Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Поцелованный огнём
Полина Раевская

1. Лариса

Почему-то я была уверена, что это еще не конец, что Красавин, как всегда, остынет, позвонит, приедет, и у нас будет возможность, если не отмотать назад, то хотя бы поговорить нормально.

Но шли дни, а от Богдана не было ни сообщения, ни намека на желание продолжать что-либо. И это… удивило, задело, а после подкосило.

Оказывается, я не ожидала. Хорохорилась, конечно, бравировала, играла в невозмутимость и непробиваемость, а на деле абсолютно не была готова к такому повороту событий.

Когда паника, охватившая меня, стоило осознать свои чувства к Красавину, отступила, и я осталась один на один с последствиями своих страхов, будто шоры спали.

Что я наделала? Зачем? Все ведь действительно было хорошо. Но, видимо, в том и проблема: когда у человека хорошо, он непроизвольно начинает искать, где у него плохо. Он же создан выживать и бороться, а когда не надо бороться – это непорядок и беспокойство. Такое, понимаешь ли, эхо естественного отбора. Ну, или просто я – дура трусливая.

Признать это не то, чтобы сложно, но к принятию всегда приходишь не сразу. Сначала продолжаешь ерепениться, отрицать, мол, ну и ладно, и даже хорошо, все равно ничего бы не получилось.

Гонишь его, гонишь из мыслей, а в сердце-то он уже давно прижился, и ты только и делаешь, что телефон из рук не выпускаешь, боясь пропустить сообщение. И так раз, два, неделю, пока не приходит злость, полная сарказма и яда.

Вот, значит, как ты меня любишь?! Хороша же любовь – слиться после одного отказа!

Пусть это в корне несправедливо, неверно, но так хоть немного… хотела бы сказать, легче, увы, нет. Просто не рвет так сильно на куски и то лишь до поры – до времени. Ведь однажды снисходит принятие и все…

Не остается ни злости, ни бравады, ни страха, одна лишь любовь и понимание, что у всего есть предел. У терпения тоже. И я не имею никакого права обвинять Богдана в чем-либо. Он не виноват, что мой страх оказаться не такой особенной для него, на протяжении наших отношений только и делал, что заталкивал в дальний угол его отношение и обесценивал поступки. Пока Богдан говорил мне всеми способами о своих чувствах, об их серьезности, я сама – только о своих сомнениях. Сомнениях в себе, в наших отношениях, да во всем. Так какого черта теперь плачу, предъявляю претензии, иронизирую?

Ах, не стал бороться, слился, любит не по Шекспировским канонам, а сама? Люблю, борюсь?

Только, если против самой себя. Вопрос «ради чего?» нет-нет, да возникает, глядя на детей.

По окончанию рождественских праздников они возвращаются в свою привычную, насыщенную друзьями, увлечениями, учебой жизнь, и я становлюсь в ней предметом домашнего обихода, про который вспоминают исключительно, когда он понадобится. Обид это не вызывает, но вот тоску и тот самый вопрос – очень даже.

Нет, я безусловно рада, что у моих детей все хорошо и спокойно, к тому и были все мои стремления, но будучи одна за ужином в огромном, пустом доме, невольно начинаешь думать, как все могло бы быть…

Впрочем, думаешь постоянно: читаешь новости, засыпаешь, глядя на совместные фото, с комом в горле прокручивая в голове каждый момент, когда были счастливы вместе, ищешь своего мальчика в каждом мужчине, ходишь в те рестораны, которые он любит, проезжаешь мимо его клуба, лишь бы только краем глаза, на секундочку увидеть, но, видимо, те крохи удачи, что у меня были, Богдан забрал вместе с собой, оставив лишь горечь и неизбывную тоску.

Тоску по его бархатному голосу, хвойно-цитрусовому запаху, горячим прикосновениям, по его задорной, мальчишеской улыбке, заливистому, громкому смеху и теплому, лучистому взгляду, от которого все внутри цвело и пело.

На фото в светской хронике с прошедшего благотворительного вечера он серьезен, хмур, отчужден, под ручку, видимо, с той самой, упомянутой «защеканкой», и все во мне не просто противится, оно собственнически рычит, параллельно скандируя «дура, дура, дура!».

