Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

72. Лариса

Спустя месяц

– Господи, как он вообще сдержался?! Я бы убила этого урода прямо на месте! Ни хера вообще святого у людей! – возмущается Монастырская, размахивая бокалом с шампанским. Она нарезает круги по гостиной нашего с Богданом люкса в Caesars Palace уже полчаса с момента прилета в Вегас, не в силах успокоиться.

И я ее понимаю. Сама только-только утихомирила свою жажду крови после взвешивания и пресс-конференции, едва не вылившуюся в очередную потасовку. До сих пор ощущение, будто накрыло ушатом помоев. И пусть я прекрасно понимаю, что шоу должно продолжаться, но противник Богдана в очередной раз перешел все границы, когда после вопросов ведущего глумливо бросил:

– Говорят, твоя телка дышит на ладан. Готов отправиться вместе с ней в светлый путь?

Весь зал тогда застыл на мгновение в шоке, а потом со всех сторон раздался осуждающий гул и свист, я же, стоя за кулисами, забыла, как дышать, парализованная страхом, что Богдан вскипит и сорвет бой. В ту минуту меня мало волновало, что нес этот выродок, все, что имело значение – это реакция Богдана.

Не обращай внимания, не ведись, ты сильнее! – шептала я, словно мантру, гипнотизируя напряженным взглядом затылок моего мужчины, застывшего, словно зверь перед смертельным рывком.

– Только после того, как выбью из тебя дерьмо, хуеплет. Готовься! – выждав напряженную паузу, процедил мой чемпион с ледяным спокойствием, вызывая у меня гордую улыбку и вздох облегчения, ибо мне, как никому, было известно, чего стоило это спокойствие.

– Это ты готовься! – продолжал бравировать мексикашка, чуть ли не подпрыгивая на месте, чтобы не смотреть на Богдана из-под низа. Выглядело это комично, как и следующая провокация. – Я выебу тебя на сухую, сынок.

– Ты бы не палился так, а то мы подумаем, что ты не только пидор, но и педофил. Твой сын как вообще, в порядке? – отбил Богдан насмешливо, отчего с мексикашки моментально слетела спесь.

– Сука, ты – покойник! – кинулся он на Богдана, который с легкостью уклонился и еще отвесил зарвавшемуся ублюдку издевательского леща. Их быстро развели по разные стороны, но я все равно за эти пару секунд едва не откинулась от волнения.

– Ты мне за это ответишь, белый мальчик! – надрывал глотку мексикашка, продолжая кривляться, Богдан же, полностью взяв под контроль свои эмоции, только закатывал глаза.

– Все вы кучеряво пиздите перед тем, как я втыкаю вас мордой в канвас, – оставляя последнее слово за собой, закончил он треш-ток и пошел с натянутой улыбкой ко мне.

– Ты был великолепен, – улыбнулась в ответ, протягивая к нему дрожащие от пережитого стресса руки. Богдан, ничего не говоря, притянул меня к себе, и жадно поцеловал, оглаживая мою задницу с нескрываемой страстью и желанием. На нас вылупилась куча глаз, но я постаралась не обращать внимания, понимая, что моему мужчине сейчас нужна моя полная отдача, вовлеченность и поддержка. Это с виду он собранный и спокойный, а внутри пожарище. И я готова была его гасить, если придется, лишь бы только вернуть Богдану эмоциональное равновесие. Поэтому всем своим видом показываю, что меня ничуть не задевают слова какого-то клоуна, ведь я знаю, что он будет наказан.

– Я его прикончу, – пообещал мой чемпион.

– Конечно, любимый, иначе его прикончу я, – подмигнув, ласково провела я по его впалой щеке ладонью и нежно поцеловала.

– Тогда у него точно нет шансов, – улыбнулся мой мальчик уже спокойней, и я поняла, что со своей задачей справилась.

Позже он уехал на легкую тренировку и встречу с промоутером, а я с Денисом решила прогуляться по Вегасу, но репортеры испортили нам планы, поэтому пришлось засесть в номере, чтобы переждать бурю. Однако она только набирала обороты. Стоило нам с Богданом украсить обложку утренних газет, как меня начали атаковать звонками знакомые, журналисты и бог знает, кто еще. И хотя я была готова ко всеобщему ажиотажу и повышенному интересу к моей персоне, удовлетворять чье-либо любопытство мне пока не хотелось. Весь фокус моего внимания был направлен исключительно на предстоящий бой.

