Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

4. Лариса

– Мам, ты в порядке? Может, скорую вызвать? – обеспокоенно спрашивает сын, стоя под дверью гостевой ванной, пока я пытаюсь отдышаться после того, как меня нещадно вывернуло наизнанку.

– Н-не надо… все нормально, сынок, я… – морщусь от мерзкого привкуса рвоты и, сплюнув, дрожащей рукой тянусь к кнопке слива, – я сейчас выйду и… поедем.

– Ладно, – неуверенно соглашается Денис. – Если что, зови.

– Угу, – мычу, как можно бодрее, хотя сама обессиленным комком сворачиваюсь на прохладном кафельном полу. Меня знобит, желудок сводит, перед глазами все еще летают разноцветные мушки, а я едва сдерживаю истерический хохот, имея в анамнезе тошноту после завтрака, задержку и один незащищенный половой акт с парнем, который более, чем недвусмысленно послал меня к чертям собачьим.

Чудный расклад, учитывая обстоятельства. Чуднее не придумаешь, но жизнь любит удивлять. Через пару часов прилетит моя мамочка вместе с братом и его семьей, и ей потребуется пару дней наблюдений, чтобы начать что-то подозревать, а там Людмилу Федоровну будет не остановить. Она вытянет из меня все жилы, чтобы докопаться до сути. А суть в том, что, похоже, случилось то, чего я так боялась.

Конечно, это еще проверить надо, но у меня нет никаких сил, да и желания тоже. Во всяком случае, не перед встречей с матерью точно. Ее бы выдержать и не вздернуться, не говоря уже о том, чтобы думать о возможной беременности.

Господи, только этого мне не хватало! Что я буду делать? Впрочем, стоит только представить последствия, как ответ, точнее приговор напрашивается сам собой, но это так… У меня пробегает мороз по коже, и я невольно кладу дрожащую ладонь на свой ввалившийся живот.

Хочется плакать, спрятавшись от всего мира под одеялом.

После той истерики в машине, меня, будто выпотрошили. Ни слез, ни эмоций, ни мыслей. Полный штиль и жизнь на автомате. То ли болевой шок, то ли стрессоустойчивость, то ли многолетняя привычка – отвечать на боль невозмутимостью, но меня это вполне устраивает. Я не хочу загибаться от депрессии, думая и гадая, где сейчас Богдан, спал ли он с той девушкой, а может, с какой-то другой, не хочу анализировать свои чувства, сожалеть о несбывшемся и сходить с ума от собственной ущербности, и черт знает, чего еще. Возможно, это банальный побег от себя и позже меня накроет так, что мало не покажется, но я в кои-то веки живу здесь и сейчас, точнее – жила, ровно до сегодняшнего утра.

Теперь же...

Теперь на целых семь дней у меня есть Людмила Федоровна в виде сдерживающего фактора, который не позволит рефлексировать о том, что я, вероятно, беременна, и через неделю мне придется поехать, и позволить себя выпотрошить уже буквально.

Вновь начинает тошнить. Втягиваю с шумом воздух и дышу по технике “4-7-8”, пытаясь угомонить свою нервную систему. Сейчас нужно сохранять спокойствие. Потом… Я решу все потом.

С этой установкой, кое-как поднимаюсь с пола и подхожу к раковине. Смотрю в зеркало и тяжело вздыхаю. Растрепанная с осыпавшейся и потекшей тушью под глазами и впалыми щеками, выгляжу колоритно, но поскольку моя мать в любом случае найдет к чему придраться, можно особо не париться.

Однако, в сорок лет сложно менять привычки, поэтому, хоть и иронизирую над собой, а все же делаю новую укладку, новый макияж, подбираю новый ансамбль одежды в бежево-коричневых тонах, и через час выгляжу так, что королева Англии сочла бы вполне приемлемым для визита в Букингемский дворец, но у Людмилы Федоровны свои стандарты.