Какое-то время я не оставляю попыток забыть Красавина. Работаю, как сумасшедшая, тренируюсь, затеваю даже небольшой ремонт в доме, а потом смотрю на себя измочаленную в зеркало и признаю, что внутренний голос скандировал не зря.

Как? Ну, как можно такого мужчину забыть? Как его разлюбить и допустить мысль, что все истлеет и придет кто-то другой, подходящий? Будто кто-то мог быть ему ровней.

Да ко мне в жизни никто, ни разу не относился с такой заботой, нежностью и пониманием. Это не заменишь, не вытравишь и не сотрешь. Впрочем, я перестала пытаться, просто плыла по реке тоски, скучала до исступления и любила, любила, любила, понимая, что не могу без Богдана. Не дышу, не чувствую вкусов, не различаю дней.

Но были и несомненные плюсы: любовь к нему делала меня чуточку смелее и решительнее. Так, наконец, случился откровенный разговор с Анри о том, что у меня уже есть любимый мужчина, и открыта я исключительно для дружеских отношений, которые мне очень бы хотелось сохранить с Патэ.

Честно, я была готова к самому худшему исходу событий, но Анри приятно удивил, заявив, что рад, что я решилась сказать правду, ибо наблюдать за моими попытками усидеть на двух стульях, ему было крайне неприятно и только по этой причине он обдумывал дальнейшую судьбу нашего сотрудничества, поскольку неконкретные, юлящие люди – так себе бизнес-партнеры.

Сказать, что я испытывала неловкость во время этого разговора – не сказать ничего, но его итог будто снял с моих плеч огромный груз и, оказалось, что общаться с Анри Патэ действительно приятно, когда все точки расставлены над «ё». Решив окончательно закрепить наши отношения в статусе «дружба», я пригласила Анри на свой день рождения и, получив его согласие, впервые за много дней ехала домой с легким сердцем. Правда, мое приподнятое настроение продлилось недолго, ибо необходимость сделать главный «первый шаг» давила так сильно, что я не могла ни спать, ни есть. Впрочем, меня и без того подташнивало периодически, хоть за всеми переживаниями я все время отмахивалась от этого тревожного звоночка.

Все, что волновало сейчас – это бурлящий котел противоречий моего разума и сердца. Я отчаянно искала компромиссы, чтобы никто не пострадал, и ведь находила, отчего внутри все начинало трепетать надеждой. Вот только прийти с опущенной головой и просить прощения… Я не знала, как, поскольку никогда не была той, что виновата, а теперь не находила слов, ибо все они по-прежнему с оговорками. Да и тараканы все еще сжирали добрую долю моих бабочек.

Что, если уже поздно? Что, если уже не надо? Что, если это все-таки ошибка?

И еще миллионы «что если?». Мне малодушно хотелось зарыть голову в песок, и будь, что будет в надежде, что Богдан сам не выдержит-таки и придет, но в то же время я понимала, что не могу снова ломать его гордость, ибо, как никто знаю, вместе с ней ломается все то, вдохновленное любимым человеком и ему посвященное, пока однажды не превратится в ненависть, а это последнее, чего бы я хотела в наших отношениях.

И пусть мне страшно до безумия, но я еду в питомник, выбираю самого миленького, гипоаллергенного Йоркширского терьера и решаю, что дам себе еще немного времени, а после поеду и подарю Богдану. Он же хотел собаку…

Глупо, конечно, но вряд ли из нашей ситуации есть какие-то удачные для моей гордости выходы. Да и какая гордость, если без него свет не мил?

Словно в ответ на все мои сомнения, Денис приезжает из школы взбудораженный и с горящими радостным блеском глазами.

– Мам, представляешь, мне звонил тренер и сказал, что я могу вернуться к тренировкам?! – объявляет он и, протараторив, что сейчас быстро соберется и поедет, убегает к себе в комнату.

У меня же внутри все переворачивается вверх дном, сердце колотится, как оголтелое, а на губах расцветает такая же, как у сына до сумасшествия радостная улыбка.

