Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

40. Лариса

«Буду через двадцать минут» – сообщение заставляющее меня подскочить на кровати и тут же пожалеть об этом. Голова моментально идет кругом, пока разноцветные мушки застилают глаза. Закрываю их и на мгновение проваливаюсь в спасительную темноту.

Мысль – вот бы из нее не возвращаться никогда, – острым осколком впивается в мозг уже не в первый раз за последние дни, которые я провела, тупо пялясь в потолок, лежа на кровати.

Как только Денис уехал на выходные к отцу, депрессия окончательно взяла бразды правления в свои костлявые, уродливые руки, высасывая из меня все силы и желание что-либо делать. Я забила на работу, на врачей, на себя, на жизнь. Только звонки Богдану поддерживали мою связь с реальностью, в остальном – полнейшая апатия и неопределенность.

Я не знала, что мне делать, не могла ни на что решиться, да и не хотела. Просто закрывала глаза, позволяла слезам стекать по вискам куда-то в волосы и пряталась, как маленькая девочка в своем домике из одеял. У меня не было ни гнева, как такового, ни торга, ни отрицания. Этот сучий диагноз не оставил мне ничего.

Прими или сдохни.

Последний вариант пока выглядел привлекательней всего, ибо лишал выбора, которого по сути и так нет.

Да и из чего тут выбирать? Оставить ребенка и таки отправиться на тот свет? Или бороться? Но за что?

За детей, которые знать меня не хотят, потому что не вписываюсь больше в удобные для них рамки? За жизнь, в которой не будет ни любимого мужчины, ни моих робких планов и мечт, которые я только-только шепотом начала себе позволять и так прикипела, что теперь не знаю, как пережить их крах? Или за что?

Все психологи мира наверняка сказали бы «за себя». Но что у меня от себя, для себя?

Увы, ответа не нахожу. Точнее он есть, но опять же психологи бы сказали, что неправильный.

Нельзя идентифицировать себя через чувства к другим людям: будь то родители, дети, друзья, партнеры. Однако я так и не научилась иначе. Не нашла себя, не обрела свою ценность вне любви и отношений.

Лариса-дочь, Лариса – мать, Лариса – жена, Лариса-возлюбленная, Лариса – друг – все это имело смысл, а просто Лариса… Что с ней делать?

Найти, понять, обрести? Наверное, стоило бы уже, наконец, может, именно поэтому по итогу ни с родителями, ни с детьми, ни даже с Надей у меня ничего не вышло, как впрочем и ни с кем из мужчин. Один Богдан меня горемычную сдюжил, но в этом, конечно же, нет ни грамма моей заслуги. Просто мой мальчик замечательный, и даже его сомнительное прошлое не убедит меня в обратном, тем больнее от него отказываться. Пусть у нас изначально не было будущего, учитывая разницу в возрасте, но у нас было время. Теперь нет и его. И от этого безысходность рвет на части.

Я вспоминаю, как много потеряла из-за своей неуверенности и загонов. Сколько эмоций упустила по собственной глупости, сколько улыбок, смеха, поцелуев, любви. А жизнь, оказывается, действительно очень-очень коротка. Моя, как женщины, догорала свои последние дни. И я не имела права тащить Богдана в надвигающийся ад, взваливать на него еще и себя, когда там мать, бабушка и такое прошлое.

Слишком много немощных женщин на одни плечи. Даже, если они сильные и готовые взгромоздить на себя еще одну ношу, я слишком люблю своего мальчика, чтобы вынуждать проходить через такой кошмар. А он бы прошел, не бросил. Поначалу из любви, потом из жалости, а после просто из чисто человеческого долга. Но я не хочу так, не смогу, не выдержу. Если не умру от проклятой болезни, то от непрошенной благотворительности с запахом разлюбленности – наверняка. Сердце разорвется, душа сгорит.

Забавно, всегда звала щенком его, но псина по итогу здесь только я: истинная сука, уходящая, чтобы сдохнуть в одиночестве.

Как там говорят: «если любишь – отпусти». Честно, раньше не понимала это выражение, а теперь… Теперь знаю, что оно, как раз, для таких случаев. Но боже, как же меня ломает, как же ломает! Я не могу… Во всяком случае, не сегодня.

С этой мыслью, цепляюсь за спинку кровати крючками дрожащих пальцев, стараясь заставить ватное тело встать и привести себя в порядок.

