Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

50. Лариса

Хотелось бы сказать, что да, но… увы.

«Я просто поеду, взгляну краем глаза и все» – после долгих метаний попыталась я заключить с самой собой сомнительное соглашение, ну или попросту сдаться. Только на сей раз моя капитуляция отзывалась не горечью, а лихорадочным волнением, сколько ни повторяла себе, что творю черте что.

Знаю, это глупо, нагло и вообще ни к чему, но хоть убейте, не могу сдержаться. Зудит под кожей и тянет, просто безбожно тянет к Богдану.

Сейчас, когда ужас болезни потихонечку отступил и не шарашит по мозгам концом света, выползают мои задавленные чувства и главное из них – осознание потери и безграничной тоски.

Я скучаю. Я так нечеловечески скучаю, что меня накрывает с головой, и ничего не могу с собой поделать, сколько не взываю к разуму и логике резонным «Какой, черт возьми, в этом смысл? Чего ты хочешь добиться? Запутать все ещё больше? Какая у тебя цель?».

Но как там говорят: «У самурая нет цели, есть только путь».

Всю дорогу до Бель-Эйр я нахожусь в шаге от того, чтобы развернуть машину обратно, но нога упрямо давит на газ, потому что иначе меня на ошметки разнесет от этой невменяемой потребности, сама не знаю, в чем. Просто в нем, наверное…

Завидев ставший уже родным дом, внутри все обрывается и начинает дрожать.

Паркуюсь на обочине в метрах ста и смотрю сквозь пелену подступающих слез на горящий в окнах первого этажа свет.

Свет, на который я больше не имею никакого морального права. А ведь ещё недавно даже не догадывалась, что скоро данность станет сверхценностью, теперь же дышать не могу.

Всего лишь окна и бетонные стены, а меня уже разматывает от одной мысли, что за ними мой любимый, единственный, самый нужный человек.

Не знаю, сколько так сижу, привалившись к рулю и загипнотизировано сверля окна.

В только-только заживающих швах от неудобной позы начинается зуд и натяжение, но я не обращаю внимания. Все, что меня сейчас волнует – дома ли Богдан? Будто его присутствие за толстым забором в нескольких сотнях метров от меня что-то изменит, облегчит этот неутихающий пожар вины, тоски и неопределенности.

Будь я той стервой и сукой, какой себя позиционировала, воспользовалась бы ключами, что лежат в сумочке на соседнем сидении, но я всего лишь «жалкое подобие», слишком любящее, чтобы тревожить и напрягать, но при этом едва справляющиеся с этой любовью.

Уронив голову на руль, пытаюсь взять себя в руки, вспомнить, что я – взрослая женщина, а не бестолковая школьница, выслеживающая объект своей страсти в надежде хотя бы зацепить взглядом его затылок. Увы, не помогает.

К слову, в школе я такой дуростью не страдала, чем несказанно гордилась, зато теперь, видимо, восполняю все пробелы развития, как всегда, не вовремя и неуместно. Но что поделать, такая уж Лариса Прохода. Недотепа – дроля. Теперь в значении точно сомневаться не приходиться.

С тяжелым вздохом поднимаю голову. Кинув последний взгляд на особняк, завожу машину и разворачиваюсь, чтобы, наконец, уехать и не травить себе душу, да так и застываю, словно лань в свете фар вывернувшего из-за поворота новенького спорткара ярко-оранжевого цвета с открытым верхом.

Жмурюсь от яркого света, но мне не нужно видеть, чтобы понять, кто за рулем, я просто чувствую. Каждым мгновенно натянувшимся нервом, порой, венами, по которым обжигающим кипятком разносится адреналин, бросая тело в неконтролируемую дрожь.

Глаза в глаза – яростные, бушующие смертоносным штормом и меня нет: захлебываюсь, тону и падаю-падаю-падаю, разбиваясь об дно боли без возможности всплыть, ибо замечаю сидящую рядом Линдси Кертис и все становится понятно.

Вокруг ни души: ни папарацци, ни фанатов, разыгрывать спектакль не перед кем и незачем, а он все равно везет ее к себе ночевать…

Это не пиар, не игра, а реальность, причём спродюсированная моими собственными усилиями, так что некого винить, кроме себя самой, да и не хочется, если честно.

