Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

13. Богдан

Тишина. Как после ядерного взрыва. Оглушительная. Гробовая. Она хоронит дролю под комьями шокированных взглядов в отреченную могилу, как всякую суицидницу.

Вскрыв на глазах у всех себе вены, Лариса становится еще прозрачнее, бледнее. Хрупкие плечи опускаются, а вместе с ними ведет идеальную осанку, словно невидимые подпорки и брусья, которые упрямо держали ее все это время, теперь на глазах выпадают из пазлов, грохоча «сломано, сломано, сломано».

У меня в груди сжимается до щемящей боли, и вся злость, гнев, все претензии и обиды – они вмиг становятся ничем. Даже этот, хрен пойми, что значащий в ее понимании «любовник» не колышет. Я смотрю на нее – худенькую, уставшую, осколочную, и такой она кажется беззащитной перед безмолвным пока еще осуждением, что вздохнуть не могу. Душит осознание, что наряду с желчной каргой и всеми этими постными рожами просто-напросто загнал ее в угол. Вынудил, додавил.

Чего я добивался? Хрен его знает. Мозг напрочь отключился. Впрочем, сейчас не лучше – захлестывает чем-то сильным на грани панички, и я не знаю, что делать, а делать надо, ибо в эту самую минуту происходит что-то катастрофически-необратимое и не с этим убогим сборищем, и их тупым мнением, а с ней. Ее абсолютно отсутствующий взгляд, ломаная, застывшая улыбка и болезненность сокрушают.

Провоцируя ее, цепляя, изводя, я не думал, что все выйдет вот так… Мне казалось, когда она отринет свой страх – все, наконец, наладится. Я до последнего не понимал, что страх и загоны – ее несущая конструкция и стоит ее только пошатнуть, не нарастив иного, все просто рухнет, как чертовы Башни-Близнецы, к падению которых не готов совершенно никто.

Зачем она это сделала? Ответ явно не в пользу наших отношений. Да он вообще не в пользу на данном этапе никому и ничему. К счастью, подруга дроли это тоже понимает и быстро сориентировавшись, заходится громким смехом.

– Лорик, ну ты – кадр! «Любовник», говорит, – отыгрывает она на все сто и, оглянувшись по сторонам, смеется еще заразительнее. – Вы че, поверили что ли?

Я подхватываю этот смех, а следом за мной начинают смеяться и другие. Лягушатник, как ни странно, тоже в деле, хотя вот уж кто-кто, а он точно может не сомневаться в правдивости дроличкиного заявления. Видимо, мужик карму отрабатывает за свою трусость или черт его знает, что делает. Этих французов хрен разберешь.

– Приколистка, блин, я же реально поверила! – утирая слезы, возмущается меж тем невестка дроли, пытаясь отдышаться.

– Если что, я только «за», – бросаю шутливо для абсолютной убедительности и, подмигнув, со значением смотрю на Ларису, застывшую, будто на грани затяжного ливня и готовую в любую секунду обрушить свои надломленные небеса.

«Ну, давай, детка, подыграй, черт тебя дери! Не нужно это нам сейчас!» – рычу на нее мысленно. Она с совершеннейшим безразличием все-все считывает по моим глазам, но так и остается абсолютно индифферентной.

– Непременно учту, – дернув уголком губ, все же делает она над собой усилие, отыгрывая отведенную роль. Я, офигевая с самого себя, облегченно выдыхаю. Сказали бы мне пару минут назад, что я буду выкручиваться за нее, не поверил бы. Охренеть – качели!

Родственники меж тем начинают смеяться снова, шутливо укоряя и дразня Ларису, а я, поймав настороженный взгляд рыжухи, чтобы развеять у нее сомнения, преувеличенно самодовольно бросаю:

– Слыхала?

Мне показывают средний палец, но с улыбкой, что кажется вполне хорошим знаком, но я не успеваю даже ему порадоваться, как раздается фырканье карги:

– Лариса, что за пошлость вообще?!