Позволить Богдану увидеть меня в таком состоянии – нет, я еще не настолько поехала крышей.

Кое-как свесив тощие ноги с кровати, сталкиваюсь со своим отражением в зеркале напротив, напоминающем о моем неизбежном угасании, и думаю, что нужно запретить зеркала в этом доме.

В ванной желание расколотить их становиться нестерпимым, ибо чем больше смотрю на себя, тем больше, кажется, что каждая моя заостренная черта так и кричит о смерти. И пусть душ, маска и сыворотки слегка спасают положение, с серостью кожи от двухдневного пребывания в четырех стенах и красными, заплаканными глазами, увы, сделать ничего не получается.

Знала бы, что Богдан все-таки по пути в Лас-Вегас заскочит домой, конечно, так бы себя не распустила. Но я была уверена, что он сразу отправится на взвешивание. И честно говоря, не особо понимаю теперь, с чего вдруг такая пертурбация планов, тем более, перед самым боем. У Дяди Сэми там не то, что припадок должен случиться, а апокалипсис.

У меня он самый, что ни на есть. Подготовиться к встрече с любимым мужчиной за двадцать минут, когда ты едва соскребаешь себя с кровати – задачка не то, что со звездочкой, а миссия из разряда невыполнимых. Однако, жизнь упрямо и решительно всеми способами делает из меня бойца. Осталось лишь остановиться на предпочтительном поле боя.

Но об этом я подумаю завтра.

А пока моя битва за минус хотя бы лет пять от моих потрепанных сорока приносит очередное поражение. Я успеваю только замазать синяки под глазами консилером, нанести тональный крем и накрасить ресницы, что картину совсем не улучшает, когда раздается трель звонка.

В халате с мокрой головой, но проклюнувшейся вдруг радостью от долгожданной встречи, мчусь, насколько это вообще возможно в моем состоянии, открывать дверь.

Стоит выпорхнуть за порог, как по-весеннему теплый воздух ударяет в лицо вместе с солнечный светом. После двухдневного царства тьмы он похож на лимонный сок, брызнувший случайно в глаза. Щурюсь, не успевая ничего рассмотреть, кроме ярко-оранжевого пятна, а в следующее мгновение меня отрывают от пола сильной рукой и начинают кружить.

Взвизгнув от неожиданности, цепляюсь за мускулистые плечи и зеркалю ослепительную, белозубую улыбку, а потом и вовсе заливаюсь смехом. Огонек восторга вспыхивает в груди, а голова кружится-кружится– кружится. За спиной что-то шуршит, судя по абрису, букет цветов. И это еще больше наполняет меня теплом, как и рычащий бубнеж на ухо.

– Ты совсем прозрачная стала. Опять ничего не ешь?

Богдан останавливается, занося меня в дом, а я, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, сглатываю тяжело и утыкаюсь носом ему в шею.

– Ем, – шепчу едва слышно.

– Я чувствую, – не скрывая скепсиса, аккуратно проходится он пальцами по моим ребрам, вызывая щекотку. Вновь захожусь смехом, извиваясь ужом, но услышав шорох оберточной бумаги, замираю, чтобы не помять букет, пришпиленный к моей спине.

Богдан позволяет мне соскользнуть вниз. Коснувшись голыми ступнями нагретого на солнце пола, провожу руками по крепкой шее и, подняв взгляд, заключаю гладковыбритое, осунувшееся лицо в ладони.

Устал мой мальчик, измотался, извелся весь, а ведь у него послезавтра бой… Как он будет?

– Привет, – заглядывая ему в глаза, выдыхаю в его красивые, четко-очерченные губы и касаюсь их нежным поцелуем, который Богдан тут же углубляет, проводя языком по линии моего рта, прося раскрыться для него.

Мята и выпитый недавно кофе разливаются на рецепторах горько-сладким фраппе. Впитываю его в себя, пью жадными глотками. До дна, до головокружения, слизывая и запоминая каждую капельку, зная уже сейчас, что воспоминания потом выломают мне все кости.

Мысль отзывается горькой усмешкой и непрошенными слезами, выедающими слизистую.

Приди в себя! – даю себе ментальных пощечин, но стоит почувствовать родной, терпкий аромат моего мужчины, окунуться в него с головой, как меня размазывает от накатившей волны того, что я держала все эти дни в себе.

Боль, страх, беззащитность перед лицом неизвестности и мое бессилие отчаянно рвутся наружу, ибо все во мне знает и кричит, где мое крепкое плечо, где опора, защита и приют.