Хочется отмотать на полчаса назад и не приезжать, не знать наверняка и глупо верить, что меня не заменили в течении одной недели.

И нет, это не предъява, просто сердцу плевать на доводы рассудка, у него свои законы и правила, а кто там виноват, кто прав и право имеет – неважно. Оно все так же любит и сходит с ума от ревности, не принимая никаких «но». Даже, если это «но» – чек, мной самолично выписанный, на развернувшуюся картину.

Секунды складываются в вечность, а десять метров в пропасть. Непреодолимую, разверзающуюся все шире и шире по мере отсчета тех самых секунд.

Уезжай, уезжай, уезжай! – настойчиво долбит в висках, но тело, будто парализовало под острым, как клинок, взглядом, да и я не могу оторвать свой, впав в транс загипнотизированной заклинателем коброй – напряженной, готовой обороняться и вместе с тем умереть прямо здесь же, прекрасно осознавая, какая агония ее ждет за пределами схлестнувшихся в одной точке обломков общей вселенной. Но сейчас… сейчас есть только любимые черты: красивые, четко-очерченные губы, сжатые в плотную, суровую полосу, волевой, упрямый подбородок с едва заметной ямочкой, мужественная челюсть по краю которой ходят желваки и хмурые, широкие брови, над пустыми глазами, похожими на дула пистолетов, от которых хочется сжаться в комок. И я сжимаюсь, съеживаюсь вся, ибо на мое немое сожаление и боль ответ читаю лишь один: «Уберись с дороги и больше никогда не появляйся передо мной!».

Иного, конечно, ожидать и не стоило, но менее больнее от того не становиться. Сглатываю колючий ком в горле и смотрю сквозь выедающую глаза пелену, как Богдан, до последнего глядя мне в глаза, сдает назад, а после, объезжая по дуге, срывается на полной скорости к своему дому.

Ночь разрывает взбешенное рычание мотора, которое с каждой секундой, удаляясь, становится тише, пока не затихает вовсе вместе с моим измученным, будто уставшим биться, сердцем.

Идиотка! Господи, какая же ты идиотка! И о чем ты только думала, приехав?! – корю себя, спускаясь с холмов, смеясь и плача. У меня кипит кровь от боли, стыда, ревности и злости. Я злюсь на себя, на Богдана, на весь этот чертов мир и обстоятельства, что сложились таким образом.

И нет, это не отказ от своего решения, я по-прежнему хочу, чтобы мой мальчик был счастлив, чтобы проживал эту жизнь в полной мере, но на деле это не так просто принять. Я не святая, и мне плохо.

Мне так, черт побери, плохо! Стараюсь не думать, не представлять. Напоминаю, что мне нужно заботиться о здоровье, но в итоге сижу на теплом кафельном полу, свернувшись в калачик и позволяю прохладным, напористым струям воды избить мое тело, заставляя его дрожать то ли от безысходности, то ли от холода, то ли от всего разом.

К счастью, измотанность быстро накрывает мое сознание прохладным одеялом сна, давая истощившемуся организму немного отдохнуть.

Следующие дни до открытия ресторана проходят в томительно-нервозном ожидании.

Я жду, чем аукнется моя безрассудная выходка. Почему-то казалось, что Богдан не проигнорирует ее и захочет докопаться до сути, чего я, с одной стороны, боялась, а с другой, наверное, ждала и даже желала. Но выражение «бойтесь своих желаний» не зря придумали.

Открытие ресторана было запланировано на обеденное время. К тому моменту я окончательно перебесилась, перегорела в горниле своей ревности и надежды на что-то, но в итоге смирилась и приняла, как данность последствия собственных действий, ставя мучительную, но окончательную, а главное – осознанную точку без паники, без злости, без страха и ужаса, но с незаживающей, кровоточащей раной в груди, которую мастерски скрыла за элегантным, но в то же время довольно простым образом.

