Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

10. Богдан

– Ну вот, как новенький, – резюмирую, когда Денис выходит от хирурга. Пацан тяжело вздыхает и невесело поджимает губы, что меня удивляет. Вроде же в кабинет входил повеселевший. – Чего опять нос повесил?

– Да у матери просто сегодня день рождения, а я…, – он цокает с досадой и отводит взгляд. Хочу спросить, какого хрена тогда ввязался в драку, но пацану сейчас и без меня не сахарно. Судя по загруженной мордашке, шестерёнки так и крутятся в попытках придумать, как все объяснить матери.

– Ладно, не грузись, она же знает, что ты не на танцы ходишь, – похлопав его по плечу, пытаюсь приободрить, но выходит, конечно, сомнительно. Лицо у мальчишки хоть и не в фарш, но без слез не взглянешь – в пору искать родственников азиатов. У дролечки стопроцентно будет припадок, о чем Денис стенает всю дорогу до машины.

– Она вообще всегда была против, чтобы я занимался боксом. Раньше даже на соревнования ко мне не приходила. Говорила, насилия ей хватило в молодости, но я думаю, просто на принцип шла, – без задней мысли выдает Денис, возязь с ремнем безопасности. У меня же внутри все сжимается в жесткую пружину, и я не своим голосом цежу:

– В смысле «насилия хватило»? Твой отец распускал руки?

Денис вскидывает ошарашенный взгляд и торопливо качает головой с глазами по пять копеек, видимо, не зная, как трактовать мою перемену настроения.

– Не, ты че?! Батя у меня, конечно, своеобразный чел, но женщину бить никогда бы не стал. Просто девяностые, все дела, отец бизнес строил, вот мама и насмотрелась с ним всякого. Мы же в России жили, а там сам знаешь…

Да уж знаю. Честно, до этого я как-то не задумывался о том, через какое дерьмо, помимо перипетий личной жизни, дроле пришлось пройти, пока ее муженек заколачивал свое состояние, а теперь мороз по шкуре.

Меня по малолетке зазывали Курганские к себе, в нашем зале много тренировалось ребят из их братвы. Мой тогдашний друг – Генка Малыш ростом два с лишним метра, – тоже к ним присоединился, ну и меня в итоге подбил. Я съездил пару раз посмотреть, как они долги возвращают и с бизнесменами «диалог ведут», меня взяли, как щас помню слова одного мордоворота: «к крови привыкать». Я тогда посмеялся, мол, че я там не видел, а потом блевал.

Оказывается, кровь на ринге и на вот таких сходках – абсолютно разные вещи. Привыкать действительно было к чему, но я понял, что не хочу. Мне только-только исполнилось семнадцать, умер дед, я был зол, потерян, но не настолько, чтобы насиловать баб, уродовать их на глазах обосравшихся мужей и стращать детьми. Одно дело на ринге махаться с такими же бойцами, а другое – вот такую дичь творить. Тут должна быть особая прошивка или полная безнадега.

Болеющая мать, бабушка-пенсионерка и семнадцатилетние возможности заработать, когда в стране разруха – это самый, что ни на есть безнадежный случай, но я все равно решил искать варианты почище.

Почище не нашел, но по крайней мере, меня не пристрелили где-то в подворотне, как Гену Малыша, не посадили вместе с половиной наших ребят, и по ночам не беспокоили лица изувеченных людей, прикопанных в ближайшей лесополосе.

Тем не менее, я более, чем могу в красках представить, как заколачивалась красивая жизнь в США и что в процессе этого заколачивания моей бедной дроле пришлось пережить, просто потому что женщины и дети в такой возне всегда становятся разменной монетой, и меня от этого накрывает бессильной злостью, но зато многие штрихи в портрете ее личности становятся понятнее.

Денис меж тем продолжает сокрушаться о предстоящем разговоре с матерью, и о том, что все вышло не так, как он планировал. Само собой, не могу не спросить, что он вообще планировал, вступая в бой со взрослым лбом, который объективно сильнее. О чем он думал в конце концов, учитывая, что полтора месяца не тренировался?

– Я тренировался с отцом. Он у меня мастер спорта, – возражает Денис, на что я едва не закатываю глаза.

– И что, настолько преисполнился? – вырывается у меня насмешливое.

Денис краснеет, я же мысленно отвешиваю себе леща.

Нельзя так. Если хочу сблизиться и расположить пацана к себе, надо держать сарказм и негатив по отношению к его отцу на привязи. Не то, чтобы мне было дело до бывшего дроли, просто задолбался отдуваться за его косяки.