– Боже, ну и вид у тебя! Все висит, как на колу. Нельзя подобрать одежду по размеру, раз похудела? – обрушивается она на меня, стоит нам только обменяться приветствиями. Все на мгновение замирают, а потом начинают суетиться с еще большим энтузиазмом, но мать продолжает критику моего наряда, моей прически, моего веса. Невестка закатывает глаза, брат с шумом втягивает воздух и, передав чемоданы водителю, бормочет что-то из разряда «началось». Мне же хочется исчезнуть.

– Спасибо, мама, ты, как всегда, любезна! – кривлю губы в усмешке и с ироничным ужасом отмечаю тот же ансамбль в бежево-коричневых тонах, каштановое каре, худобу и те же черты лица только с отпечатком вечного недовольства, и заломами морщин.

Жуть! У меня вырывается невольный смешок, что сбивает мать с толку.

– Нет, а что я не права? – начинает она привычно искать поддержку у окружающих, когда не получает ожидаемой реакции. – Такая худоба тебе совершенно не к лицу. Ощущение, будто чем-то болеешь или на чем-то сидишь. Надеюсь, ты достаточно разумна и не занимаешься подобной ерундой. С твоими деньгами, конечно, легко заскучать, тем более, в Лос– Анджелесе, говорят, каждый второй употребляет, но…

– Мама, ради бога! – страдальчески тянет брат и командует идти на парковку, за что я готова его расцеловать.

Мать всю дорогу до минивэна ворчит что-то, но я не слушаю, воркуя с племянницами. Девочки здорово разряжают атмосферу, пока едем до дома, да и обсуждение последних новостей и дел не дают матери сесть на своего любимого конька придирок и брюзжания, но ровно до того момента, как мы входим в дом. Дети сразу же бегут на второй этаж. Маринка пытается их урезонить, а мать замерев у «поля с огоньками», кривится.

– А это что за ужас?

Все внутри меня сразу же становится в боевую стойку.

– Почему ужас? – спрашиваю вкрадчиво, всем своим видом давая понять, что лучше эту тему не развивать, но, когда мамочка внимала намекам?

– Потому что совершенно не вписывается сюда и отдает дурновкусием.

– А мне нравится, – снова приходит на выручку брат, замерев рядом с нами. – Сразу такая ностальгия, вспоминается лето у бабы Сани в селе.

– Вот и мне, – киваю, не отрывая взгляда от кусочка моего детства. Правда, сейчас, глядя на картину, вспоминается не баба Саня и село, а Богдан и начало наших, полыхающих огнем, отношений.

– О чем там можно ностальгировать, у нее же вечно все было на триста замков и под запретом?! – продолжает меж тем бухтеть Людмила Федоровна.

– Так в том и был прикол: залезть во все эти ее сундуки и комоды, а потом бегать по всему двору, чтобы не отхватить дрына.

– Да-да, меня еще веселило, что она вечно охает-ахает, мол, ноги болят, а как нас прутом охаживать, так просто козочкой летала, – подхватываю я с улыбкой. Мы смеемся с Андреем, а мама, недовольно махнув рукой, уходит, задрав нос. Брат подмигивает и приобнимает меня за плечи.

– Ты как? Все нормально? Выглядишь и правда отощавшей, того и гляди, ветром сдует, – он сжимает крепче мое плечо для наглядности, а я пихаю его в мясистый бок.

– Отстань. За собой лучше следи, а то скоро мамон в дверь не пройдет.

– Это не мамон, это жизненный опыт!

– А ну, точно. Смотри только, чтоб этот жизненный опыт до инфаркта не довел.

Андрей смеется и ласково обозвав «язвой», просит показать комнату, чтобы отдохнуть после перелета.