Надя прилетела за несколько часов до него, чтобы, прежде всего, поддержать мой первый официальный выход в «свет», и теперь критически осматривала подобранный вместе со стилистом наряд: черный полупрозрачный корсет на тонких бретелях с распускающимися на лифе объемными цветами. Оверсайз брюки с высокой посадкой, ниспадающие плавными складками. Длинные полупрозрачные перчатки, словно тень, обволакивающие руки до локтя и добавляющие образу театральной загадочности, а в завершении – массивные золотые серьги с шелковым платком и узкими, темными очками, скрывающими взгляд.

– Ну, что? – взволнованно кручусь, ожидая вердикта. Чем меньше времени остается до боя, тем больше меня начинает трусить.

Богдан с командой уже уехал готовиться, а мне с охраной предстояло приехать перед самым выходом, и это нервировало.

– Кинематографично: немного драмы, немного тайны и много уверенной, тихой роскоши, – наконец, резюмирует Надя и одобрительно кивает. – Однозначно, что-то новенькое на фоне всех этих шлюшьих платьев, в каких там обычно выходят. Ты выглядишь, как корона на его голове, а не просто хорошенький ротик, в который он сольет свою победную радость, так что выше голову и взгляд, как ты умеешь – обмораживающий. Но ротик обязательно красной помадой – королевам не чужды шлюшьи радости.

Надька подмигивает и отсалютовав, опрокидывает в себя остатки шампанского. Мы с визажистом и стилистом смеемся.

– Монастырская, ты нажралась! – запускаю в нее полотенце. Подруга разводит руками, а я завистливо вздыхаю. Сейчас бы сама с удовольствием накатила, но увы, приходится справляться собственными силами и вспоминать привычную маску, чтобы не грузить Богдана своим нервозом.

В Гранд Гарден-арену я приезжаю психологически собранная в сопровождении охраны, стаффа и подтатой Нади, Денису в связи с возрастными ограничениями пришлось остаться в номере и смотреть бой по телевизору, о чем он стенал еще загодя, но все равно приехал поддержать Богдана в Вегас, как и положено семье. Олька тоже в стороне не осталась и позвонила с пожеланиями удачи. Такая поддержка и принятие детьми моего выбора делали меня невероятно счастливой. Мне до сих пор не верилось, что они смогли поладить.

Стоит нам зайти в здание стадиона, Надя отправляется занять забронированное для нее место рядом с рингом, а меня проводят в личную раздевалку, где катмен под надзором представителя атлетической комиссии и секундантов Монтойи заканчивает тейпировать Богдана, сидящего на кушетке.

Я стою в углу, любуюсь моим, совершенно в эту минуту на себя непохожим, мужчиной. Жесткий, холодный взгляд, сурово поджатые губы, решительность в позе и минимум слов. От него фонит опасностью и чем-то таким хищно-первобытным, заставляющим все внутри взволнованно задрожать, особенно, когда нас оставляют наедине, и он устремляет на меня свой непроницаемый взгляд, оглядывая с остроносых кончиков туфель до макушки.

– Готов? – выдавливаю, чтобы хоть немного ослабить мгновенно вспыхнувшее, неконтролируемое притяжение.

– Конечно, – протягивает он ко мне забинтованную руку. Я подхожу вплотную и замираю между его широко-расставленных ног, заключая скуластое, худое лицо в ладони, а Богдан чеканит. – Я превращу его тупую морду в мясо.

Он смотрит мне в глаза, скользя тейпированными пальцами по моей спине, талии, бедрам, вызывая мурашки по коже.

– Не надо в мясо. Не хочу, чтобы ты марал руки об это дерьмо, – прошу тихо, но отнюдь не из милосердия к мексикашке, а чтобы Богдан в процессе не вошел в раж, и его не захлестнуло ненужными эмоциями, ибо эмоции – это неминуемые ошибки, а они нам сегодня ни к чему.