Не забыл мой мальчик, решил проблему. Что это, если не знак?

Кое-как дождавшись позднего вечера и, когда сын, вернувшись с тренировки, отправится спать, еду в питомник, забираю щенка и мчусь к Красавину домой, вцепившись трясущимися руками в руль.

То, что Богдан может быть, где угодно, как-то приходит на ум запоздало, но заметив вереницу дорогих машин, выстроившихся на улице и грохочущую из дома музыку, понимаю, я тут со своим подарком ни к месту, но, если не решусь сейчас, не решусь уже никогда. С этой мыслью выхожу из машины.

2. Лариса

Сделав несколько неуверенных шагов на автомате, замираю и, покачав головой, едва не начинаю смеяться.

Господи, я, похоже, окончательно рехнулась! Что делаю?

Там ведь наверняка толпа ребят из боксерского клуба. Не хватало еще, чтобы снова какие-то слухи поползли. Да и вообще… Что я забыла на вечеринке, на которую меня никто не приглашал? Я там никого не знаю, а Богдану сейчас точно не до моих излияний и странных подарков.

Представив себя, пробирающуюся сквозь пьяную, танцующую толпу с щенком на руках, хочется съежиться. Выглядит это все максимально неловко и глупо.

Нет, лучше я как-нибудь потом.

Ставлю корзинку со спящей малышкой обратно на заднее сидение, но как только захлопываю дверь и оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с идущим впереди толпы знакомым, чернокожим парнем, которого часто видела в компании Богдана.

– О, мамочка Ло, ты тоже здесь! – кричит он радостно на всю улицу, пьяно размахивая бутылкой шампанского.

Я краснею от недоумения, возмущения и еще кучи накативших разом эмоций, обескураженно открываю рот, сама не зная, что хочу сказать. К счастью, никто от меня никаких ответов не ждет.

Толпа молодежи просто подходит, окружает, и какие-то девочки в коротеньких шортиках, подчеркивающих их упругие, накаченные попки-полочкой под задорное «Айда с нами тусить!», приобняв меня, дезориентированную и ни черта не понимающую, ведут в эпицентр веселья.

Я бы воспротивилась, если бы не пыталась лихорадочно понять, что значит это развязное «мамочка Ло».

Обо мне известно друзьям Красавина? И в каком ключе, интересно? Что, если все не так, как мне казалось? Мало ли какие приколы у молодежи…

Прежде, чем меня начало заносить, мы подходим к охране, и друг Богдана объявляет:

– Братан, пропускай. Лучшие девочки для нашего чемпиона. Зацени булки!

Темнокожий с размаху отвешивает стоящей рядом шатенке шлепок, отчего она, взвизгнув, хохочет, а после по команде крутится вокруг своей оси, кокетливо демонстрируя себя, словно вещь на витрине. Охранник закатывает глаза и дает отмашку, чтобы проходили. Девочки, смеясь, гуськом устремляются на территорию дома, у меня же глаза лезут на лоб.

Я не ханжа, и прекрасно знаю, как развлекаются богатые мужики, но меня всегда поражают девочки, с энтузиазмом готовые стать куском мяса на их празднике жизни.

Не представляю, как у девчонок получается с легкомысленной улыбкой принимать к себе такое отношение. Я бы точно не смогла. И не потому, что особенная, просто у меня такой брони нет, да и легкости тоже. От того, пожалуй, и все мои проблемы.

Охрана, узнав меня, как-то подозрительно переглядывается, но, невербально посовещавшись, делает приглашающий жест рукой. У меня же все внутри начинает дрожать. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что я увижу, войдя на территорию дома, но давать заднюю уже как-то… неудобно, хоть и безумно хочется.

«Неудобно на потолке спать!» – язвит внутренний голос, пока я сомнамбулой вплываю в это царство полуголых, молодых тел, накаченных кто чем и предающихся тут и там разврату.

Все, что я ожидала от новогодней вечеринки получаю здесь с лихвой, чувствуя себя не просто лишней, а будто с другой планеты. Даже молодой меня с трудом можно было бы представить на подобном сборище, ибо это самая настоящая вакханалия.