Позже мы собираемся всей семьей на террасе. Девчонки бегут резвиться в бассейн, Андрей с Дениской идут жарить мясо и овощи на гриле, а мы с мамой и Маринкой располагаемся в садовых креслах, попивая вино. Точнее – попивают мама с невесткой, а я…

Я с улыбкой слежу за племянницами, слушаю их заливистый смех, и меня накрывает дичайшей мыслью, что с топотом детских ножек этот дом становится уютнее.

Глупости, конечно, сантименты, но от вина я все равно отказываюсь.

Ужин на удивление проходит сносно. Мама, конечно, выдает пару колкостей в мою сторону, но в рамках разумного. Само собой, не обходится без замечаний на тему моего аппетита, поэтому приходится отбрехиваться его отсутствием, хотя по факту, я просто боюсь спровоцировать тошноту. Мама, конечно же, хмурится и обещает проследить за моим питанием, на что я вымученно улыбаюсь.

Все последующие дни до моего дня рождения стараюсь по максимуму проводить в офисе, чтобы меньше контактировать с матерью. Ее это дико бесит, и она в полной мере изливает на меня свое недовольство за ужином и завтраком, если успевает застать, но я держусь, хоть и на последнем издыхании, отсчитывая дни и каждый вечер пытаясь за закрытыми дверьми своей ванной, решиться сделать тест на беременность, но в итоге откладываю до лучших времен, чтобы окончательно не свихнуться.

Двадцать первое февраля начинается с приезда организаторов праздника и шквала поздравлений от знакомых, коллег и родни. Дом превращается в жужжащий, суетливый улей и цветочную оранжерею, но я смотрю на это море цветов, и ничего не чувствую слишком измученная необходимостью держать маску, а еще угасающей с каждым часом глупой надеждой – обнаружить среди этих дежурных букетов тот самый…

Вечером не без горечи хороню надежду под черным, коротким платьем от Эрве Леру и, натянув на усталое лицо вежливую улыбку, спускаюсь к своим гостям, молясь, чтобы все это поскорее закончилось.

Никогда не любила свои дни рождения, а сегодняшний мне настолько в тягость, что я который раз задаюсь вопросом, зачем послушала Надю и все это затеяла?

Ах, да, чтобы Анри, которого, кстати, до сих пор нет, не подумал, что это намек. Кому скажи, обхохочутся. Но мне вот вообще не смешно.

– Мам, а где Денис? – спрашивает Олька, оторвав меня от разговора с моим юристом, с которой у нас сложились вполне приятельские отношения.

– На тренировке, – отвечаю на автомате, но глянув на часы, удивленно вздергиваю бровь и начинаю волноваться, так как сын уже полчаса, как должен был приехать.

Извинившись перед гостями, поднимаюсь из-за стола и спешу к телефону, чтобы узнать, в чем дело, но тут раздается звонок в дверь.

Как назло, поблизости никого, чтобы открыть. Чертыхнувшись и натянув в тысячный раз фальшивую улыбку, иду открывать.

– Лори, прости за опоздание! Был в Нью-Йорке, и рейс задержали, поэтому так получилось. С Днем Рождения! – вручает мне Анри букет в сиренево-белых тонах, я открываю рот, чтобы поблагодарить, да так и застываю, заметив паркующуюся на подъездной дорожке знакомую до дрожи серебристую Бугатти, из которой через минуту выходит сначала мой сын, на минуточку, с разбитым лицом, а следом Красавин.

5. Лариса

– Анри, спасибо! Проходи, пожалуйста, я сейчас, – выпаливаю на одном дыхании, а потом, сорвавшись с места, мчусь навстречу прихрамывающему Дениске. Все внутри меня стынет в ужасе и шоке. Моментально забывается и измотанность, и день рождения, и все на свете.

Заключив в дрожащие ладони отекшее лицо сына, лихорадочно осматриваю заплывший глаз, рассеченную бровь с запекшейся кровью, разбитые губы и меня просто накрывает шквалом неконтролируемых эмоций.