– А что хочешь? – спрашивает мой чемпион, продолжая прожигать меня насквозь загоревшимся, вожделеющим взглядом, от которого пробирает так, что колени подгибаются и просыпается что-то такое же опасное, дикое, вожделеющее.

– Хочу издевательски быстро, технично, с позорным нокаутом налегке, чтобы все поняли, что он тебе не то, что не соперник, а даже в подметки не годится, – шепчу проникновенно, на что Богдан понимающе усмехается.

– Принято, детка. А теперь поцелуй «папочку» на удачу.

– «Папочке» не нужна удача, он и так великолепен.

– Тогда тем более целуй.

Улыбнувшись, наклоняюсь, заставляя его слегка откинуться назад. Глаза в глаза, воздух становится густым, горячим. Опираюсь ладонями на обнаженные, загорелые плечи. Мои руки, упакованные в черный гипюр, смотрятся на них очень горячо, однако полюбоваться в волю не получается. Богдан нетерпеливо притягивает к себе за затылок, отчего я едва не теряю равновесие, и жадно впивается в мой рот, сразу же толкаясь в него языком, но я не теряюсь. Отвечаю с не меньшим голодом и страстью, и меня, будто пронзает током, кровь вскипает в венах, опаляя тело животным желанием.

Наверное, это адреналин, но у нас просто сносит крышу. Сама не понимаю, как оказываюсь верхом на Богдане вся зацелованная, задыхающаяся с размазанной по лицу и шее красной помадой. Неимоверным усилием воли останавливаемся, Богдан утыкается лицом мне в грудь и ощутимо сжимает мою задницу, заставляя прочувствовать, что я с ним сделала.

– Хочу тебя, – шепчет он хрипло.

– Получишь, когда победишь этого клоуна, – отзываюсь с дразнящей улыбкой. – Как тебе такая мотивация?

– Хуяция, – парирует он со смешком и, отвесив мне легкий шлепок, заставляет подняться. – Вставай, иначе я за себя не ручаюсь.

– Какой грозный, – чмокнув его напоследок, привожу нас в порядок, стирая следы помады.

В раздевалку заглядывает один из секундантов и говорит, что пора.

Богдан кивает, прося еще минуту.

73. Лариса

Встретившись с ним взглядом, без слов все понимаю, и заключаю в крепкие объятия, убежденно произнося:

– Все получится. Я верю в тебя. Верю в твою силу, талант, мастерство. И знаю, что ты способен преодолеть все! Когда выйдешь туда, помни, ты не один. Рядом я, весь мир. Сегодня этот ринг станет твоим, как и пояс. Просто иди и забери свое!

Богдан, кивнув, с непоколебимой решимостью зовет секундантов. Его облачают в перчатки с черным халатом, и он направляется к двери. Я же, втянув с шумом воздух и читая про себя молитву, следую за ним, вливаясь в огромную толпу причастных к его грядущему успеху: тренеров, врачей, ассистентов, друзей…

Мы проходим технический коридор. Ведущий объявляет наш выход, отчего у меня внутри все стягивает в огненный жгут. Друг Богдана – Хью, взяв в руки микрофон, начинает читать рэп, и двери на арену открываются.

Шум трибун превращается в тяжелый, гулкий океан голосов. Мы начинаем шествие, словно свита за своим королем. Я стараюсь сохранять невозмутимость, не смотреть на ошалевшие от азарта и жажды зрелища лица, скандирующие прозвище Богдана. Он же абсолютно сосредоточен и отрешен.

Никакого театра, никаких улыбок, только спокойная, уверенная поступь.

Камера выводит на большой экран над рингом его лицо, прикрытое капюшоном халата: неподвижное, почти каменное. Глаза смотрят вперед сквозь толпу, видя только ринг. Зал шумит, но кажется, что вокруг Богдана тишина. Он идёт так, словно каждая ступенька – это шаг на поле битвы, где всё уже решено.