Маленькое, коротенькое, черное платье, изящные, вишневые слингбэки на невысоком каблучке, минимум аксессуаров – только браслет, подаренный Богданом и вишневый клатч от Прада, неброский макияж с акцентом на глаза – вот, собственно, вся моя броня, которой вполне должно было хватить на елейные улыбки приглашенным репортерам, особое внимание звездам и благодарности гостям, тем более, что Надя с Анри и командой были на подхвате. Однако, я все равно волновалась.

Как все пройдет? Что напишут критики? Насколько это зайдет публике?

Пусть последние недели дела ресторана отошли для меня на десятый план, все же он – мое детище, то, чему я отдала год своих сил, энергии и вдохновения. Возможно, это вообще последнее, значимое, что я сделаю в этой жизни и хотелось бы, чтобы оно не обернулось грандиозным фиаско.

И все в общем-то шло неплохо. Я, собрав себя в кулак, пообщалась с довольно именитым критиком, что соизволил почтит нас своим вниманием и сидел теперь с постным лицом, чиркал что-то в своем блокноте, дала парочку комментариев светскому хроникеру, сфотографировалась с приглашенной моделью, что пропагандирует вегетарианство, еще с какими-то заглянувшими звездами и поприветствовала всех гостей. К вечеру народу стало прибывать еще больше, и я почти расслабилась.

Гром среди моего почти ясного неба прогремел гомоном журналистов на улице и непрерывными щелчками фотокамер, а потом я почувствовала, как тяжелый взгляд ударил мне в спину, оставляя физически ощутимые гематомы. И не надо было разворачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

51. Лариса

Я не оборачиваюсь, однако боковым зрением все равно цепляю, что Богдан не один, а со своей Линдси.

Ну, да, с кем же еще ему теперь быть?!

Из меня рвется ядовито-горькая усмешка. Как говорится, хотела реакцию – получи и распишись.

Спасибо, конечно, но я, пожалуй, пас. Как-то не уверена, что выдержу такую шоу-программу. Знаю, что Богдан приехал спросить, если не за все, то за недавний визит – точно. Само собой, у него кипит, и хочется задеть за что сможет. Жаль, ему невдомек, одно его присутствие уже наносит раны.

Свербящие, рваные, воспаленные чувством вины и ревностью, что рвется из меня обезумевшей зверюгой, которая того и гляди сорвется с цепи. Этого допустить я никак не могу, поэтому знаком прошу Надю, обеспокоенно мечущуюся взглядом от меня к парочке, заняться ими, а сама планирую ретироваться из зала в подсобку на время их пребывания, но не успеваю и шагу сделать, как слышу развязное, заставившее всех в зале обратить на себя взгляды:

– А что, хозяйка нас даже не поприветствует? Или мы рожей не вышли для ее персонального внимания?

На мгновение повисает оглушительная тишина, все оборачиваются в мою сторону и с любопытством начинают следить за развернувшейся сценой. Я застываю на месте с колотящимся где-то в горле сердцем, понимая, что Богдан не просто пришел спросить за недавний визит, он пришел отыграться по полной программе.

Ну… что ж, хорошо, я позволю. Заслужила ведь, да и моему мальчику, наверное, станет легче, если выплеснет все, что накипело. Так что… жги, любимый.

С этой мыслью натягиваю на искаженное лицо маску учтивой невозмутимости и, судорожно втянув воздух, разворачиваюсь к «дорогим» гостям.

Зал мгновенно отмирает, наполняясь щелчками фотокамер приглашенных фотографов, несмелыми шепотками, а после уже полноценным гулом голосов, но я ничего не замечаю, кроме парализующе-пристального взгляда, а точнее – хлыста, рассекающего кожу каждым взмахом ресниц. Хищно скуластое лицо по мере моего приближения кривится в непонятной эмоции, но я лишь прямее держу спину.

– Вот сучонок! – поравнявшись со мной, цедит Надя сквозь зубы. – Ты глянь, как лихо звезду словил. Давай, я им займусь, быстро гонор свой поубавит.

Качаю головой. Наде не понять, что это отнюдь не «звезда», а у меня нет желания объяснять.

– Не надо, все нормально, я разберусь, – заверяю мягко и, чтобы не накалять лишний раз, отсылаю ее подальше. – Попроси, пожалуйста, администратора прислать официанта.