– Боже, что случилось? Тебе нужно в больницу, нужно сделать снимки, КТ… У тебя голова кружится? Как ты себя чувствуешь? Кто это сделал? Что произошло? – тараторю взволнованно, не зная, за что хвататься.

– Мам, да все нормально, перестань кудахтать, просто спарринговались, – отмахивается Денис и косится на Богдана, у меня же глаза на лоб лезут.

– С ним?

У Красавина вырывается смешок, Дениска же, красноречиво вытаращив глаза, едва у виска не крутит.

– Мам, ты прикалываешься что ли? Я бы не выжил. Богдан наоборот… – сын, замявшись, прикусывает губу, явно что-то скрывая, но тут же морщится от боли и раздраженно подытоживает. – Короче, все нормально, хватит причитать.

– Нормально?! Вот это нормально?

– Мам!

– Что «мам»?! Я, по-твоему, плачу тысячу с лишним долларов за то, чтобы тебе вышибли мозги на каком-то сраном спарринге?

– Да, боже, я же сказал, все в порядке! Прекрати разводить цирк! Ты, блин, можешь хоть раз меня послушать! – срывается Денис, покраснев от злости и смущения. Меня это настолько обескураживает и задевает, что не нахожу слов. Зато находит Красавин.

– Эй, чемпион, полегче, твоя мама просто волнуется за тебя, – вспарывает он мне вены своим бархатным голосом, выводя окончательно из равновесия.

– Да я понимаю, но… – сын пытается оправдаться и говорит что-то еще, но я не слушаю, изо всех сил стараясь успокоиться.

– Давай, ты лучше нас представишь, – предлагает Красавин, сводя мои попытки в ноль.

– Да, конечно, – неловко соглашается Денис, и вся эта встреча действительно становится цирком. – Моя мама – Лариса. Мам, это Богдан Красавин.

Тяжело сглотнув, перевожу взгляд на Красавина, но перед глазами снова картинка, как он обнимает полуголую девицу, сидящую у него на коленях, и меня захлестывает боль пополам со злостью.

– Ага, я в курсе, две недели же за ним бегала, – язвлю, припоминая слухи, и не в силах сдержаться, добавляю еще более ядовито. – Знала бы, что сам прибежит, не утруждалась бы.

У Красавина дергается уголок рта в понимающей усмешке, а потом он и вовсе начинает смеяться, я не сразу понимаю, что эта пантомима для Дениса, у которого вытягивается от моих пассажей лицо.

– Мам, ты совсем?

– Мама у тебя с юмором, – подмигнув, спасает Красавин положение, что мгновенно приводит меня в чувство. Особенно, когда сын скептически тянет:

– Да вообще…

– Выдыхай, думаю, мы поладим, – весело заверяет его Богдан. – Иди, прими душ и поспи немного, завтра отек спадет, а через неделю и вовсе будешь, как новенький.

– Хорошо, спасибо еще раз...

– Не за что. Ты – молодец. Иди, а то еле стоишь. Я поговорю с твоей мамой, не переживай.

Денис явно хочет что – то возразить, но Богдан как-то так смотрит, что сын моментально сдувается. Они обмениваются рукопожатиями, а я ни черта не понимаю.

– Что это все значит?

– Что он здесь делает? – одновременно обрушиваемся друг на друга, стоит только Денису войти в дом.

Я непонимающе вскидываю бровь, а Красавин поясняет:

– Разве это не должен был быть «ужин в кругу семьи»? – припоминает он мне мой ответ на давнишний вопрос о том, как я буду праздновать день рождения. – Твой лягушатник повышен в звании? Или теперь с инвесторами надо не только ужинать в ресторанах, но и приглашать на семейные праздники? А дальше что?

Сказать, что я обалдела от таких предъяв – не сказать ничего. Да как он смеет вообще после всего?!

– А дальше я сниму это чертово платье, усядусь полуголая на него верхом, а ты посмотришь, как оно! – выплевываю, задрожав от бешенства и накатившей боли, когда Красавин вместо того, чтобы хотя бы виновато опустить взгляд, смотрит нагло мне в глаза и кривит губы в едкой ухмылке.