– Ой, да ладно вам, зато атмосфера разрядилась! – вновь берет на себя удар дролина подруга. – Давайте лучше выпьем за личное счастье нашей Ло! Все у тебя, дорогая, еще впереди!

Карга сопровождает пожелание едким смешком. И черт бы с ней! Но дроля зачем-то закусывает удила.

– Ты хочешь что-то сказать мама? Или может, пожелать? – спрашивает она с нескрываемым вызовом и злостью, а бабка, как будто, только этого и ждала, парирует приторно:

– Исключительно, не облажаться вновь.

– А с чего это она вдруг облажалась? – с перекошенной улыбкой, спрашивает Надежда, явно стараясь сдержать раздражение.

– С того, что семья – это женская епархия, – чеканит карга менторским тоном, заставляя наши челюсти упасть. – И если все развалилось, это многое говорит о женщине!

– Например, что? Что у нее муж – козел? – язвит дролина подружка.

– А кто этого козла выбирал, простите? – прилетает не менее язвительный ответ.

– Браво, мама! Просто браво! – смеется дроля, обреченно качая головой.

– Не надо ехидничать. Если выбираешь невоспитанное животное, будь готова к последствиям.

– А можно моего отца не трогать. Это «невоспитанное животное», бабуль, оплатило твою роскошную старость, – вскипев, врывается в диалог рыжуля, не понимая, что камень был вовсе не в огород ее отца. Это была тонкая ответка мне за недавнее оскорбление, и многозначительный, змеиный взгляд в мою сторону это более, чем подтверждал, как и то, что карга, похоже, не особо поверила в наш спектакль, но отчего-то не спешила возмущаться, переключившись на перепалку с внучкой.

Гости тем временем, взбудораженные поднятой темой, начинают спорить о мужском – женском, но я даже не слушаю, как и дроля, погруженная в свои невеселые мысли.

Когда шум достигает апогея, она морщится и, бросив в никуда «пойду проверю торт», выходит из-за стола.

Ее шатает, будто пьяную, и я подрываюсь следом, но внимательный, въедливый взгляд мамаши, остужает мой пыл.

Пусть карга, что угодно подозревает, но полной уверенности у нее пока нет, и я не собираюсь давать ей возможность убедиться в своих подозрениях. Этот сущий кошмар во плоти весь мозг потом дроле проест. Нафиг оно надо?! Ларисе и без нее не сладко, в чем убеждаюсь, выждав некоторое время, пока все разойдутся, кто куда.

Она стоит в кухне, оперевшись ладонями о стол. Все в ее позе кричит об измотанности, даже изможденности, и я не знаю, как подступиться.

Масок и причин вести себя, как мразь, больше не осталось. Все разбились об ее уязвимость, как корабли о скальные выступы. На поверхности лишь саднящее чувство вины и нечеловеческая тоска.

Я скучал по ней, мне так ее не хватало…

Подхожу почти вплотную и замираю позади. По рецепторам бьет горечь полевых цветов. Тяжёлый, строгий аромат, от которого внутри все начинает тихонько ныть.

Зарываюсь носом в пышные, густые волосы и дышу. Наконец-то, дышу, хоть и через острый, болезненный спазм за грудиной, не веря, что она позволила: просто застыла в коконе моих рук, не дыша, не шевелясь и не сопротивляясь.

Податливая, молчаливая, готовая позволить мне все, кроме того, что действительно нужно: забраться ей в голову, под кожу, вплестись в узор вен, стать ее частью и никогда больше не чувствовать эту зверскую тоску по ней, чтобы ее всегда было достаточно…

Мне хочется сказать ей об этом и еще о многом, но искусство сплетать кружева понятных слов, способных подобрать ключи к запертым на десятки замков скважин – увы, мне не дано. На языке крутится что-то максимально простое, лаконичное, умеющее сказать за суть, но не умеющие сделать абсолютно ничего тогда, когда важна не столько сама мишень, сколько проложенная до неё дорога. Поэтому я осторожно касаюсь тонких, холодных рук и выдыхаю ей в волосы.