И да, в них – таких молодых, но таких безумно упрямых, сильных, надежных руках, к которым я доверчиво льну и ничего не могу с собой поделать, сколько ни повторяю.

Нельзя, нельзя, нельзя.

– Боже, это что… – оторвав себя с горем пополам, цепляюсь взглядом за пылающий пожаром букет и тут же ахаю, прикрывая рот по классике всех реакций на сюрпризы. Вот только в этом изумлении нет ни грамма фальши, сплошной шок. – Только не говори, что ты заскочил в Элей, чтобы подарить их мне? – шепчу ошарашенно.

– Не буду, – улыбается уголком своих красивых губ этот невыносимый и вручает мне букет огоньков, глядя на которые, кончаются все слова. Горло перехватывает спазм, и каждая клеточка моего тщедушного, больного тела начинает дрожать, переполненная любовью и благодарностью к этому невозможному мужчине.

Смотрю на любимые цветы, который мне ни разу так никто и не сподобился подарить до него, и сгораю до пепла в этом медовом пожарище, расплывающемся у меня перед глазами.

– Дролик, ну ты чего? – нахмурившись, сетует Богдан. А я не могу ни звука выдавить, качаю головой и льну к нему всей собой, заходясь в слезах.

Мой любимый, единственный, самый лучший… Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю, если бы ты только знал…

– Детка, я… – пытается он что-то сказать, но я не хочу, чтобы передо мной оправдывался лучший из всех мужчин, тем более, за самый прекрасный подарок в моей жизни. Накрываю его рот рукой и покрываю мужественное лицо солеными поцелуями, выдавливая, наконец:

– Спасибо, они невероятны! Мне никто никогда их не дарил, ты первый.

– Быть твоим первым – приятно, – подмигнув, выдыхает Богдан в ладонь и пронзительно глядя мне в глаза, целует мой шрам, перечеркнувший еще в самом начале наших отношений все, что было до.

Втягиваю судорожно воздух и тону в темно-синем море его глаз. Между нами вспыхивает наш привычный огонь, разнося лаву по венам. Но, если во мне что и откликается – так это только влюбленное до беспамятства сердце. Оно хочет, жаждет своего мужчину – быть с ним одним целым, урвать напоследок кусочек его нежности, страсти, любви, снова почувствовать его вкус, запах, его всего, однако мое тело и менталка съеживаются в комок при мысли о близости.

Я и раньше-то не считала себя особо привлекательной на фоне его ровесниц и бывших девушек, а теперь и вовсе диагноз уничтожил меня, как женщину. Чувствую себя неполноценной, с изъяном, даже каким-то уродством, об которое не хочется Богдана «пачкать», но и отказать не могу, потому что хочу и не хочу одновременно – такая вот биполярка.

Поэтому, когда Богдан, прильнув вновь к моим губам, вторгается в рот своим языком, я лишь обнимаю его крепче, отвечая на поцелуй, и позволяю, подхватив меня на руки, унести на второй этаж.

41. Лариса

Букет отправляется на комод, а я – на так и не заправленную постель, ставшую свидетельницей моего отчаяния. Холод простыни колет кожу мурашками, но Богдан не позволяет мне остыть, накрывает своим мощным, горячим телом и целует, целует, целует за все дни, что мы провели вдали друг от друга.

Телефонные звонки в сложившихся обстоятельствах были довольно сухими и исключительно по делу: узнать, как прошел день, какие планы, как здоровье, как настроение. Поэтому я понимаю голод моего мальчика, тем более что до вылета не так много времени, а потом Богдан наверняка еще дней на пять застрянет в Лас Вегасе. Однако, сама настроиться не могу. Наслаждаюсь тем, что вот он рядом, молодой, настоящий, искренний, красивый, самый лучший и весь мой.

Надолго ли? Этот вопрос лишь подстегивает дышать им глубже, смаковать его вкус, впиваться сильнее в его плечи ногтями и любить, любить, любить. Но тело, как струна от мысли, что там – внутри тикающая бомба. Я думаю, о том, как Богдан войдет в меня, и спазм сводит уже не только горло, но и низ живота.

– Сколько у тебя есть времени? – спрашиваю дрожащим голосом, когда он распахивает полы моего халат.