Не в силах удержаться, брезгливо морщусь, глядя, как молоденькая блондинка раз за разом на потеху толпе выпрыгивает из бассейна, оперевшись ладонями о бортик, пытаясь ртом поймать зажатую между пальцами ног какого-то придурка купюру, пока ее обнаженную, подпрыгивающую при каждом рывке грудь поливают пивом, попадая параллельно в рот, в глаза, в нос девушке, отчего она закашливается и, само собой, остается ни с чем, падая обратно в бассейн под хохот следящих за этим глумлением идиотов.

Не знаю, наверное, я все-таки ханжа. Девушка уже через минуту заливисто хохочет со всеми и продолжает игру, а меня передергивает от омерзения.

От мысли, что вот это вполне себе норма жизни мужчины, которому я приехала признаваться в чувствах, хочется обхватить себя за плечи и бежать.

Я понимаю, что Богдан не в ответе за других людей, и звездный статус обязывает к подобным гульбищам, но мне сейчас так некомфортно, противно и страшно, что об адекватности суждений вряд ли приходится говорить.

Я боюсь того, что могу увидеть, боюсь разочарования, боюсь боли и, что вся моя с небывалым трудом обретенная решимость окажется напрасной, и мне вновь придется собирать себя по кусочкам, пряча под броню неприступности, выращивая свой хитин на слезах и горечи.

Надо уйти! – требует разумная часть, но есть еще та – чисто женская, которая не успокоится, пока не убедится…

В чем? Хороший вопрос.

За ответом на него захожу в дом с грохочущим в такт долбящей по ушам «электронике» сердцем и теряюсь. Ощущение, будто я здесь впервые: все мигает, гудит, танцует. У меня рябит в глазах от, словно идущих волнами стен, от стробоскопов и сверкающих, блестящих топов, украшений, лиц…

Столько народу, и все такие молодые, красивые. Танцуют, подпевают, хлопают диджею, целуются то с одними, то с другими, откровенно друг о друга трутся и явно кайфуют от этой жизни, от себя, от всего происходящего, а может, просто от того, что в их крови.

Меня мутит. От них или от понимания того, насколько я далека от всего этого, насколько не вписываюсь и никогда не впишусь – понятия не имею. Мне просто плохо. Вспоминаю свой танец на столе, и становится смешно. Куда мне до всех этих развязных девочек в едва прикрывающих сочные жопки юбках? Что я могу предложить, чего нет у этих ничем не обремененных красоток? Я язвительная, трусливая, злая, эгоистичная, что из этого во мне можно любить? Да и любит ли? Может, просто показалось?

На волне этих, придавливающих к истоптанному паркету, мыслей разворачиваюсь, чтобы все-таки уйти, но тут взгляд цепляется за уже впечатанный в подкорку силуэт, и мир схлопывается.

Все внутри меня ухает с огромной высоты, и я забываю, как дышать.

Смотрю на Богдана: такого сексуального, немного растрепанного от танцев, в этой простой, хлопковой белой майке, оттеняющей его золотистую, идеальную кожу и подчеркивающую спортивный, накаченный торс, широкие, мускулистые плечи, сильные, рельефные предплечья, мощные трапеции, грудные мышцы…

Я смотрю, как он раскованно и грациозно двигается под музыку и, пытаюсь сглотнуть подступивший, острый ком. Ибо мой мальчик по-прежнему выглядит, как лучшее, что случилось в моей жизни. И пусть вокруг него вьются, всячески изгаляясь и потираясь размалеванные, полуголые девки, он, закрыв глаза, не обращает на них совершенно никакого внимания, танцуя сам по себе, и от этого, по горящему, измученному сердцу бегут прохладные ручейки облегчения, а на губах расцветает улыбка.

Мой любимый, невероятный, самый лучший на свете мужчина, как всегда, не разочаровал.

Я любуюсь им, съедаю жадным, жаждущим взглядом, забывая обо всем: о людях вокруг, о своей тошноте, сомнениях, о наших проблемах и разногласиях, о том, что нужно будет что-то сказать, как-то извиниться, признать, что была не права… Все отходит на второй план.