– Окей, дроля, жги, – невозмутимо пожимает он плечами, только вот истерично бьющаяся венка на шее выдает его состояние, но в следующую секунду мне становится не до этого, когда, обойдя меня, Богдан направляется к дому.

– Что ты делаешь? – недоумеваю, глядя ему вслед.

– Как что? Иду смотреть твое шоу, ты ведь сама пригласила, – бросает он издевательски и открывает входную дверь, отчего у меня холодеет внутри, и горло перехватывает спазмом.

– Ты с ума сошел? – выдыхаю еле слышно, так и не двинувшись с места, прожигая его, остекленевшим от накативших слез, взглядом.

– А ты не заметила? – прилетает мне очередная, ломаная усмешка, а после снисходительный смешок. – Да не волнуйся так, обещаю, ни один француз не пострадает.

– Что ты пытаешься сделать? – подхожу почти вплотную и тону в синеве, пропитанной горечью. – Отомстить, наказать, сделать мне больно? Ты этого хочешь?

– Я сказал тебе, чего хочу, – в миг посерьезнев, цедит он сквозь зубы.

– Да, но решил двигаться дальше и двинулся прямиком в какую-то девку. А теперь вдруг что?

– Понял, что без тебя мне хуже, чем с тобой, – хлещет в очередной раз словами, будто кнутом, ничего не отрицая. И это так больно, так нечеловечески больно…

– Как лестно, – оскалившись, невероятным усилием сглатываю подступивший ком слез.

– Как есть, дроля, – также тяжело сглатывает Богдан, продолжая сверлить меня тяжелым, придавливающим к земле взглядом.

– Только мне-то что с того? – не щадя, бросаю тихо, чтобы также больно, также на части, на разрыв. Богдан бледнеет, стискивает крепко зубы так, что желваки ходят ходуном по щекам и зеркалит мой оскал, но ответить не успевает, ибо раздается недовольный голос моей матери.

– Лариса, ты куда пропала? Все тебя заждались! Что происходит?

Она сканирует нас с Красавиным с ног до головы, и сразу же начинает хмуриться.

Что за сомнительная картина ей открылась, учитывая сходство Богдана с Долговым, представить несложно, и мне хочется застонать в голос, ибо от допроса потом явно не откреститься, особенно, когда Богдан моментально надевает маску и, повернувшись к моей матери, елейно выдает:

– О, простите, это я виноват! Думал, быстро решим вопрос, но разговор затянулся.

– А вы…? – недоуменно тянет мамочка, пытаясь понять, кто он такой, но тот продолжает корчить из себя непосредственную душку.

– Богдан, – представляется с самой очаровательной улыбкой. – Я так полагаю, вы – мама Ларисы?

– Верно, Людмила Федоровна, – соглашается мать сухо. Вот уж кого-кого, а ее никакими улыбками не возьмешь, она за версту чует подвох и тайны. И сейчас явно прикидывает варианты. Хотела бы я порадоваться, что на одном имени далеко не уедешь, вот только Красавин им, как оказалось, ограничиваться не собирался.

6. Богдан

Да, завалился без приглашения. Да, навязался. И что? Вежливо же оформил, так что похуй.

Собравшийся, чванливый народишко, конечно, поглядывает косо. Важно надувает щеки, пыжится, корча из себя до пизды светских, на деле же – периферия с апломбом. Само собой, все при параде, расфуфыренные так, будто не на домашней вечеринке, а на приеме в Белом Доме – кринжатина лютая. Но мое мнение тут никому не вперлось, для них я в своем затрапезном, спортивном шмоте, даже ценой с чей-то домик, моветон. Впрочем, я рот топтал вписываться в местечковый цирк.