Монастырская недовольно поджимает губы, явно едва сдерживая возражения, но лишь качает головой и уходит выполнить мою просьбу. Я же, собрав остатки сил, делаю последние шаги и каменею вежливой статуей возле моего любимого мужчины, вальяжно развалившегося в первом попавшемся кресле и нетерпеливо покачивающего ногой, пока его девочка что-то торопливо нашептывает ему на ухо, нежно поглаживая коротко-стриженный затылок и просительно заглядывая в глаза.

– Пожалуйста, малыш, – доносится до меня умасливающие нотки приторно-сладкого мурчания, от которого хочется закатить глаза.

Господи – боже, в каком месте Красавин «малыш»?

Хотя для меня вполне мог бы быть, но как-то даже в шутку никогда в голову не приходило. Настолько у Богдана сильная, мужская энергетика, что даже при нашей разнице в возрасте я в нем видела исключительно мужчину, а не мальчика и уж, тем более, не «малыша». Но причем тут я и мои ощущения, если рядом с ним теперь эта девочка?

Словно в подтверждение, она легонько целует его в губы, отчего мои нервы обжигает кислотой. Впиваюсь ногтями до режущей боли в ладони, сжимая похолодевшие пальцы в кулак и не дышу, повторяя про себя, как мантру:

«Не скули, ты сама виновата!»

Вот только не помогает ни хрена. Линдси, улыбнувшись Богдану, по-хозяйски стирает с его губ свою красную помаду, а у меня разве что глаз не дергается.

В эту секунду я почти ненавижу певичку и Богдана с ней заодно, показательно не обращающего на меня внимания, словно я всего лишь персонал. И пусть так оно, в сущности, и есть, но меня все равно бесит и задевает этот фарс, хоть и понимаю, что ничего сверх в глазах сторонних людей не происходит. Типичное поведение знаменитостей. Как говорится, скажи «спасибо», что они вообще почтили своим вниманием твою забегаловку и сделали ей рекламу. Ради такого пиара многие предприниматели отдают космические суммы. И с этим, конечно, сложно поспорить, присутствие звезд такого уровня, как Линдси Кертис и Богдан – это безусловно успех и огромный приток посетителей, но космические суммы не идут ни в какое сравнение с тем, как дорого мне это все обходится морально!

Я буквально голыми руками собираю ту осколочную пыль, в которую рассыпаюсь при каждом взгляде на него, на них, сколько ни напоминаю себе, что надо задвинуть свое личное и просто, черт возьми, перетерпеть. Сама ведь заварила, так чего жаловаться?!

Выдохнув, как можно незаметнее, давлю сквозь спазм стандартное приветствие и радушную улыбку. Раз моему мальчику хочется устроить спектакль, он его получит.

– Добро пожаловать! Рада видеть вас в своем ресторане. Извините, что сразу не подошла, хотела дать вам время…

– Да-да, можно нам уже стол на пять человек, – поднявшись с кресла, раздраженно обрывает Богдан. Слегка теряюсь от столь хамоватого выпада, кровь с размаху бьет в лицо, и я несколько секунд просто стою и таращусь, едва сдерживая истеричный смешок, зато Линдси не пасует. Льнет ласковой кошечкой к Богдану и, нежно коснувшись его щеки, обращает внимание на себя.

– Малыш, ну что ты заводишься из-за ерунды?! Оно того совершенно не стоит. Хочешь поедем в другой ресторан? – предлагает миролюбиво и заодно шлет мне извиняющуюся улыбку, от которой выедающая меня боль и неловкость возводится в абсолют.

Что ни говори, а тяжело признавать, что нынешняя пассия твоего мужчины – довольно милая девушка, ведь куда проще, если бы это было не так.

Увы, чисто по-женски покрысить с Надей, похоже, не получится. Линдси Кертис действительно прелесть: открытая, смешливая, тактильная, легкая на подъем – в общем, моя полная противоположность, которая Богдану отлично подходит и по возрасту, и по темпераменту, и по статусу.

Да, только вот с «неподходящей» он пылинки сдувал, а тут воротит нос и делает мозги, – иронизирует внутренний голос, вызывая у меня усмешку, но она отнюдь не самодовольная или победная. Просто удивляюсь, как оно порой бывает…

– О, вы тоже только приехали? – раздается позади довольно узнаваемый голос. Из-за моей спины выходит один из тех рэперов, что слушает Денис, и протягивает Богдану руку.