– Не больше двадцати минут, – бросает Богдан и, жадно облизывая меня взглядом, завороженно шепчет бархатистой хрипотцой. – Клянусь, твоя грудь – это что-то на божественном. У меня мозг отъезжает, когда вижу…

Он обхватывает ее своими горячими, мозолистыми от штанги ладонями, грубовато мнет, после ласкает кончиками пальцев сжавшиеся соски, лижет их, сосет, покусывает, шепча что-то пошлое, а я с ироничным смешком думаю, что грудь – это все, что от меня, как от женщины, скоро останется. Есть чему порадоваться, однако.

Богдан спускается ниже, трется об мой живот щекой, затем кончиком носа, целует с улыбкой, отчего в горле застревает очередной острый ком.

Как бы мне хотелось зарыться в его темно-русые кудри и признаться, что жду от него ребенка. Но зачем ему эти переживания, эта боль и потери?

Поэтому все, что могу – остановить его, когда он явно намеревается вылизать меня. Это я, однозначно, не вывезу. После диагноза у меня чувство, будто все, что ниже пупка не мое, чужое. И мысль, что Богдан коснется этого языком вызывает у меня жуткое отторжение. С членом, конечно, тоже непросто, но не настолько.

Слишком глубоко нырнув в мрачные воды собственных переживаний, примерно на глубину, где уже не видно ни дна, ни здравого смысла, не сразу замечаю, что Богдан останавливается и больше не ласкает меня.

– Детка, ты опять за свое? – обнаружив, что я совершенно сухая, спрашивает он досадливо. – Если не хочешь – надо просто сказать и…

– Я хочу, – заверяю со всей горячностью и цепляюсь за широкие плечи, чтобы не отстранился.

– Снова обманываешь, – журит он меня и-таки делает попытку перекатиться на соседнюю половину кровати. – Мы же договорились.

– Но я правда хочу, – не позволяю ему сдвинуться, – это просто стресс на работе, за тебя переживаю и… Я… Ну, так бывает.

Тараторю нервно, сама уже не понимая своих желаний.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спрашивает Богдан вдруг со странной усмешкой, от которой внутри все холодеет, а по диафрагме стучит паника «хей, давно не виделись!».

– Нет. Пока, – смотрю наверняка испуганными глазищами, а потом добавляю нелепо. – В тумбочке есть смазка.

Несколько секунд Богдан даже не мигает, пока не взрывается веселым смехом.

– Дроля, ты – кадр, – вгоняет он меня в лютый стыд, пока трясется всем телом, уткнувшись мне в шею.

Впрочем, в моей ситуации старый-добрый кринж явно лучше правды.

– Ладно «пока» так «пока», – приподнявшись на локтях, улыбается Богдан. – А что там насчет смазки? Кто-то развлекался, пока «папочки» не было?

– А не… – пытаюсь оправдаться, что купила ее после секса на пляже, умалчивая, конечно, что вместе с тестами на беременность, но мне не позволяют.

– Ш-ш, детка, я же не в укор, – погладив меня по щеке, проводит Богдан большим пальцем по моим губам. – Думала обо мне, когда ласкала себя?

– Я всегда о тебе думаю, – признаюсь искренне, загипнотизированная его вожделеющим, голодным взглядом.

– Точно хочешь по-быстрому? Или…

– Хочу.

Он кивает и, перекатившись на край кровати, лезет в указанную тумбочку.

Какую ошибку совершила понимаю только, когда Богдан выдвигает ящик и наталкивается взглядом на свои фото разных годов поверх досье.

У него каменеют плечи, а у меня сердце ухает с обрыва.

– Это… – пытаюсь что-то сказать, пока он явно соображает, что к чему.

– Помолчи, – отрезает вмиг похолодевшим голосом, доставая фото, распечатки и папку.

Несколько долгих минут он быстро просматривает их. Бледный, напряженный, будто посаженный на цепь. А потом поднимается и, молча, надевает спортивный костюм, берет папку, и идет к двери.

– Богдан, – вскочив с кровати, зову надтреснуто, совершенно не понимая, что дальше и как быть. – Ты…

– Я молчу и тебе советую, если не хочешь услышать кучу дерьма, – отзывается он мертвенно-спокойным голосом, даже не поворачиваясь ко мне.

Так и расстаемся. Молча. Я, истекая болью и страхом, он – разочарованием и едва сдерживаемым гневом.