– У меня был план, – насупившись, уходит меж тем Денис в оборону. Я хмыкаю и делаю осторожную попытку вернуть былую атмосферу искренности и доверия.

– Не дуйся, чемпион. Просто ты же понимаешь, что план провалился?

– Понимаю, но тогда казалось, что все получится.

– Поделишься?

Денис, нахмурившись еще сильнее, несколько минут молчит, но потом все же нехотя признается, видимо, устав держать в себе:

– Он всякую херню гнал про мою мать. Ну, эти слухи… – поморщившись, он снова краснеет и прикусывает губу, так сильно напоминая дролю в это мгновение, что мне хочется потрепать его по рыжим кудрям, чтоб расслабился. – Короче, мне это надоело. Я решил, если предложу ему выйти по разам при всех и выиграю, он заткнется. Ну, знаешь, чтоб по понятиям и, если что, отвечал за базар.

Я хмыкаю. Резонно, как, впрочем, и стратегия Дениса на выигрыш: сразу же атаковать правым джебом в корпус, и следом правым апперкотом в незащищённый подбородок.

Что-что, а моя техника ещё никогда не давала сбоев. И мне приятно, что Денис взял ее за основу, но тут важный нюанс – именно сила моего удара в тонну сто килограмм и моя скорость делают эту стратегию убийственной для противника. Пацан же, едва жмущий сотку в зале, даже без подножки, которую ему поставили в начале боя, все равно бы не вытянул его против восемнадцатилетней махины. Тем не менее, я не могу не отдать должное его смелости. Пусть он совсем еще бестолковый, дурной, однако, искренний в своем стремлении отстоять себя, мать, поэтому, когда я предлагаю ему приезжать ко мне пару раз в неделю тренироваться под моим началом, я думаю в этот момент не только о своем плане проникнуть в сокровенные части жизни моей дроли, но и о том, что мне этот пацан симпатичен, и я хотел бы приглядывать за ним, помогать по возможности и наставлять, чтобы больше не совершал таких опрометчивых поступков.

Денис после моего предложения загорается новогодней елкой и до конца поездки фонтанирует восторгом. Я тоже более, чем доволен: повод для разговора с моей неприступной крепостью найден – это ли не счастье?

Правда, мое счастье сдувает ветром, стоит только заметить лягушатника, мило воркующего с дролей. А уж после стычки с ней у машины забрало падает окончательно, и я забываю о том, что приехал мириться. Меня распирает от злости и раздражения, ее очередная трусость и вранье задевают самолюбие так сильно, что я едва держусь, чтобы не выкинуть что-нибудь эдакое назло.

А что? Я же маленький мальчик, которого надо прятать. Ну, раз так, не обессудь. С этой мыслью я вошел в дом.

Дролечка, чувствуя мой настрой, нет-нет да косится настороженным взглядом.

«Правильно, любимая, продолжай бояться – это же твой ебучий муд по жизни!» – ухмыляюсь едко и, нагло подмигнув, пошло толкаюсь языком в щеку, а после со смаком отправляю в рот ложку черной икры, перекатывая ее на языке с таким кайфом, что белобрысая тетя напротив ханжески краснеет. Но я плевать хотел, главное – дроля смотрит, сглатывает тяжело и судорожно выдыхает, приоткрыв свой маленький, строгий ротик. И мне до алчности нравится наш зрительный контакт, смотреть в ее глаза – смотреть во мрак отчаяния и получать от этого какое-то садистическое удовольствие, которое вопреки всему деструктиву, кипящему в груди, дико возбуждает. Не зря дедуля Фрейд говорил: ничто не горит так жарко, как тайная любовь.

Как бы меня не бесил этот расклад, от него закипает кровь. Сейчас бы зажать дролечку в темном уголке и отыметь по-быстрому, задрав ей платье, пока чванливые родственники поднимают тосты, пестуя ее, как ответственную, правильную, порядочную, чуть ли не святую.

Я облизываю хрупкую фигурку жадным, похотливым взглядом и не могу скрыть насмешку, дроля меняется в лице и опускает взгляд, мне же становится почти весело.

Забавно было бы понаблюдать, как меняются приторные рожи собравшихся, если бы они узнали, что я ее трахаю. Какие бы тогда, интересно, у них были тосты? Она осталась бы в их глазах по-прежнему ответственной, порядочной, правильной?