– Прости. Я потерял контроль.

Она вздрагивает, когда я легонечко целую ее в плечо, но не отталкивает. Лишь вздыхает тяжело и так же тяжело сглатывает.

– Ты не потерял контроль, – шепчет едва слышно, – ты дал себе волю – это не одно и то же.

Из меня рвётся смешок.

– Какая воля? Ты меня на цепь посадила, – вжимаюсь в неё всем собой и, накрыв крошечную ладонь своей, сплетаю наши пальцы.

Дроля, опустив взгляд, долго смотрит на них, а потом замечает не без горечи.

– Не заметила, когда ты обнимал ту девочку на моих глазах.

Что сказать? Покаяться в тысячный раз, что еблан? Да без вопросов.

– Вот именно, что на твоих. Не смотрела бы, ничего бы не было.

– Так хотелось сделать мне больно?

– Хотелось хоть каких-то твоих чувств.

Да, звучит так себе, но мне уже даже не стремно, я слишком устал, чтобы юлить.

– И как тебе мои чувства?

– Как гребанный теракт.

– Значит ты снова разочарован.

Что на это можно ответить? Да и надо ли, если все равно приползу, как сегодня?

Сжимаю ее крепче в своих объятиях, она судорожно вздыхает, невесомо касается пальчиками моих предплечий, и меня ведёт.

– Давай сбежим отсюда, отметим нормально твой день рождения. Только ты и я.

Снова шумный вздох, и на несколько долгих секунд пауза. Дроля разворачивается в моих объятиях, смотрит мне в глаза, так пронзительно, до дрожи и только собирается ответить, как за спиной раздаётся дребезжащий голос карги:

– Лариса, гости ждут торт!

14. Лариса

«Буду ждать на Хантингтон-Бич» – перечитываю сообщение и, с шумом втягивая воздух, зажмуриваюсь, вжимаясь всем телом в стену. Кафель холодит оголенные плечи, и по коже пробегает озноб.

Хорошо. Вот сейчас, спрятавшись ото всех в гостевой ванной, мне впервые за день хорошо. Жаль, нельзя остаться здесь до самого конца этого Марлезона под названием «День Рождения». Какой-нибудь психолог наверняка спросил бы: «Почему нет?». Самое ужасное, что впервые за сорок лет я не нахожу ответа, и ужаснее ли то, что впервые за сорок лет или то, что не нахожу – тоже вопрос.

Присутствие Богдана на вечеринке измочалило меня до состояния полнейшей апатии, но в то же время позволило взглянуть на привычные вещи под другим углом. Я так боялась, что он что-нибудь выкинет назло и вместе с тем переживала, какое впечатление у него сложится о происходящем, что смотрела на все, будто со стороны: на гостей, среди которых одни завидовали и, не стесняясь, обсуждали меня, другие – искали выгодные связи, третьи – скучали, вообще не понимая, чего ради они сюда пришли. Венцом всего этого была моя мать, критиковавшая меня каждую минуту, пока другие тактично молчали.

«Почему?» – задавалась я вопросом, а потом вспоминала, что и сама всю жизнь молчала, привыкшая к такому отношению, ведь так проще. Отстаивать себя – только нервы мотать. Такие люди, как Людмила Федоровна не меняются. Их либо терпишь, либо шлешь навсегда.

Послать мать? Вымуштрованная ей хорошая девочка такого себе позволить не могла, вот и терпела. В какой-то момент это стало нормой жизни. Сегодня, когда Богдан вступал в перепалки с моей родней, за такую норму вдруг стало стыдно. Впрочем, стыдно стало за все: за мать, за этот натужный, скучный праздник, за себя – слабую, беспомощную, сдавшуюся давны-ы-м давно. Наверное, еще в детстве, когда мать заставляла обзванивать всю родню и самолично приглашать их на свой праздник, а те вечно отвечали, что посмотрят, как получится, всем своим видом, будто подчеркивая, что делают мне великое одолжение. И пусть с возрастом я поняла, что причиной тому была моя склочная мать, все же это ощущение отвергнутости – оно, как осело с первым звонком, так и по сей день со мной. Поэтому, наверное, я и возненавидела свой день рождения, который по сути моим никогда не был.