Поднявшись на ринг, он медленно перелезает между канатами, на секунду замирает в центре, осматриваясь, как зверь, выпущенный из клетки. Капюшон халата спадает с его головы, обнажая напряженную челюсть и острый, холодный взгляд, полный темной энергии. Богдан слегка подпрыгивает, делает пару разминочных, молниеносных ударов, в этот момент становится ясно: это не просто спортсмен, это буря, которая сейчас обрушится на мексикашку.

Словно сомнамбула усаживаюсь на свое место у ринга, здороваюсь с друзьями Богдана, получаю от них море комплементов и даже перекидываюсь какими-то шутками, но все, будто сквозь какую-то дымку. Надя, поняв мое состояние, сжимает мою руку в своей, шепча, что все будет хорошо. Киваю ей благодарно и устремляю взгляд на ринг, где ведущий объявляет соперников. В воздухе повисает тяжелый гул ожидания, когда, наконец, раздается звонок, объявляющий первый раунд, и я перестаю дышать.

Богдан сразу же идет вперед. Никакой разведки, он буквально срезает ринг. Его голова двигается из стороны в сторону, как маятник. Джеб Монтойи рассекает воздух, у меня сердце ухает с огромной высоты, и я едва не подскакиваю на месте, но, к счастью, Богдан уклоняется и молниеносно бьет Монтойе в печень, отчего тот едва не падает. Снова удар в корпус. Ещё один. Их звук отзывается липкими мурашками у меня на коже. Монтойя пытается удержать дистанцию, но Богдан не дает ему спуску. Бьет снова. Точно, сильно наповал. В это мгновение он выглядит совершеннейшей машиной для убийства – агрессивный, сильный боец, которому не знакомо чувство страха. Он не теряет голову, будучи полностью сосредоточен, бьет на поражение четкими, профессиональными ударами, не расходуя энергию зря.

Не знаю, как это происходит, не успеваю отследить, но уклонившись от очередного джеба, Богдан выныривает, выбрасывая левый хук в челюсть, и у Монтойи вылетает капа с кровью и слюнями.

Зажмуриваюсь, а арена взрывается ревом и аплодисментами. В следующее мгновение обнаруживаю Монтойю лежащим абсолютно бесчувственным на ринге. Судья машет руками, объявляя конец боя и, мир бокса понимает, что на трон взошел новый чемпион. Люди вскакивают со своих мест, скандируя его имя, я же, зажав рот трясущейся ладонью, не могу сдержать слез облегчения и счастья.

Он смог! Он это сделал! Господи, мой мужчина только что стал чемпионом мира! Голова идет кругом от величия и грандиозности момента, я так горжусь, что не могу перестать плакать, когда судья вручает Богдану пояс WBC. Мой мальчик поднимает его над головой, поворачиваясь к публике, и арена снова взрывается ревом восторга, чествуя его талант, превосходство и силу.

Не знаю, как оказываюсь в ринге, как преодолеваю окружившую плотным кольцом толпу людей. Все как в тумане, кроме одной единственной мысли – к нему, мне нужно к нему. И он тоже озирается, принимая поздравления, пока не замечает меня и не притягивает к себе. Всхлипнув, заключаю его блестящее от вазелина и пота лицо, и с чувством целую, наплевав на камеры и фотографов, фиксирующих каждую улыбку, взгляд, момент.

– Поздравляю, мой чемпион! – шепчу, улыбаясь, глядя в горечавковые глаза, полыхающие огнем долгожданного триумфа. Богдан нежно трется кончиком носа об мой и поцеловав напоследок, отстраняется. Ему надевают пояс и передают микрофон. Я отхожу чуть дальше, чтобы не мешать, когда он будет произносить речь.