Развалившись на стуле максимально вальяжно, чтоб у дролечки окончательно подгорело, накидываю без разбора себе на тарелку всякой жратвы и тупо ем, оценивая обстановку и происходящее.

Рыжуля напротив палит так, будто я ей бабок десять лет торчу, белобрысая тетка рядом с ней качает головой и закатывает глаза, словно я не с аппетитом жру какую-то изысканную хренотень, а раскладываю дролю на этом столе времен какого-нибудь – надцатого лягушатника, чтоб ему суке усатой икалось, красномордый мужик с другой стороны от рыжули, видимо, читая мои мысли, становится еще краснее, того и гляди разрыв аорты случится у бедолаги. Я бы послал, но мне радужно похуй.

Ну, ладно, может, не радужно, и может, не похуй, просто бесит все. Сборище это тухлое, сложившаяся ситуация, а главное – дролечка со своим лягушатником.

Не знаю, почему меня так от него бесоёбит. Ревновать к этому дятлу – тупо, да я и не ревную больше, зная, что он себя дискредитировал, когда, как чмошник отсиживался в машине, дожидаясь копов, пока я нагибал дролечку над перилами террасы, тем не менее, чуть ли не рычу, глядя на этого усатого долбаната, которого упорно обхаживает подружка дроли.

Видимо, мужики с наследством в миллиард долбанатами априори быть не могут, даже если ведут себя, как чмыри. Собственно, именно поэтому их все равно зовут на домашние посиделки. И я уверен, даже, если бы у нас с Ло все было бы нормально, расклад не изменился бы и звучал примерно так: «Богдаша, иди погуляй, пока взрослые тети и дядя становятся еще взрослее».

Понимание этого цепляет до красной пелены перед глазами и желания выкинуть какую-нибудь лютейшую дичь в духе на хуй не иду, а иду в… Ага, туда, чтоб дролечка приготовилась, а главное – зарубила себе на носу, если мальчик достаточно взрослый, чтобы с ним трахаться, значит и для другого вырос, а то чет не сходится.

Хотя, когда сходилось? С первого взгляда криво-косо, но сейчас понимаю, что, похоже, сразу и намертво, хотя тогда казалось, не мой типаж.

Маленькая, тоненькая, как спичка, вся из прямых, строгих линий – раз дыхнешь и переломаешь к чертям. Оно мне надо это цоканье костей и обморожение?

Я любил чувствовать под собой сочную, горячую женщину с упругой, объемной задницей, большими сиськами и хорошим ростом. Бабы в теле недокормленного подростка меня не впирали, а милфы и подавно не моя тема, триггерившая до недавнего времени. Но она…

Она так забавно палила. Не оценивала, не заигрывала, не пыталась привлечь к себе внимание, не корчила из себя богатую, статусную суку, просто смотрела до смешного открыто и с таким восторженно-удивленным выражением, словно первый раз полуголого мужика увидела, что повеселило от души и даже умилило, когда она смутилась до румянца, который, к слову, у женщин доводилось видеть только в качестве элемента макияжа.

И нет, я не кинковал никогда на целок, и всю эту невинную блевотню, просто что-то в этой противоречивости было… Хрупкость, звенящая металлом. Недосягаемость и отстраненность, плещущиеся в горячем шоколаде глазок-бэмби. Сладкая робость юной девочки и едва заметная, но ощутимая горечь пережившей многое женщины.

Пацаны угорали над ее очевидным интересом, когда она приезжала за сыном, а я, хоть и привыкший к тому, что бабы откровенно текут ручьем при виде меня и давно не реагировал, на нее почему-то обращал внимание. Снова и снова, и снова.

Прикалывался, конечно, тоже, цеплял, а сам ловил неподдельный кайф с ее реакций, присматривался, смотрел, замечал, как чопорно поджимаются конфетно-минетные губешки, и думал, какая она, если снять с нее эту наглухо застегнутую броню, сшитую на заказ? Но тут же одергивал себя и натурально охуевал.