Чьим угодно: матери, чтобы поставить галочку в графе материнских обязанностей, Долгова, чтобы собрать нужных людей под благовидным предлогом и обстряпать делишки, гостей, преследующих свою какую-то цель, но только не моим.

Я думала об этом, глядя, как моя дочь кадрит моего мужчину, даже не соизволив сесть поближе ко мне. Ведь это же придется бабушку слушать весь вечер, а ей уже и без того хватило пары часов с того момента, как она прилетела.

Смешно. Даже в мой день для дочери личный комфорт оказался важнее моей радости. И я не в претензии, напротив – захотелось также. Наплевать на всех и вся, и показать им, что я тоже могу чего-то хотеть, совершать глупости, показывать характер и просто быть такой, какая есть.

Одна загвоздка – какая я есть, я и сама уже не знала. Но то, что привычный костюм стал удушающе мал, невозможно было отрицать. Все внутри зудило от желания сорвать его к чертовой матери. И я, глядя на своих дорогих и близких, не жалеющих меня, не ставящих ни в грош, отстаивающих лишь себя любимых, решила – а почему бы, собственно, и нет? Пусть осудят, отвернутся, тем более, что они уже, раз ни одному нет дела, что мне безумно плохо от их перепалок, споров и просто присутствия.

После моего шального признание, корсет страха и нервозности ослаб, но я не вздохнула с легкостью, а лишь почувствовала опустошение. Мне стало все равно, что там дальше, хотелось просто, чтобы оставили одну. Но разве мои желания хоть когда-то имели значение?

Последовавший за мной Богдан отвечал на этот вопрос более, чем однозначно, но в то же время его сожаление, нежность и объятия убеждали, что несмотря ни на что, он – мой человек. Человек, который даже будучи ослепленным эмоциями, с опозданием, но увидел, как мне плохо, когда никто больше не обратил никакого внимания, потому что он единственный всегда выбирает смотреть только на меня. И в отличие от Долгова действительно стоит того, чтобы из-за него воевать с матерью, а то, что придется воевать, даже не сомневаюсь. Вот только я по-прежнему не испытываю на этот счет ничего, кроме дикой усталости. Пожалуй, это смешно в сорок лет иметь такие проблемы с родителями, но что поделать?

Возможно, наконец, что-то изменить?

От этой мысли стекаю на пол и, подобрав колени к груди, роняю на них гудящую голову. Лучше бы уехала с Красавиным, как он предлагал. Но что вы? Так ведь не делается, так ведь люди не поймут. А вот считать запертый туалет – лучшей альтернативой из возможных в свой юбилей – это абсолютно нормально. Господи, какая же дура!

Сижу и думаю: неужели это все, чего я достойна?! Неужели даже в свой день я не могу позволить себе… да хоть что-нибудь позволить?!

«Давай сбежим прямо сейчас. Ну же! Прекрати думать о других, подумай о себе. Хоть раз – о нас!» – просил Богдан перед уходом, но я даже в состоянии полнейшей опустошенности не смогла переступить какой-то внутренний барьер, а теперь, представив, как придется отсюда выйти, вновь улыбаться гостям, задувать свечи и загадывать бесполезные желания, меня передергивает от протеста.

Нет. Хватит! Не хочу больше загадывать, хочу претворять в жизнь.

С таким настроем выхожу из гостевого туалета и бегу за ключами от машины, а еще за помадой – алой, как настоящее блядство. Хочу накрасить ей губы и заклеймить моего мальчика везде, где только вздумается. Он бы, конечно, без смущения продемонстрировал всему миру и настоящие метки, но я не хочу смешков над моим сокровенным. Однако мне жизненно важно выпустить все свое алое и дикое на свободу, и я очень рассчитываю…

– Куда ты собралась? – перехватывает меня мать прямо в холле.