Богдан делает глубокий вздох, камеры фиксируют его лицо – смесь усталости и восторга. – Хотел бы сказать, что не могу поверить, – разносится его насмешливый голос над Гранд Гарден-ареной. – Но я так долго работал ради этого момента, что тысячу раз представлял себе эту сцену. Море крови, пота и слез привели меня сюда, так что все закономерно. Хочу поблагодарить моего тренера, мою команду за веру в меня. Этот пояс не только мой, он ваш тоже. Спасибо всем, кто поддерживал, кто ждал, вы – лучшие. Но главное, – он поворачивается ко мне и, смягчившись, с улыбкой произносит, – я хочу посвятить эту победу моей любимой женщине. Женщине, которая сейчас борется, которая не сдается и которая обязательно победит! Спасибо, что случилась со мной и подарила мне это сумасшедшее чувство, от которого у меня мозги просто напрочь отъезжают и вместе с тем, встают на место. Я люблю тебя, детка! Прости за балаган, но я не могу иначе, – он протягивает руку в сторону, и Хью вкладывает в нее узнаваемую ярко-красную ювелирную коробочку. Через пару секунд Богдан подходит ко мне, захлебывающейся слезами и опускается на колено, шепча. – Я хочу побеждать рядом с тобой. Ты выйдешь за меня?

Передо мной предстает кольцо с чистейшим бриллиантом в огранке кушон примерно в шестнадцать карат, если глазомер меня не подводит, и я окончательно теряю дар речи. Трясу головой, зажимая рот ладонью и плачу, глядя в любимые глаза.

– Дроля, это да или нет? – посмеивается мой мальчик, и я не выдерживаю.

– Да, конечно, да! – протягиваю дрожащую руку, позволяя надеть на себя кольцо, и падаю в солено-сладкий поцелуй, прячась от докучливых взглядов в самых надежных в моей жизни руках, в которых ничего больше не страшно. Мы жадно целуемся под аплодисменты и рев семнадцати тысяч человек, становящихся в это мгновение просто фоном, как и все на свете, кроме него – моего любимого, самого лучшего на свете мужчины, рядом с которым я больше не хочу просчитывать варианты, а хочу просто жить, наслаждаться каждым мгновением и тем, что судьба подарила мне такую возможность – любить и быть любимой, какой бы не был отмерен срок. Ведь счастье это не про что-то и когда – то, а про здесь и сейчас.

Поэтому без лишних думок в ту же ночь в ближайшей церквушке выхожу замуж за Богдана Красавина в окружении наших друзей, Дениса и новых знакомых, не видя смысла тратить время на подготовку и лишнюю суету, когда все уже есть: мы – счастливые, влюбленные, на кураже от победы, наши гости – пьяные и веселые, море развлечений на любой вкус, только и ждущих нашу компанию с распростертыми объятиями, и атмосфера неутихающего праздника в этом городе. Пожалуй, лучше свадьбу было бы сложно придумать для людей, которые просто хотят быть вместе и отметить свой официальный статус весело, без лишнего апломба в кругу дорогих людей.

Брачную ночь проводим в лимузине, пока колесим между клубами и казино. И этого, конечно же, мало. Богдан, не обращая ни на кого внимания, целует мои голые плечи, касается, гладит, ласкает меня всю, и я не сопротивляюсь ни его объятиям, ни откровенным поцелуям, ни прикосновениям. Напротив, сама их инициирую, потому что мне тоже мало.

Густо и сладко пахнет Городом Грехов, Богдан пьяно улыбается, шепчет какую-то чепуху, о том, какая я красивая, сексуальная и вся его… а я просто чувствую себя безгранично счастливой, принадлежа ему и точно зная, что этот мужчина – мой, исключительно мой.

И пусть я прекрасно осознаю, что еще буду путаться, ошибаться, сомневаться и, что мне еще будет ни раз больно, но страшно… страшно не будет никогда. Богдан об этом позаботится.

Эпилог

2010 год

Шесть утра. Лёгкий бриз ласково обдувает лицо и развевает мои подсохшие огненные локоны. Нежная, розовато-лососевая полоса рассвета медленно расползается по горизонту, играя золотистыми бликами на небольших волнах. Воздух наполнен соленым запахом моря и сладостью тропических цветов.

Я втягиваю его поглубже и расплываюсь в безотчетной улыбке просто от того, что у меня теперь есть возможность искупаться, когда захочу, прокатиться на доске и, черт возьми, пустить волосы по ветру, подставляя лицо солнечным лучам.

За четыре с половиной года в ремиссии жизнь не стала для меня само собой разумеющейся, и многое, если не все, воспринимается настоящим подарком, ибо я прекрасно осознаю, что смерть всегда дышит где-то рядом и, как на самом деле, хрупок мой мир.