Какого хрена вообще? Куда несет? У нее же сын-подросток, ей где-то под сорокет, хоть и выглядит моложе, но я не в том смысле, что неликвид, просто оно мне на хрена? Зажрался что ли и на экзотику потянуло? С моим бэкграундом она самая что ни на есть, хотя казалось бы, ну старше и старше, не бабка же в самом деле, красивая женщина, ухоженная, опытная, без синтепона в голове и розовых очков, но нет. Нет и еще раз, блядь, нет.

После Агриппины с ее «творческой» ебанцой вертел я на своем восемнадцатисантиметровом всех этих без утеплителя и солнцезащитных.

До сих пор моешься и думаешь, оно смылось, наконец, хотя я Агриппину ни разу не трахал, только, если в ее вечно обдолбанный мозг, но это уже совсем другая история, которую дядя Сэми должен был хорошенько подтереть, в итоге же – мне сообщают, что из меня хотят сделать сахарную детку. И кто? Эта ледышка с глазками-оленятами!

Я сначала, конечно, долго ржал, потому что, ну, камон, кто так вообще вопросы решает, я же ей не шлюхан какой-то трехрублевый?! Да она бы меня так даже в мою голодную юность не сняла.

Агриппине потребовался год, чтобы заманить к себе в дом в качестве разнорабочего. И пусть с возрастом принципов у меня стало куда меньше, но вот статуса...

И тут назревает вопрос: тетя охуела или охуела в квадрате? Естественно, я пришел в бешенство, потому что было ощущение, будто сбылись мои подростковые страхи, и все узнали, что ровный пацан, сделавший себя сам, оказывается не такой уж ровный и не так уж и сам пришел к успеху. Плюс неожиданность. От кого-кого, а от этой недотроги я такой пошлости и циничности не ожидал. И как – то моментально все очарование схлынуло, осталась только злость и желание унизить, как, собственно, она меня своим нелепым вынюхиванием.

И не то, чтобы до нее не поступали странные предложения, просто мне было плевать на тех, кто их делает, а на нее почему-то плюнуть не получалось. Цепляло, задевало и корежило. Мне ведь она правда даже понравилась, а тут смотрел и не понимал, чем.

Сука же двуличная, явно прущаяся по ролевухе «ах, я не такая, меня не поняли, оклеветали», знал я и таких – больные на всю башку. Как только эту не распознал, не ясно. Впрочем, у нее такая мордашка: вроде бы утонченные, строгие черты лица с выразительными глазами, но, если присмотреться – чисто бельчонок: крохотный носик, глазки-пуговки, ротик миленький с пухленькими, но небольшими губами. Прелесть, словом, а вот я – сказочный долбоеб. С юности вариться в этом шкурном дерьме и чем-то там очаровываться?

Ну, что тут скажешь… Могу, умею, практикую и даже не особо расстраиваюсь по этому поводу. В конце концов, в мире огромных бабок главное от скуки не сдохнуть, а так хоть какое-то развлечение. Удовольствие, правда, сомнительное, особенно, когда детка упрямо начала доказывать, что все-таки не такая.

Спрашивается, на хрена?

И вот лучше бы не спрашивалось. Потому что, сев на эти упоротые качели просто по приколу, я не смог спрыгнуть, хотя знал их от и до, будучи однажды тем, кто раскачивал...

Наверное, бумеранг все-таки существует или я просто кретин, потому что иначе эту связь с дролей вряд ли можно объяснить.

Я должен был поставить точку в том обоссаном туалете клуба, не идти за ней, не забирать пьяную с улицы, не слушать ее историю жизни, не проникаться к ней сочувствием и не видеть в ней всю ту, очаровавшую меня, херню вместе с сокрушающей ранимостью, спрятанной за маской язвительной суки, такой знакомой мне до мертвенного озноба, на которую я в свое время с Агриппиной просто-напросто забил, пока однажды не стало слишком поздно.