Первый час мечусь, как припадочная, не зная, что мне делать, как отменить эту катастрофу. Ведь мой мальчик теперь решит, что я что-то за его спиной проворачивала, улыбаясь ему в лицо. Это даже, если не вдаваться в детали, ощущается мерзко, а если вспомнить все наши разговоры по душам, секс, совместно проведенное время, и вовсе таким лицемерным душком отдает, что хочется рычать от бессилия и собственной безалаберности.

Боже, вот надо же было так проколоться! До сих пор не верю. И смешно, и хоть плач.

Что Богдан сейчас чувствует, даже боюсь представить. Ставлю себя на его место, и на душе не то, что кошки скребут, там стая волков завывает отчаянием.

Я не хочу, чтобы он думал, будто было двойное дно, фальшь, и я ко всему подходила с подозрением, говорила не то, что думала и не брала в расчет его нежелание обсуждать на данном этапе прошлое.

Как теперь докажешь, что все было по-настоящему, когда это досье в раз обесценило то, что между нами за эти месяцы проросло хиленьким ростком: доверие, заботу, нежность, искренность? Но тут же встречный вопрос – а надо ли доказывать?

В свете сложившихся обстоятельств разве это не лучший выход? Если так подумать, то по сути даже не придется ничего выдумывать, чтобы не узнал о диагнозе и не остался из жалости тянуть в очередной раз непосильную лямку.

В конце концов, зачем это молодому, успешному парню, перед которым весь мир и столько возможностей? Время только зря тратить, а время – самая дорогая валюта, я сейчас, как никто, это осознаю и не хочу, чтобы мой любимый человек платил втридорога за то, что даже даром не окупится.

Поэтому пусть. Пусть решит, что проверяла, пусть злится, негодует, пошлет меня к черту и вычеркнет из своей жизни – все лучше, чем будет недоумевать, с чего вдруг меня переклинило и в силу своего упрямства докопается до сути. А он докопается, не отпустит так просто.

Теперь же повод, чтобы расстаться более, чем весомый, а если еще посильнее надавить на больное, ужалить самолюбие, то вопросов и вовсе не останется, только обида и злость. Но злость в остатке – это неплохо, она хорошо мотивирует и подстегивает двигаться дальше. И мой мальчик будет. Оставит проблемную бабу в моем лице позади, и будет. Он сильный, целеустремленный, амбициозный, упрямый, настойчивый. У него вся жизнь впереди, он справится, преодолеет все невзгоды, как уже ни раз делал.

Вот только перед боем не ясно, как аукнется эта ситуация. Можно, конечно, понадеяться, что пойдет в плюс, да только это не какие-то местечковые соревнования, а бой за титул чемпиона мира и противник – действующий чемпион, который свой пояс не за красивые глаза получил.

На таком уровне важна каждая мелочь: от количества сна до выпитой капли воды, не говоря уж про психологическое состояние спортсмена. На одной дури и злости не выиграешь.

Кто бы что ни думал и какие ярлыки не вешал на спортсменов, а первоклассные – это особая каста людей, у которых скорость мышления – способность молниеносно обрабатывать информацию и принимать тактические решения в условиях жесткого лимита времени и колоссальных физических нагрузок, – даст фору ученым, не говоря уже про среднестатистических людей, но для этого, конечно, должна быть холодная голова, чтобы не ошибиться, ибо один промах может стоить потери всех титулов. Конечно, всегда есть возможность взять реванш, но это снова месяцы, а то и годы тренировочного процесса – снова огромная работа над собой и подорванным проигрышем настроем на победу. А уж для Богдана, проделавшего этот путь дважды, испортить все в шаге от мечты – серьезный удар, который я себе никогда не прощу. Поэтому мечусь в поиске хоть какого-то решения, но, как говорится, Аннушка уже разлила масло. Чертов дядя Сэми, будто в воду глядел!

Может позвонить ему, чтобы как-то стабилизировал ситуацию вместе с координаторами и психологами? – приходит вдруг мысль и, хотя она вызывает у меня зубной скрежет, и желание перекреститься от греха подальше, я не могу так просто от нее отмахнуться, речь ведь сейчас не обо мне и моем комфорте, а о мечте Богдана.

Однако, требуется порядка полутора часов нерешительности и ломки прежде, чем я пересиливаю себя и звоню мерзкой сволочи, чей телефон выучила наизусть за время нашего побега с Богданом на остров. Названивал тогда Ли Рой просто истерично, чем изрядно подпортил нам спонтанный отпуск. Само собой, я ни разу не ответила и теперь, похоже, ловила закономерный бумеранг.