Говорят, то, что нас не убивает – делает сильнее, меня же заставило полюбить жизнь. Я больше ее не боялась, жрала огромными, жадными ложками, открывая в себе так много неизведанного, красивого, сильного, смелого, порой, даже не веря, что когда-то была той женщиной, которую страшила собственная тень, если она выходила за те рамки, в которые я сама себя загнала.

Конечно, я не стала вдруг бунтаркой, не сделала ирокез и не ударилась в буддизм. Просто приняла жизнь со всем ее многообразием образов и форм, и никого не сужу, а главное – не сужу больше себя. Нет у меня ни времени, ни желания заниматься самокопанием, когда мир столь велик и дарит бесчисленное количество возможностей реализовать то, что заложено в человеке природой и жизненным опытом.

Направлять свою энергию, свой свет наружу больше, чем внутрь – такова теперь моя философия жизни, сделавшая меня наполненной, живой и по-настоящему счастливой, хотя, конечно, я не пренебрегаю минутами наедине с собой.

Иногда нужно заземлиться, услышать себя и просто побыть в тишине, в гармонии с собой и природой. Сегодня именно такое утро.

Смотрю, как пока еще робкие солнечные лучи скользят по пальмам, и так хорошо на душе. Вытянувшись на песке, позволяю солнцу согреть мое стройное, но налитое тело без торчащих, как раньше, отовсюду костей, хотя десять набранных килограмм дались мне отнюдь нелегко, как физически, так и психологически. Все-таки за долгие годы свыкаешься с тем, как выглядишь, даже, если отражение вызывает явные вопросики.

К счастью, когда муж буквально исходит на твое преображение слюной, не давая покоя ни ночью, ни днем, сомнения и дискомфорт быстро сходят на «нет».

Силовые тренировки и серфинг, о котором я так мечтала во время болезни, сделали меня физически крепче, выносливей и показали, что мое отнюдь не молодое тело способно еще на очень многое. Например, выносить в сорок три года и родить здорового карапуза в четыре килограмма, а потом вернуться на пик своей формы с плоским животом, задницей-орехом и желанием не останавливаться на достигнутом, проверяя возможности своего тела и воли.

Вообще это оказалось захватывающим – испытывать себя на прочность, открывать на что я вообще способна. Красота и сексуальность в этой битве скорее приятный бонус, чем самоцель. Куда интересней наблюдать, насколько и как можно реализовать то, что в тебе заложено.

Честно, результаты меня ошеломляют каждый раз. Оказывается, раньше я не использовала и трети своих ресурсов. Мысль, что так бы и померла в зародыше, не узнав, какой могла бы расцвести, приводит в ужас. А сколько таких, как я, недозревших, неоперившихся и не давших своим крыльям раскрыться?

Риторический вопрос. За годы существования нашего с девочками фонда, я повидала тысячи сломленных, искалеченных эмоционально женщин, не верящих ни во что в этой жизни, а главное – не верящих в себя. Они угасали очень быстро, всегда находя доводы «против», чем «за». Пример других женщин их не вдохновлял, скорее – угнетал.

Печально, но я прекрасно понимаю их позицию, поскольку сама прошла через нее, однако это не мешает мне до последнего бороться за этих женщин, надеясь, что они смогут отыскать в себе ту крошечную искру, что озарит их, задавленный страхами и неудачами, мир, как однажды отыскала в себе я, чем безмерно горжусь и по возможности стараюсь делиться даже, если некоторые считают, что в моем случае большие деньги и молодой муж решают. И да, конечно, во многом решают, но ни когда лежишь в позе эмбриона на кафельном полу в коконе своей боли, отчаяния и бессмысленности всего, что находится за пределами маленького, мрачного мирка, в котором варишься день ото дня.

Поморщившись, отгоняю от себя миазмы прошлого и решаю, что пора возвращаться на виллу. Скоро дети проснутся, надо успеть до того, как они залетят в спальню и разбудят нашего папу, прилетевшего ночью с боя.

