языку, пальцам, хриплому, сексуальному шепоту. Я не чувствую возбуждения в полной, сносящей голову мере, но мне приятно.

– Все нормально? – спрашивает Богдан, отстранившись и пошарив в кармане джинс, достает презерватив.

– Ну, если чувствовать себя девственницей в сорок – нормально, то да, – иронизирую, наблюдая, как он раскатывает резинку по члену. Его эрекция – единственное, что держит меня на плаву в море страха и неуверенности.

– Я буду нежен, – подмигнув, обещает Богдан и накрыв меня собой, чувственно целует, приставляя головку. Я задерживаю дыхание, как перед прыжком в воду, когда он начинает медленно входить.

Это действительно похоже на «первый раз»: немного дискомфортно, непонятно и с ожиданием неминуемой боли. Выгибаюсь вся, приоткрыв рот, а Богдан пристально следит за моей реакцией.

– Как ты? Мне продолжать? – спрашивает, войдя наполовину. Сглатываю тяжело и киваю, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи.

Первый толчок аккуратный, не на всю длину, еще несколько таких же неполных, чтобы привыкла, а потом глубокий, и у меня вышибает дух. Это больно и в то же время по телу прокатывается кипяток с искрами едва слышного удовольствия, которое усиливается от сладострастного, несдержанного стона моего мужчины. То, что ему хорошо, размазывает меня по дивану, будто внутри опустили какой-то рубильник напряжения.

– Еще, – подбадриваю увеличить темп и, коснувшись гладковыбритой щеки, целую ямочку на подбородке, ключицу, шепча какой-то нежный бред.

Богдан вторит мне, обводя мой приоткрытый рот пальцами. Они пахнут никотином, но мне нравится, я всасываю их и ласкаю языком, ловя совершенно привороженный взгляд. Мой мальчик ритмично двигается внутри моего рта и внутри тела, и смотрит, не отрываясь, прямо в глаза, добавляя остроты и возводя нашу близость в абсолют.

И пусть я в итоге не кончила, и это был не самый наш запоминающийся секс, но он был очень чутким, нежным и… Да черт возьми, он просто был, а это уже что-то, учитывая обстоятельства. Как говорится, начало положено.

После мы долго целуемся, обнимаемся и наслаждаемся тем, что, наконец, вместе во всех смыслах. Однако, не успеваю выдохнуть с облегчением, как сталкиваюсь с новым испытанием:

– А ты не собираешься снять платок? – спрашивает Богдан, когда я возвращаюсь из душа.

Застываю у кровати и не знаю, что ответить.

– Эм, забыла, – кривлю губы в неестественной улыбке и ловлю панику на грани необъяснимого стыда. Предстать перед своим мужчиной во всей «красе» болезни, когда он такой молодой, красивый – испытание, на которое у меня явно не хватит сегодня сил.

Забавно: настраиваясь на сегодняшний секс, я совершенно упустила из виду сей момент, а теперь стою дурой перед кроватью и ничего не могу придумать, кроме правды, звучащей как:

– Это не самое приятное зрелище.

У Богдана приподнимается бровь с отчетливым посылом «женщина, ты в себе вообще?!», однако, вслух он ничего не говорит. Вздохнув тяжело, встает с кровати и уходит в ванную, а я смотрю ему вслед, и не знаю, как это поведение трактовать.

Вскоре раздается жужжащий звук. Подумав, что это какая-нибудь электробритва, не обращаю внимания, но она все жужжит и жужжит.

Меня охватывает любопытство, встаю с кровати и иду узнать, в чем дело.

Картина, как Богдан, стоя у зеркала, невозмутимо сбривает свои шикарные волосы отпечатается в моей памяти навечно.

Я смотрю, как его кудри падают в раковину, и от шока не могу ни звука выдавить. Все внутри начинает дрожать.

– Что ты… Ты с ума сошел? – выдыхаю слабым, едва слышным голосом, не в силах поверить, что он правда это сделал.

– Не мешай, – отмахивается Богдан, будто речь о какой-то ерунде. Через несколько минут он предстает передо мной – совершенно пристукнутой его выходкой, – лысым и, проведя ладонью по голове, как ни в чем не бывало, спрашивает:

– Ну, что, тебе неприятно? Я стал уродом, уже разлюбила меня?

Он еще чем-то бравирует, а у меня кончаются все слова.

Наверное, именно в это мгновение я, наконец, осознаю НАСКОЛЬКО любима и люблю. И эта любовь рвется из меня слезами счастья.

Завожу дрожащие руки за голову и развязываю шелковый узел.

Вместе с соскользнувшим платком падает мой последний бастион. И как-то становится легче дышать, и все дается легче.

Всю ночь мы не отводим друг от друга глаз, не в силах насмотреться, наговориться. Я рассказываю все-все, ничего не скрывая, начиная с нашего знакомства – свои мысли, эмоции, чувства. Богдан делится прошлым: своими переживаниями, стыдом, признавая юношеский максимализм и желание доказать, что справился бы без всех тех, ужасных людей в своей жизни, пока в конечном счете не понял, как и всякий по мере взросления, что человеку однажды приходится принять тот факт, что он ничего бы из себя не представлял, если бы не те люди, что стояли за его спиной: благодаря или вопреки. И тут нечего стыдиться, только смириться и жить дальше, не оглядываясь.

Проговорив до самого рассвета, мы засыпаем, находя, наконец, в объятиях друг друга утешение, покой и то невероятное чувство, когда понимаешь, что не ошибся в человеке и все правильно.

Это понимание только укрепляется в последующие недели, когда я прохожу рука об руку с Богданом восстановление после очередной химии. Оказывается, страдание, разделенное на двоих, действительно, делится пополам, а еще объединяет, причем всех вокруг меня. Дети, пережив при поддержке Богдана все мои боли, слабости и слезы, перестают смотреть на него волком.

Когда побочные эффекты после химии перестают отравлять мой организм, я не узнаю атмосферу в доме. Выхожу на задний двор, вижу, как дети с Богданом готовят барбекю по случаю того, что я восстановилась, и не верю своим ушам, слыша шутливые подколы и легкие разговоры с планами на ближайшие дни.

Глядя на моих самых дорогих людей, ставших одной командой ради меня, я влюбляюсь в эту жизнь еще больше, готовая проживать ее по максимуму каждую секунду.