В это мгновение есть только он – мой любимый мальчик, и захлестывающие меня с головой, чувства к нему. Жаркие, безудержные, лезущие наружу, будто дрожжевое тесто из накаленной докрасна кастрюли.

Мне хочется, плюнув на все, броситься Богдану на шею и целовать, целовать, целовать, жадно втягивая запах его кожи и шепча всякие глупости вперемежку со словами любви.

Наверное, я бы так и сделала, опьяненная радостью встречи, но, словно черт из табакерки вновь появляется этот чернокожий коротышка и, толкнув Богдана в бок, указывает на меня.

Падаю в грозовую синеву, как в пропасть без страховки и ловлю дежавю. Только вместо игривой ухмылки и вызова во взгляде, окаменевшее в миг выражение лица и сурово поджавшиеся губы.

Сглатываю тяжело, по телу пробегает озноб непонимания и паники. Особенно, когда Богдан, никак более не отреагировав, на мое присутствие, достаёт спрятанную за ухом сигарету и, зажав губами, разворачивается и уходит куда-то вглубь дома. Я же стою посреди танцующего моря людей и не знаю, как это понимать.

Что это вообще значит? Следуй за мной или иди на хер?

3. Лариса

У гаража с красавинским автопарком из семи премиальных машин музыка долбит не так сильно, но лучше бы долбила, ибо это удушливое, нарочитое молчание выкручивает все нервы.

Богдан, прислонившись спиной к подъемным, гаражным воротам курит взатяг и, прожигая нечитаемым взглядом, явно не собирается облегчать мне задачу.

Наверное, надо было все же пойти «на хер», а не стоять сейчас, словно провинившаяся школьница и не находить слов. Точнее, находить их так много, что все они застревают где-то в горле острым комом, сдавленные, будто удавкой, исходящим от Богдана холодом.

Я пытаюсь собраться с силами и мыслями, пытаюсь успокоить дребезжащий пульс, побороть гипервентиляцию, от которой перед глазами все слегка плывет, но в итоге дышу еще чаще и ни на чем не могу сконцентрироваться. Заламываю невротично похолодевшие пальцы, открываю рот, чтобы выдавить что-то неловкое, но взорвавшийся неподалеку хохот сбивает, будто кегли хаусболлом, остатки моей решимости. Прикусив нижнюю губу, отвожу взгляд и усмехаюсь. Такая нелепость.

– Ну? Долго еще чалиться будем? Учти, я добью и сваливаю, – не выдержав-таки, бросает Богдан раздраженно, словно я его жутко утомила, отчего внутри все съеживается и потихонечку заползает в самый дальний уголок. Красавин же тяжело вздыхает и спрашивает. – Зачем приехала?

Вспомогательный вопрос звучит не помощью, а претензией, и пусть я прекрасно понимаю, что этот налет пренебрежения и язвительности вынужденный, чтобы прикрывать рану, которую я оставила своим «молчанием», мне все равно не легче, поэтому от волнения начинаю издалека:

– Поблагодарить… за сына.

У Красавина приподнимается бровь, а губы кривятся в злой усмешке.

– Сообщения писать не пробовала?

Резонное замечание. На которое мне в очередной раз нечего ответить. Вообще моя готовность к этому разговору оставляет желать лучшего.

Когда Денис сказал, что вопрос с клубом улажен, я и подумать не могла, что меня ждет такой прием. Мне самонадеянно казалось, что достаточно будет просто приехать, а там Богдан, как всегда, все возьмет в свои руки.

Знаю, звучит ужасно эгоистично, но дело не в гордости или самолюбии, просто я привыкла позволять партнеру вести в отношениях, и не умею иначе. Не умею проявлять инициативу, просить прощение, говорить о чувствах. Никому они раньше не были интересны, а теперь никто не собирался облегчать мне задачу и делать скидку в честь первой «покупки». Поэтому тяжело сглатываю, пытаясь за хищным прищуром разглядеть отголосок хоть какого-то теплого чувства.