– Да давно уже, все никак не дождемся, когда нас посадят за стол, – недовольно закатывает Красавин глаза, натягивая мои нервы до предела, и приобнимает высокую спутницу рэпера. – Привет, Изи.

Они обмениваются приветствиями, я же потихонечку перевожу дух, сигнализируя явно обеспокоенной Наде, что все в порядке и, наконец, провожаю компанию к столику.

Пока они усаживаются в кожаные кресла, удобству которых я уделила особое внимание в свое время, рассказываю о нашей философии здорового питания и шеф-поваре Джули – ее таланте привносить изысканный, гастрономический опыт в веганскую кухню.

– С чего бы вы посоветовали начать? – воодушевленно спрашивает Линдси, глядя в наше аутентичное меню, и явно слабо понимая, что из себя представляют по вкусу какие-нибудь «устричные артишоки» из пюре в форме сердечек, выложенные на отдельные листья с добавлением хрустящих вешенок, икры из морских водорослей и соуса беарназ из желтых томатов.

– Думаю, Флойд сориентирует вас с учетом ваших предпочтений, – представляю им их официанта на сегодня и добавляю, чтобы повысить лояльность. – От себя же в качестве комплимента хочу предложить вам аперитив. Бурбон, настоянный на копченых грибах, с лаймом и агавой, посыпанный трюфелем – один из маст-хэвов нашего бармена.

– О, нет-нет, мне теперь алкоголь нельзя, – открещивается Линдси и, улыбнувшись, едва заметно бросает заговорщический взгляд на Богдана, вот только я замечаю, и у меня кончаются все слова, да что там? Я сама прямо здесь и кончаюсь от промелькнувшей догадки.

Господи, нет! – обрывается все внутри. – Нет, нет, нет! Он так не мог. Не мог ведь?

Ловлю остекленевшим взглядом его пристальный, въедливый, будто пытающийся вычленить во мне что-то. Но во мне ничего нет в данную минуту, кроме потрясения и шока.

Если Богдан хотел причинить мне боль, то у него не получилось. Мне не больно, мне вообще никак: сломана, раздавлена, убита.

На автомате выдавливаю из себя что-то вежливое напоследок, даже предлагаю заменить бурбон на какой-то безалкогольный, похожий коктейль, и уже готовлюсь ретироваться, как сочащийся арктическим холодом, любимый голос маскирует безапелляционное «поговорим наедине» под:

– Где тут у вас туалет?

52. Лариса

Пожалуй, я могла бы сыграть в несознанку и, указав направление, скрыться, как и хотела где-нибудь в служебке, но какой смысл?

Богдан своего добьется. И судя по настрою, способом заморачиваться не станет. Не то, чтобы я боюсь публичного скандала, просто у меня сейчас такое пристукнутое состояние, что хочется махнуть на все рукой и будь, что будет. Больнее уж точно не станет. Хотя, видит бог, я вообще не особо понимаю, к чему теперь разговоры и этот визит, если Красавин умудрился заделать девчонке ребёнка.

А ведь ещё месяц назад любил, жить не мог, детей хотел. И нет, это не претензия. Конечно, он волен делать, что угодно. Но я никогда не устану поражаться, как у мужиков так лихо выходит, буквально по щелчку пальцев: сегодня люблю одну, завтра сплю с другой. Потерял одного ребенка, сделал другого. Последнее ранит сильнее всего, ибо я не понимаю…

Где хоть немного скорби, переживания, сожаления? Почему у мужиков секс – панацея от любых проблем и душевных терзаний, если таковые вообще были?

Риторический вопрос, на который уже даже не хочется знать ответ.

Но я все равно зачем-то прусь в уборную. На автомате, наверное. Раздавленная, оглушенная не изживающим себя ощущением заменяемости, незначительности.

Возможно, именно этого Богдан и добивался.

Что ж, браво! Осталось только добить.