Увы, могу лишь предположить, ибо одобрение этих жалких кретинов, которым по сути плевать на всех, кроме себя, дролечка ставит выше меня, выше нас, и мне тошно от этого. Так тошно, что хочется встать и вместо тоста спросить:

– Ну, и стоит оно того? Стоит?

И пусть я прекрасно осознаю, что несет меня совершенно не туда, не могу остановиться. Бесит все, злит, душит.

11. Богдан

Дроля больше не смотрит, старательно игнорируя мой пристальный, горящий взгляд. Зато рыжуля напротив палит демонстративней некуда, явно рассчитывая на флирт и знакомство.

Триггерить Ларису таким образом, несмотря на ее улыбочки лягушатнику и топтание на месте под заунывный джаз с каким-то боровом, я не собираюсь. Слишком уж это больная для нее тема, поэтому приходится прикидываться непонимающим дебилом и, встречаясь в очередной раз взглядом с рыжулей, растягивать губы в вежливой улыбке, мол, о, ну надо же, снова привет, какое совпадение. Конечно, как вариант – можно включить мудака и показать, на чем я вертел сей интерес, но учитывая сходство рыжули с Денисом и дролей, задевать самолюбие ее дочи – так себе идея на перспективу.

Проблема в том, что рыжуля не из робких, продолжает настырно ловить мой взгляд с улыбкой роковухи и непрошибаемой уверенностью в собственной неотразимости. Типичная львица – тигрица, прущаяся от своей неебической раскованности и свято верящая, что таких смелых, как она, свет не видывал.

И я не спорю, не стебусь и даже глаза не закатываю, мне тупо лень, хотя напрягать потихонечку начинает, как и окружение в целом.

По левую руку трындит о моде какой-то дятел с крашеной башкой, явно из тех, кто пытается громко заявить всему миру о своей индивидуальности, своем Я и прочей лабуде, которая никому ни на одно место не упала. По правую – спорят о первичности ощущения и непосредственного опыта в сравнении с разумом, цитируя каких-то душных пердунов, от нудности которых пропадает напрочь всякий аппетит. Впрочем, я уже пережрал по самое «не хочу» этого цирка.

Ведущий пытается сделать из присутствующих слаженный коллектив, но это то же самое, что дрочить наждачкой – чем дольше трешь, тем хуже будет. И все действительно плохо: одни вяло пытаются участвовать в какой-то активности от ведущего, другие – налаживают связи, третьи – кичатся и я-кают, перебивая друг друга, маманя дроли напару с лягушатником, как раз, из последних.

Что там происходит не ясно, но пора выяснить, тереть шкуру на галерки нет никакого смысла. Ладно бы хоть поговорить можно было с кем, а то сплошной тухляк.

Дожидаюсь, когда начнется очередной движ, и собираюсь уже подняться из-за стола, как на место только что ушедшего крашеноголового падает рыжуля. Сразу же поворачивается ко мне всем корпусом, четко давая понять, что она тут не просто так и демонстративно вытягивает передо мной ноги с такой победной улыбкой, будто урвала платье по скидону, того и гляди, объявит: «поймала!».

Хочется смачно матюгнуться, но я тяну всю ту же по-дебельсонски вежливую лыбу. Похоже, познакомиться с дочей все-таки придется. Не то, чтобы я не хотел, просто время не подходящее, а уж контекст – и вовсе.

– Привет, – включаю режим светской праздношатайки, на что мне выдают без лишних расшаркиваний:

– Пригласи меня на танец, ты – охуенный.

Что ж… Начало – огонь. Не скажу, что прихерел, мне и не такие матерые штучки в штаны лезли, просто это оказалось неожиданно и довольно забавно, учитывая, что рыжуля – дочь самой зажатой женщины на моей памяти. Отсыпать бы дроле хотя бы четверть доченькиной самоуверенности, и был бы идеальный баланс у обеих, но имеем то, что имеем. И тут главное – не заржать.

– Прости, крошка, я ни с кем не танцую, кроме своей женщины, – отзываюсь со снисходительной усмешкой, чтобы поумерила пыл, а то дроля, наконец, перестала откисать и вновь смотрит в нашу сторону, причем так, что я даже периферийно чувствую исходящее от нее напряжение. Но рыжулю это, конечно, мало заботит.

– Ну, пока твоей женщины с тобой нет, может, сделаешь исключение для крошки? – борзо гнет она свою линию, игриво поглядывая на меня из-под ресниц.