Потянувшись напоследок, подхватываю доску и бегу до виллы. В доме, где с десяток людей обслуживающего персонала, плюс Денька со своей девушкой, приехавший на каникулы, гостящая Надька с мужем-миллиардером и две маленькие непоседы, непривычно тихо, за что я, собственно, и обожаю ранние подъемы. Спешу в спальню, перепрыгивая через ступеньки, и тихонько открыв дверь, обнаруживаю спящего, как всегда на животе, Богдана.

Обняв подушку, он тихонько сопит, капризно оттопырив пухлые губы, вызывая у меня улыбку. За годы совместной жизни мой муж заматерел, стал еще более мужественным, выдержанным, окончательно превратившись из мальчишки в мужчину. Но этот его рот, который он подарил обоим нашим детям… Ох! Не могу удержаться, наклоняюсь, мазнув влажными волосами по слегка припухшей, видимо, после пропущенного удара, щеке и чмокаю сочные губы. Богдан, скривившись, недовольно мычит и отворачивается в другую сторону, заставляя меня улыбнуться еще шире.

– Все-все, не мешаю, – заверяю шепотом и, поцеловав в шею, ухожу принять душ и подготовиться к новому дню. Он обещает быть насыщенным.

Мой ресторан разросся до сети, став одним из самых популярных в своем направлении, само собой, дела не просто пошли в гору, а понеслись туда ракетой, и я решила организовать на острове фермерское хозяйство, чтобы точно быть уверенной в качестве продуктов, поэтому забот по приезде сюда у меня более, чем хватает. Пока принимаю душ и занимаюсь своей бьюти-рутиной, набрасываю план на день, из спальни тем временем доносятся детские голоса. Что ж, покой нам только снится.

– Папочка, а тебе очень больно? – осторожно касаясь пальчиками синяка у Богдана под глазом, спрашивает дочь, улегшись у папы под боком.

– Немножко, дочунь, – улыбается он и целует пухлую ладошку, не забывая при этом придерживать играющего с его кудрями Марика, чтобы не свалился с кровати.

– Давай я тебе сейчас подую и все пройдет, – предлагает наша деятельная лисичка – копия своего папы, за исключением рыжеватых волос.

Она родилась в первый год моей ремиссии с помощью суррогатной матери. Это был странный опыт, наша связь с малышкой формировалась нестандартными путями, но от того отнюдь не становилась менее крепкая. Мы безумно хотели нашу девочку и рука об руку прошли все сложности, связанные с моральной стороной вопроса суррогатного материнства. Этот опыт еще сильнее сроднил нас, добавляя в отношения особую близость и взаимопонимание.

Рождение дочери раскрыло Богдана с такой удивительной стороны. Он просто расцвел. Я никогда не видела, чтобы мужчина так обожал своего ребенка. Он просто растворялся в отцовстве и дарил столько нежности, внимания и любви нашей крошке, что у меня слезы наворачивались на глаза, видя, с каким трепетом он сюсюкается с Вероничкой, названной в честь прабабушки.

Само собой, не родить этому мужчине сына я не могла, причем сделать это самой стало для меня принципиально важным. Я очень хотела, чтобы у нас был весь этот «пузатенький» опыт на двоих. Богдан моего желания не разделял и был категорически против естественной беременности. Как и все люди, он стереотипно считал, что в моем случае – это верная смерть. Ни заверения врачей, ни куча статей и примеров не могли убедить его, что болезнь возвращается вовсе не из-за беременности, а просто так совпадает. Доходило до ссор с обещанием развода, если я только посмею провернуть что-то за его спиной.

К счастью, женщине не нужно проворачивать что-то за спиной своего мужчины, чтобы убедить его в чем-то. Правда, радовалась я недолго, стоило забеременеть, как Богдан задушил меня гиперопекой. Я вешалась от его тревожности, заботы и контроля всего и вся. «Тебе нельзя» стало слоганом моей беременности, однако, несмотря на то, что дался мне наш сын нелегко, как морально, так и физически, я ни за что не отказалась бы от возможности родить его самой. Восторг Богдана, когда Марик начал пинаться, его нежность и дурашливые разговоры с моим животом стоили всех мучений.