С этими мыслями захожу в туалет и, развернувшись на каблуках, натягиваю маску вежливого присутствия, а сама, наконец, беспрепятственно жру взглядом любимые черты: они заметно заострились, обозначая ещё сильнее скулы и, в целом, фактурность по-мужски красивого лица той дикой, грубоватой красотой, от которой, как у дурочки внутри все обмирает и кажется, ещё чуть-чуть и начнут подгибаться колени.

Щелчок зажигалки возвращает меня в реальность.

– Здесь не курят, – не могу не высказать недовольство.

В конце концов, у меня ресторан с философией здорового образа жизни! Но кого это волнует? Уж точно не Богдана.

– Ну, флаг им в руки, – глядя мне в глаза, нахально делает он глубокую затяжку, всем своим видом насмешничая «ну и что ты мне сделаешь?».

А что я могу? Только с шумом втянуть воздух и закатить глаза, демонстрируя, каким ребячеством считаю его выходку.

Несколько долгих секунд, а может и минут мы просто стоим, и пристально смотрим друг на друга. Это нервирует. Я чувствую себя неуверенно и неловко. Да и как иначе, будучи «жалким подобием женщины»? Держать спину прямо тощей, больной, оболваненной почти под ноль, когда в зале сидит цветущая, сексапильная замена – что-то на грани невозможного, но я стараюсь изо всех сил. Сдерживаюсь кое-как, сжимая ледяные пальцы в кулак, чтобы не одернуть подол платья и не обхватить свои озябшие, так и норовящие опуститься под гнетом царящего между нами напряжения плечи, хотя безумно хочется спрятаться от въедливого, совершенно недоброго внимания с едва уловимым оттенком глумливости, что вскоре прорывается наружу грубым:

– Ну, и видок, ты похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется. Еще прическа эта отстойная… Жуть. Тебе надо лечить РПП, а то выглядишь крипово, когда трындишь про всю эту хуйню о здоровом питании.

Он цокает, вновь затягиваясь сигаретным дымом, а я сглатываю острый ком унижения, однако губы сами кривятся в холодной усмешке.

Да, больно, зато теперь знаю, в каком ужасе он был бы, если бы увидел меня лысой. Легче ли от того, что убедилась в правильности своего решения? Ничуть. Где-то в глубине души мне по-женски хотелось, чтобы он заметил, понял, но разумом понимаю, о болезни думают в самую последнюю очередь.

– Не помню, чтобы спрашивала твоего мнения, – парирую меж тем холодно.

– Конечно, не помнишь, – едко ухмыляется Богдан и тут же хлещет в ответ. – Ты ведь не спрашиваешь, просто берешь и сливаешь в унитаз моего ребенка.

Справедливый выпад, но боже… Как же хочется возразить, оправдаться, рассказать и вместе с тем меня накрывает гневом.

– А ты так расстроился, что пошел и в тот же вечер заделал нового, – вырывается прежде, чем успеваю подумать, ибо кроет. От бессилья, разочарования и невозможности что-либо исправить.

Богдан меняется в лице и медленно начинает надвигаться на меня, яростно цедя сквозь зубы:

– Пошла ты на хрен со своими предъявами! Я тебе ничего не должен, поняла?! А уж распускать сопли из-за такой суки… да я лучше солью бой Монтойе, обрюхачу весь Элэй, чем позволю себе хоть на секунду пожалеть, что у меня с тобой не сложилось.

– Тогда зачем ты приехал? – давя дрожь, выдерживаю через «не могу» его придавливающий к самой земле, полный презрения и ненависти взгляд, едва не отъезжая от забивающегося в нос морозно-цитрусового запаха моего бесконечно любимого и бесконечного теперь чужого мужчины.

– Я приехал? – вырывается у него смешок, который тут же перерастает в сардонический смех. Богдан, наконец, отходит, давая мне возможность дышать и, качая головой, докуривает сигарету в две короткие затяжки.

Бычок летит прямо на пол. Смотрю, как Богдан размазывает его по мрамору своим дорогим кроссовком, и думаю, как бы не сорваться да не врезать по наглой, охамевшей роже.

Ну, свинство ведь запредельное! Ладно меня топчет, но полы то за что?

От столь идиотской мысли самой становится смешно, и жажда крови приобретает референсные значения, а разговор – опасное направление.