– Проветриться, – бросаю торопливо и хватаюсь за ручку входной двери, как за спасательный круг. В душе поднимается паника, ибо я знаю, если только задержусь, если только позволю ей укусить меня, она отравит все планы, парализует волю и убьет эту бьющуюся маленькой птичкой надежду и смелость.

– Там гости ждут, торт надо выносить. Какое проветриться? – начинает мать прицельно давить на нужные кнопки, а у меня в голове набатом «Беги, беги, беги! Плевать, как это будет выглядеть!».

– Такое! Скажешь, что мне плохо, – отрезаю, не глядя, и рывком открываю дверь, но мать тут же хватает меня за предплечье и обжигает, будто хлыстом, взбешенным взглядом.

– Ты что, к этому сопляку собралась?

– Отпусти меня! Не твое дело! – огрызаюсь, пытаясь вырвать руку, но мать лишь сильнее стискивает, впиваясь ногтями до саднящей боли.

– Ты совсем рехнулась?! Думаешь, я не поняла, что у тебя с ним шашни?

– Мне плевать, что ты поняла, а что – нет. Мне сорок лет, и моя личная жизнь тебя не касается!

– О, неужели? Последний раз, когда я слышала нечто подобное от тебя, закончилось тем, что тебе изменяли налево и направо, и вытирали об тебя ноги при любом удобном случае. Тебе мало было одного кобеля? О чем ты вообще думаешь, выбирая мужика в два раза младше?!

Не слушать, не слушать, не слушать! – повторяю про себя, как мантру, пока мать вспарывает все мои страхи.

– Ты его не знаешь!

– Мне и не надо знать, достаточно на его рожу глянуть! На что ты надеешься?

– Ни на что! – выплевываю дрожащим голосом, глядя в свое отражение через двадцать лет. – Просто хочу хотя бы один вечер побыть счастливой. Один чертов вечер, мама!

Это звучит почти, как мольба, но моей матери все равно.

– Трахаться с каким-то сопляком – в этом твое счастье? – парирует она безжалостно.

Да! – хочется мне закричать дурниной и ничего не оспаривать, ибо я больше не могу. Устала. Устала что-то кому-то доказывать. Устала соответствовать.

Хочется для себя. Хотя бы раз в жизни для себя. Даже, если все пойдет прахом. Плевать! Все равно в свои годы не знаю, в чем нуждаюсь, что люблю и чего действительно хочу.

Всю жизнь я жила по чужой указке: чужими мыслями, желаниями и понятиями.

«Никаких танцев, музыкальная школа и точка!»

«Чтоб я тебя с этой Праксиной больше не видела, у них семеро по лавкам, притащишь каких-нибудь вшей!»

«Покрасить волосы? Ты что дура, у тебя свой красивый цвет?!»

«Какой еще Институт Культуры? Ты ни петь, ни танцевать!»

«Залетела – выходи замуж.»

«Что ты сидишь дома, как клуша, растолстела вон, надо приводить себя в порядок, а то муж пойдет налево.»

«Ребенок заболел? Ну, так нечего было на диету садиться, надо о ребенке думать!»

«Изменил муж? А мы тебе говорили, надо было худеть!»

«Какой развод, ты совсем?! Ребенку нужен отец, да и ты кому потом с дитем нужна!»

«Возвращаться к нам даже не думай, вышла замуж – все, нечего теперь с сумками туда-сюда таскаться.»

И так до бесконечности: всем угодить, всему соответствовать, все учесть и в итоге запутаться в самой себе, как в липкой паутине, пытаясь маневрировать среди противоречий.

Честно говоря, я уже сама не понимаю, что мое, а что – прилипшее, вбитое в голову родней, окружением, социумом, модой.

Кто такая Лариса Прохода? Она веган, потому что ей правда это близко или потому что модно было иметь свои фишки? Она действительно не любит свой натуральный рыжий цвет волос или до сих пор краситься назло матери? И еще миллион других куда более важных вопросов, ответы на которые мне, наконец, захотелось найти.