Улыбнувшись воспоминаниям, едва сдерживаю слезы умиления, глядя, как дочь начинает деловито обдувать лицо Богдана, выпятив пухлые губки. Марик тоже заинтригованно замирает и, хлопая длинющими ресницами, с любопытством следит за сестрой, а потом начинает за ней повторять, обдавая отца фонтаном слюней.

Богдан, скривившись, смеется, Марик вторит ему, радостно махая ручками.

– Доброе утро, папуля, умылся? – бросаю насмешливо, нарушая их идиллию.

– Ма-ма, – сразу же тянется ко мне Марик с щербатой улыбкой, в которую я его чмокаю. Вероничка тоже не заставляет себя ждать и обезьянкой виснет на мне, тараторя, что выучила новое движение и ей срочно надо его показать.

– Конечно, показывай, дочур, – отзываюсь с нежной улыбкой, приглаживая ее лохматые волосы, тем временем Богдан притягивает меня к себе, укладывая под бок.

Дочь убегает зачем-то в свою комнату, а сын начинает с энтузиазмом гулить, пуская слюни и хлопая ручками отцу по груди.

– Опять проснулась на рассвете? – уже привыкший к тому, что отцовство – это, как минимум, быть по уши в слюнях, никак не реагирует Богдан на приколдэсы сына, просто нежно стирает слюни с его щечек и целует меня в макушку.

– Не опять, а снова, – отзываюсь с улыбкой, глядя на его маленькую копию.

– И где ты столько энергии берешь, – качает он головой и невольно морщиться от боли.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю обеспокоенно. Вчерашняя победа далась ему непросто.

– Да пойдет, разок пропустил – ничего страшного.

Я бы, конечно, поспорила, но что толку? Хотя все равно не могу не высказать уже привычное:

– Не понимаю, зачем это надо?! У тебя такой успех в инвестиционном бизнесе…

– Это баловство, – как всегда отмахивается Богдан, вызывая у меня ироничный смешок.

Нормальное такое баловство на миллиард долларов.

Начав изучать рынок инвестиций, Богдан быстро там освоился и влился, как родной. Его феноменальному чутью на выгодные проекты и везению поражались абсолютно все. В прошлом году он стал долларовым миллиардером и вроде бы можно было уже завязать с боксом, но нет, Богдан открывал боксерские клубы, школы, развивал свой бренд, тренировался и продолжал каждый год доказывать, кто папа в профессиональном боксе.

– Что ты хочешь? Это дело моей жизни. Я, конечно, могу почивать на лаврах, но зачем, когда я на пике формы? К тому же весь этот бизнес – такая нудная шляпотень. Да, сына? – он щипает Марика за щечку, отчего наш малыш расплывается в счастливой улыбке и начинает быстро лопотать что-то, явно соглашаясь со своим отцом.

– Я просто не хочу тебя таким видеть, – обвожу взглядом гематому и вздыхаю тяжело, прекрасно понимая, что биться в эти двери бессмысленно.

– А это потому, что ты со мной не поехала, – переводит Богдан разговор в шутку.

– Ну точно, я же твоя «кроличья лапка», – закатываю глаза, поворачиваясь к нему лицом.

– Ты мое – все, дроля, – ловя мой взгляд, шепчет он проникновенно и касается губами кончика моего носа, заставляя все внутри сжаться от сладкой боли и нежности. Целую его в ответ, но Марик тут же подается к нам, чтобы его тоже не обделили. Со смехом чмокаем сына в щечки и болтаем о всякой ерунде.

– Кстати, сегодня прилетит Оля, – вспоминаю, поднимаюсь с кровати. – И не одна.

Богдан хмыкает, поднимая хохочущего сына на вытянутых руках, изображая самолет, и насмешливо изрекает:

– Ну, беда вообще редко приходит одна.

Я с улыбкой осуждающе цокаю, хотя их по-дружески язвительные подколы с Олей стали уже нормой.

– Кажется у нее там все серьезно, – бросаю по пути в гардеробную.

– Напомни, какое это «серьезно» по счету? – даже не видя, знаю, что Богдан закатил глаза. Вот только это не пренебрежение, а напротив – беспокойство. Олькина личная жизнь нас всех слегка беспокоила, но мы не знали, чем тут можно помочь.