Пусто, надо учиться делать первые шаги босиком по острому льду. Само собой, они выходят неуклюжими, неровными, ломаными.

– Хотела лично… – произношу едва слышно, потупив взгляд.

– Лично? Чтобы что? – тянет Богдан насмешливо и тут же припечатывает издевательски– похабно. – Встать на колени и взять в рот? Или что входит в личную благодарность?

Кровь с размаху бьет пощечинами, я вскидываю голову и напарываюсь на глумливую усмешку на любимых губах. Перед глазами тут же встает мерзкое лицо того дальнобойщика из девяностых, и меня передергивает от мысли, что и Красавин туда же. Невольно думаешь, то ли у мужиков одна прошивка на всех – низводить любой вопрос до своего дражайшего члена, – то ли мне просто везет на придурков.

– Не смей так со мной разговаривать! – цежу сдавленно, прожигая Богдана полным негодования взглядом.

– Не нравится – выход там, я тебя не держу, – возвращают мне грубо мои же собственные слова двухнедельной давности.

Наверное, это справедливо, и я заслужила, но в моем расшатанном состоянии полнейшей уязвимости, отнестись с пониманием – выше моих сил. Смотрю в красивое, фальшиво – безразличное лицо, и горло перехватывает острой удавкой, хоть и знаю, что Богдану отнюдь не все равно.

Но именно это и цепляет, пугая до озноба. Та горящая огнем решимость на дне горечавковых глаз, она не оставляет ни единого шанса. Только щемящую боль и сожаление, пекущее глаза, заставляющее развернуться и уйти до того, как позорно дам слезам волю.

– И все? Благодарность закончилась? – несется мне вдогонку колкий смешок. – Разок задели и побежала, трусливо поджав хвост?

– А что я должна делать? Выслушивать грязь? – круто развернувшись, парирую яростно, чем вывожу– таки Красавина из себя.

– Ничего! – выплевывает он, скривившись от гнева. – Не делай ничего, как ты и привыкла.

Он отбрасывает окурок и надвигается на меня, будто цунами, преодолевая расстояние в три стремительных шага, и меня сносит нескрываемым презрением во взгляде, задевая за живое.

– Я приехала к тебе, сама! – повышаю голос в попытке то ли оправдаться, то ли достучаться, ибо он, как никто, должен понимать, насколько это тяжело для меня. Но Красавин больше не собирался быть понимающим.

– Охуеть – одолжение! Красную дорожку выкатить? Или что? Что тебе от меня надо? – чеканит он в бешенстве, угрожающе нависнув надо мной, обдавая амбре из алкоголя, парфюма и сигаретного дыма. – Потрахаться захотелось? Ну, так найди себе пердуна по возрасту, тебе же это, пиздец, как важно. Или что, член помоложе все-таки вкуснее?

– Не опошляй. Я понимаю, что обидела тебя…

– Ты меня не обидела, дроля. Ты меня заебала! Какого черта ты приперлась? Ты же в последнюю встречу так распиналась: затирала про то, что нам никак и ни за что. Несла всю эту херню про своих детей, про мою медийность, про то, что люди скажут, а теперь стоишь тут – глазки в пол, мнешься, как долбанная ромашка. Что изменилось? Дети твои выросли, род человеческий вымер или с чего ты вдруг такая смелая нарисовалась?

Мне нечем крыть. Только стоять ромашкой, которой безжалостно обрывают лепестки, даже не спрашивая «любит или не любит».

– Ни с чего. Просто…

– Что «просто»? Не бывает у тебя «просто», только с какой-нибудь припиздью! Ну так давай, жги или свали уже и не порть мне вечеринку. Я и так просрал из-за тебя несколько месяцев своей жизни.

Это пренебрежение отдается уже не просто болью, а выбивающим дух, унизительным ударом под дых, задевающим за пока еще живое, но уже изрядно раненное.

– Вот как... – кривлю губы в привычном оскале, наскоро прикрывая то уязвимое и скрытое ото всех, которое впервые за много лет робко приоткрыла, поверив, и которое теперь жестоко топчут. – Извини. Не подумала, что вечеринка важнее женщины, которую ты якобы любишь.