И пусть все кричат, что я сумасшедшая, осуждают, не понимают, не принимают. Пусть. Это не им смотреть в зеркало и видеть в отражении несчастную женщину.

– Разве тебя когда-то волновало мое счастье, мама? – вопрошаю с горькой усмешкой, хотя это даже не вопрос.

– Я всегда хотела для тебя лишь лучшего! – поджав губы, стоит она своем.

У меня вырывается горький смешок, в этом «я всегда хотела» вся моя мать, и нет никакого смысла с ней спорить.

15. Лариса

Наверное, это адреналин. А может, банальная истерика, но я никак не могу прекратить смеяться, вспоминая перекошенное лицо матери, когда, вырвав руку и не сказав ни слова, чуть ли не бегом помчалась к своей машине.

Людмила Федоровна, опешив, не сразу хватилась, давая мне фору.

Господи, это была чертова комедия, пока я, закрывшись, лихорадочно пыталась вставить ключ в замок зажигания, а мать, дергая ручку двери, шипела мне какие-то угрозы, но поняв, что толку нет, встала посреди подъездной дорожки, загораживая проезд. Ее уверенность, что я, как всегда, не решусь пойти до конца, вызвала во мне еще больший протест и желание организовать этот конец в буквальном смысле.

Возможно, действительно стоило.

Глядя в упрямые, колкие глаза матери через лобовое стекло, я поняла, что она костьми ляжет ради пресловутого «лучшего» для меня в ее понимании. Честно, сама не знаю, как надавила на газ, а потом, сцепив зубы, лишь в последний момент свернула на лужайку. Под шокированный крик матери, я вылетела, визжа шинами, за территорию дома и зашлась хохотом сквозь слезы.

Боже, мне сорок лет, а я словно шестнадцатилетка с боем прорываюсь на свидание к парню!

Надя, конечно, сказала бы: сама виновата – расповадила. И я не спорю. Но расставлять точки над «ё» у меня не осталось ни сил, ни желания. Хочу, чтобы хотя бы остаток моего дня рождения стал действительно моим. В конце концов, мать все равно никуда не денется, а вот еще одного упущенного праздника я, кажется, не вынесу.

От мысли, что меня будет ждать по возвращению, слегка передергивает, но я отгоняю ее подальше. Включаю музыку на всю катушку и мчусь на Хантингтон-бич.

Меня все еще потряхивает, да и какое-то неясное волнение, словно мне правда шестнадцать и все впервые, стягивает внутренности в тугую пружину, поэтому сама не замечаю, как нарушаю скоростной режим.

По дороге пишу Богдану, чтобы договориться о конкретном месте, поэтому он уже ждет меня, прислонившись к своей Бугатти, когда я, не сбавляя скорости, влетаю на парковку пляжа. Красавину явно мои виражи не по душе, но не мы такие, как говорится…

Выхожу из машины, а он, сделав последнюю затяжку, выбрасывает сигарету, но двигаться с места не торопится.

Замерев, пропускаю удар, глядя в его темно-синие, штормовые глаза. Я, наверное, никогда не привыкну к этой ошеломительной, дикой красоте, как и к мысли, что из всех женщин на Земле этот мужчина выбрал именно меня, что он – мой. Мой же?

Будто в ответ Богдан, наконец, отталкивается от капота машины и преодолевает расстояние между нами.

– Пришла, – кромсает нервы своей бархатной хрипотцой, будто опасной бритвой и, заключает мое лицо в горячие ладони, отчего меня с ног до головы обсыпает колкими мурашками, словно маленькими разрядами тока.

– Пришла, – выдыхаю сдавленно. От его пронзительного, густого взгляда, полного чего-то настолько всеобъемлющего, жаждущего, меня ведет. Задрожав, сглатываю тяжело и чуть поворачиваю голову, с чувством касаясь губами его ладони. Она пахнет горечью сигаретного дыма и солью Тихого океана, но для меня всеобъемлющей нежностью и любовью, от которой внутри все обрывается и дрожит. Острый ком подступает к горлу и как ни давлю, не могу с ним справиться. Я думаю о том, как много потеряла. Сколько всего упустила за эти месяцы, и как все могло бы быть…

– Шш, – обжигая кожу, собирает Богдан горячими губами мое сожаление.