– Она всегда со мной, – подмигнув, пафосно похлопываю по груди, на что у девочки вырывается смешок.

– Типа верный, – тянет она, не скрывая скепсиса.

– Без «типа».

Рыжуля хмыкает и, подавшись ко мне, насмешливым шепотом выдает:

– Здорово, конечно, вот только на мою мать смотришь далеко не как верный мужчина.

Однако, это панч. И, конечно же, назревает вопрос: девчуля что-то заметила и теперь пробивает почву или правда решила подкатить?

На самом деле, что так, что эдак – расклад не очень, но я давно научился играть в эти игры полутонов, и умею подбирать их не хуже Пантона.

– Смотреть не трогать, – пожимаю плечами абсолютно невозмутимо. – Твоя мать – шикарная женщина.

– А я значит нет? – со смешком ловит она меня так типично по-женски, что не могу не рассмеяться. Зачет.

– Без обид, крошка, ты – красотка, но не мой типаж.

А что тут еще можно сказать? Да и смысл ходить вокруг да около?

– Любишь постарше? – то ли дразнится, то ли в самом деле пробивает рыжуля почву. Но мне даже на руку, наверное, если так.

Дроля, правда, не жива ни мертва, следит за нами и не дышит. С виду, конечно, не скажешь, что натянута струной, но я ее уже выучил, пусть и на двойку.

– Люблю недосягаемое, – признаю не без иронии, ибо чистая правда. Лариса, как шелк: сколько бы ни брал, все равно ускользает. Вот только первична в этом «люблю» именно она, а после все, что олицетворяет.

Честно, я ожидал на свое признание какую-нибудь обидку. Но рыжуля удивляет.

– А-а ну, тут ты прав, – соглашается она и заявляет с явным вызовом. – С моей матерью тебе ни при каком раскладе не обломится.

– Думаешь? – не могу не подразнить. Забавно, конечно, будет, когда правда вскроется.

– Уверена на тысячу процентов, – парирует она без тени сомнения и с приторно-сиропной улыбкой поясняет, – как минимум по той простой причине, что ты до ужаса похож на моего отца в молодости, а мама на дух не выносит все, что с ним связано.

Зашибись инсайт!

– Вот как… – тяну вкрадчиво и перевожу взгляд на дролечку, у которой в глазах плещется дикое напряжение пополам с паникой, и понимаю, что такая трусиха ни за что не осмелилась бы взглянуть на меня, как на мужчину, не будь у нее жесткого триггера. И сука, от осознания, что во мне увидели замену, просто разматывает.

– А ты думал, почему все так пялятся на тебя? – звучит резонный вопрос.

И правда? Что я, придурок, вообще тут о себе возомнил?

Становится смешно. Меня душит злость и горечь, хоть и понимаю, что по сути первопричина дролечкиного интереса не так уж и важна теперь, а все равно цепляет.

12. Богдан

– Ну, пошли, проверим, что твоя мамка выносит, а что – нет, – поднимаюсь из-за стола под опешивший взгляд рыжухи и, не дожидаясь ответа, иду в сторону дроли.

Та вскидывает на меня глазенки по пять копеек, и я вскипаю ещё сильнее.

Похож, значит, на твоего бывшего, детка… Ну, давай, доведем сходство до абсолюта.

Где-то на периферии маячит мысль не борщить, перетерпеть. Но уже травануло так, что сколько ни сдерживай, оно все равно наружу вылезет. Меня рвет по швам от дикой потребности выплеснуть все это дерьмо.

Подхватив на ходу стул, бесцеремонно, с грохотом втискиваю его между дролей и какой-то блондинкой, заставляя последнюю сдвинуться. Мамаша дроли прерывает свою пафосную речь о неблагодарных детях, которые скоро не то, что лишний раз в гости не позовут, а сбагрят в дом престарелых с глаз долой, и окидывает меня недовольным взглядом.

– Да вы продолжайте-продолжайте, – распоряжаюсь с нахальной ухмылкой и, расставив широко ноги, откидываюсь на спинку стула с видом «я – весь внимание», на что дроля со свистом втягивает воздух. Наверняка возмущенно, как всякая снобка. Впрочем, тут все в той или иной степени охуевания, одна лишь подружка дроли подмигивает весело.

– Вот спасибо! – язвит меж тем бабуля, но поняв, что я и бровью не веду, поджимает чопорно губешки и чеканит тоном замшелой карги. – В таких случаях обычно извиняются, молодой человек.