– Это я бы хотел знать, какого черта ты делала возле моего дома? Что тебе надо?

Вопрос на миллион. Миллион моих нервных клеток, что сейчас сгорали в лихорадочном огне, пока мозг изощрялся, выдумывая удобоваримое объяснение.

– Приехала отдать ключи, – начинаю неуверенно и закономерно терплю фиаско.

– Ой, не пизди! – скривившись, как от зубной боли, обрывает Богдан, но я не пасую. Спасибо матери и Долгову! Общение с ними закалило меня к разного рода хамству, беспардонности и грубости.

– И забрать договора, которые ты заключал на строительство виллы, – продолжаю, как ни в чем не бывало, осененная вдруг, ибо это действительно стоило сделать уже давно.

– А ну, да, точно, я же плачу за это дерьмо, – признавая убедительность моих аргументов, тоже вспоминает Богдан. Но «дерьмо», почему-то царапает мою гордость.

– Я покрою все затраты, пусть твой представитель приедет ко мне и…

– Пошла ты на хрен! Засунь эти бабки в свою тощую задницу.

– Раньше ты вроде не жаловался, – не могу не съязвить. Пусть я виновата и готова многое стерпеть, но это уже слишком. В конце концов, у меня тоже есть чувство собственного достоинства.

– Раньше я был очарован, думал, ты не такая, какой кажешься. Оказалось, ты еще хуже. И теперь твое уродское нутро проявляется даже внешне.

Занавес. Я хмыкаю, закусывая губу, чтобы не дать волю слезам, разъедающим слизистую, будто кислотой.

– Все? Или ты еще недостаточно высказался, какая я мразь? – растягиваю онемевшие губы в фальшивой улыбке и смотрю с вызовом в холодные, пустые глаза. Богдан шумно дышит, явно сдерживая еще много всего, что у него кипит, на впалых щеках гневно ходят желваки.

Однако, в следующее мгновение, ничего не говоря, он разворачивается и идет к двери. Щелчок замка подобен выстрелу, а тихий вопрос – ядерной бомбе.

– У тебя хоть что-то вообще ко мне было?

Пожалуй, самое время поставить жирную точку, пожав плечами с безразличным «нет, ничего», но я не могу. Тону в совершенно больных, измученных глазах и из меня отчаянно, дико рвется абсолютно ненужное, безрассудное, задавленное всеми правдами – неправдами:

– Я любила тебя...

Богдан, прыснув, закатывает глаза и, не скрывая иронии, с наигранным весельем уточняет:

– Но?

И надо бы заткнуться, успокоиться, включить мозги, наконец, но как, если плотину уже прорвало?

– Нет больше никаких «но», – шепчу едва слышно сквозь соленый ком, не понимая, что вообще творю и что дальше будет. В голове крутятся варианты, какие-то надежды, но уже в следующую секунду их ломают об горькое:

– Зато у меня теперь есть.

Дверь с тихим щелчком закрывается, а я, застыв, сверлю невидящим взглядом одну точку, где только что стоял он. Крутящееся на повторе «зато у меня теперь есть» каленым железом выжигает меня изнутри, ибо что это, если ни однозначный ответ, который с каждым днем на протяжении девяти месяцев будет становиться все основательней и, который ничем уже не перечеркнешь? Уж точно не моими запоздалыми откровениями и чувствами.

Спрашивается, что это вообще было, зачем? Куда меня понесло?

Над этими предсмертными трепыханиями непонятных надежд я думаю весь следующий день, пока ко мне не приезжает Мамочка Доу, Надя и следом за ними представитель от Богдана. Он передает договора, план виллы, сметы и еще кучу документов на остров, я же смотрю на это все, и не чувствую ничего, будто в гроб забили последний гвоздь, и нет никакого смысла дергаться.

Надя пытается подбодрить, поддержать, но на меня опускается такое холодное спокойствие, что в пору разливать по бутылкам и продавать всем невротикам.

Чуть позже осыпающиеся с легкой руки Мамочки Доу волосы под жужжание машинки и вовсе действуют на меня смиряющим дзэном с четким осознанием, что ничего уже не будет, как прежде. И я тоже прежней не буду.