– Я дура, да?

– Ну… Есть немного, – усмехается он уголком губ и заправляет прядь волос мне за ухо, отчего меня вновь бросает в дрожь.

– Но я твоя дура, – всхлипнув, поднимаю на него заплаканный взгляд, сама не знаю, то ли спрашиваю, то ли сообщаю. Он хмыкает и, наклонившись, потирается кончиком носа об мой.

– Моя, дроля, конечно, моя, – заверяет, прекрасно понимая, что именно я вкладываю в эту примитивщину.

– А ты… – выдыхаю едва слышно, не в силах озвучить полностью вопрос.

– А я всегда был твоим, даже, если тебе это на хрен не нужно было, – как всегда, все делает он за меня. И, как бы горло ни сдавливало спазмом стыда, слез и вины, выдыхаю ему в губы:

– Нужно. Очень нужно.

Он улыбается так тепло, так по-особенному, как только он умеет, что не могу удержаться. Плюю на всякое смущение, осторожность и обнимаю.

– Прости меня. Не знаю, почему ты все это терпишь, – шепчу, потираясь носом о его слегка колючую щеку и зарываюсь пальцами в густые, волнистые волосы. Глажу, сжимаю и жадно втягиваю родной запах, не веря, что вообще могу.

Я так соскучилась, истосковалась, что теперь остановиться просто нет сил.

– Потому что люблю тебя, как ненормальный, – шелестит, нежно касаясь губами моих опухших от слез губ.

Невинный поцелуй быстро становится винным: пьянящим, горько-соленым, жадным. Наши языки сплетаются, ластятся друг к другу, пока Богдан, будто сорвавшись с цепи, не сдавливает рукой мои щеки, заставляя раскрыть рот сильнее. Он впивается в него с бешеным голодом и чуть ли не рычит, жадно вылизывая. От его нетерпения на грани грубости бросает в сладкую дрожь, и подкашиваются колени. Задыхаюсь, сосу его язык, лихорадочно скольжу руками по сильному, накаченному телу, забираюсь под олимпийку, касаясь холодными пальцами обжигающе-разгоряченной кожи, и понимаю, что хочу больше. Мне мало, мало, мало… И Богдану, видимо, тоже.

Он больно, едва не до крови прикусывает мои губы, не в силах насытиться, но я даже не морщусь, ибо готова сейчас позволить моему мальчику, что угодно, только бы чувствовать его, касаться, любить.

Он тут же зализывает укусы, ласково их посасывает, пуская огонь по моим венам. Отвечаю ему тем же: кусаю, облизываю, лихорадочно покрываю поцелуями его шею, оставляя – таки метки, о которых зарекалась. Но Богдан так мычит от кайфа, поощряя и притягивая меня к себе еще крепче, что я просто перестаю соображать. Чувствую его эрекцию и пропадаю.

Хочу его в себе. Себе. Навсегда. И пусть знаю, что это невозможно, не могу ничего с собой поделать. Оттого мои поцелуи становятся еще неистовей, одержимей, а мысли отчаянней.

Надышаться бы, успеть…

Втягиваем судорожно воздух, торопимся, стукаясь зубами, трогаем, ласкаем, комкая одежду, напрочь забывая, кто мы и где. Голова идет кругом, в груди кипит, пенится от вожделения, любви и какой-то сумасшедшей радости с привкусом легкой горечи.

Мой, мой, мой – губами по солоноватой шее, всасывая до кровоподтеков, сгорая от собственнического, по-животному примитивного желания заклеймить, чтобы никто и никогда в этом проклятом, прогнившем мире не приближался, но на то он и прогнивший… Поэтому все, что мне остается – спрятать моего мальчика в своем изломанном сердце и похоронить там, как самое сокровенное, волнующее, только мое, для меня.