– На хуй эту любовь! И на хуй эту женщину! – отрезает Богдан безжалостно. В его глазах столько невысказанной злости, обиды и даже ненависти, что я все – все понимаю, ибо знаю все эти чувства. Видела каждый день на протяжении двадцати лет в отражении. И уже поздно что-то менять, в чем-то признаваться. Я действительно извела, измучила, достала, да и предложить мне нечего, кроме себя несуразной, только-только захотевшей научится быть чуточку открытой.

– Ладно… я поняла… – сглотнув острый ком, отвожу опустевший взгляд.

– Ни черта ты не поняла.

– Возможно. Но мне правда жаль, что я испортила тебе вечер и…

– Да пошла ты с этим пафосом! Просто иди на хрен! – взрывается Богдан, заставляя меня чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности и накатившего страха, когда он хватает меня за плечи и встряхнув, будто куклу, яростно цедит прямо в лицо. – Я люблю тебя суку! Это ты хотела услышать?! Ну, так слушай. Да, я люблю и я все еще хочу тебя. Я все еще охренеть, как сильно, хочу тебя. Я хочу быть для тебя кем-то большим, нежели просто мальчиком для перепиха. Хочу называть тебя своей, хочу иметь возможность сказать всем тем людям, чтобы они отвалили нахуй. Я хочу быть твоим. И прямо сейчас я чертовски пьян, чтобы, наконец, сказать это вслух, но достаточно трезв, чтобы еще помнить, что ты не хочешь ничего из этого. Так что извини! Мне пиздец, как жаль, что я пытаюсь двигаться дальше.

Он отталкивает меня ошарашенную этой вспышкой и всем сказанным, отчего я едва удерживаю равновесие, пока он стремительно взлетает по лестнице, ведущей на задний двор, где вовсю кипит веселье.

Я же смотрю ему в спину и едва сдерживаюсь, чтобы не побежать следом, умоляя дать нам еще один шанс. Но какой смысл в этом шансе, если Богдан ставит вопрос ребром «все или ничего», а я нуждаюсь в компромиссах?

И пусть мне нечеловечески хочется согласится на «все», я просто не могу, не имею права. Ни когда у моего сына психолог дважды в неделю. Хотя влюбленная часть меня все еще пытается предложить варианты, но все они разбиваются, стоит подняться по той же лестнице о картинку, где Красавин полулежит на шезлонге в кругу друзей, а верхом на нем сидит какая-то девица в одних купальных трусиках и что-то воркует на ухо.

У меня сердце ухает с огромной высоты, и становится нечем дышать. Богдан, словно почувствовав мой взгляд, поднимает свой и, глядя мне в глаза, демонстративно кладет ладони на талию девицы, заставляя меня криво усмехнуться – принято, любимый. Посыл более, чем понятен.

И он действительно понятен, это не попытка сделать больно, унизить или вызвать ревность, хотя вызывает и делает. Это точка. Жирная, безапелляционная, которая не позволит мне в будущем простить, если он приползет обратно в минуты, когда станет совсем невмоготу и от решимости не останется ни капельки. Вот только мой мальчик не учел, что прощать ублюдское к себе отношение любимых людей – это код моего ДНК. И я до сих пор не знаю, что с этим делать.

На сей безнадежной волне плыву неприкаянным айсбергом сквозь бушующий океан веселящейся молодежи, кусая дрожащие губы и сама не понимаю, как добираюсь до машины.

Слез нет, да и боли, как таковой тоже, какое-то онемение и пустота. Давлю на газ, петляя по холмам на бешеной скорости, пока едва не врезаюсь во встречную машину. Крики напуганных людей, и писк слетевшего с сидения щенка, отрезвляют. Припарковав машину на обочине, лихорадочно проверяю в порядке ли малышка и, убедившись, что все хорошо, беру ее на руки, прижимаю к себе, уткнувшись носом в мягкую, черную шерстку, и меня таки прорывает.

До отчаянного воя, надсадных хрипов и истеричных ударов по сидению, не приносящих ни толики облегчения, только еще большую боль и бессилие.