Вау! Я, конечно, наслышан, что она – тот еще кадр, но не думал, что придется убедиться в этом со старта. Хорошо, у меня иммунитет на разного рода неадекватов.

– Да без бэ, – невозмутимо пожимаю плечами, – только после вас, а то вы тут такого токса навалили в честь именинницы – дышать нечем.

– Что, простите? – вытаращив глаза, цедит она.

– Оперативно. Только извинения не по адресу, – резюмирую издевательски и, взяв зубочистку, начинаю перекатывать из одного уголка рта в другой.

Бабка застывает с возмущенно-открытым ртом, но тут в диалог врывается боров, чем-то похожий на дролю – видимо, тот самый брат.

– А вы вообще кто? – прищурившись, впивается он настороженным взглядом. Никак зятя бывшего разглядел.

– Внук, – вдруг подает голос лягушатник, обращая на себя внимание всех. Но он явно жаждет только нашего с дролей.

– Ай, да остряк! – тяну со смешком. – Неужто яйца, наконец, отросли.

Все вновь ловят культурный шок, у лягушатника по-лошадинному вытягивается усатая морда, вот только заржать хочется мне.

– Прекрати! – раздается сбоку едва слышный шелест дроли. Кошусь на нее бледную, застывшую каменным изваянием с такой неестественно-прямой спиной, будто вставили что-то в зад.

Жаль не я, а то уж очень хочется, чтоб вспомнила, чья она и на чьей стороне хотя бы раз могла бы побыть.

Хмыкнув, кладу ладонь на ее оголенное бедро и собственнически сжимаю, ну чтоб зазря не возгудала. И да, дролечка оживает: едва не подпрыгнув на стуле, ошпаривает диким взглядом.

«Что такое, любимая?» – выгибаю насмешливо бровь и веду ладонью выше по ее худенькой ножке, поднимая волну мурашек и градус похоти в собственной крови.

Два месяца ведь не трахался, мозги просто плывут от близости этой гребанной стервы.

Лариса тяжело сглатывает, опускает руку под стол и перехватывает мою, впиваясь ногтями в тыльную сторону ладони.

Хрен знает, что пытается этим добиться, учитывая, что я кулаками людям ебла сношу, но пусть, если ноготочки обломать не боится.

– Что ты творишь? – шипит кошкой, сжимая бедра, как можно сильнее, стоит мне слегка двинуться выше.

– Что хочу, – отзываюсь с вызовом и насмешкой, давая понять, что чхать хотел на последствия. Тем более, что ее трусости на десятерых хватит.

Будто в подтверждение, она вновь бегло, едва заметно осматривается, чем выкручивает мою злость на максимум. Хочется смеяться до слез. Такая ссыкливая, жалкая, криповая… Меня аж передергивает, а я все равно блядски хочу ее. Угораздило же.

Понимаю, что это все гнев и надо просто остыть, но чем больше смотрю на позеленевшее от ярости, усатое лицо лягушатника, явно понимающего, что происходит под столом, тем самодовольнее улыбаюсь, собственнически сжимая дрожащее под ладонью бедро. Меня топит просто с головой.

К счастью, подруга дроли спасает положение, толкая какую-то речь, вынуждая всех переключиться и поднять бокалы. Я же, чуть поддавшись вперед, шепчу, окончательно слетев с катушек от злости и просто от того, что она, наконец, рядом:

– Ноги раздвинь, иначе вставлю без прелюдий.

Для наглядности дергаю кружево трусиков в бок, получается грубовато, но скованность не позволяет иначе. Дроля даже не вздрагивает, сидит ровно, по-прежнему скрестив плотно ноги и глядя прямо перед собой.

– И зачем? – окатывает, будто ледяной водой, снисходительной насмешкой. – Чтобы мальчик снова разнылся, что его используют только для секса?

Она медленно поворачивает ко мне голову, зеркалит недавний жест, приподнимая бровь, всем своим видом, будто говоря: «ну, что схавал, щенок?».

Из меня рвется смех, ибо да – схавал еще как. Моментально охолонуло.

– Сука ты, – скалюсь и ласково проведя кончиками пальцев между ее ног, отступаю. Пусть злость все еще шарашит по мозгам и желание провоцировать никуда не делось, но трахнуть ее пальцами на глазах у всех – однозначно перебор.

– Лариса, а где Денис? – врывается в наше немое противостояние недовольный голос карги, сверлящей меня въедливым прищуром.

Дроля, очнувшись, спешно натягивает маску отстраненной вежливости и объясняет ситуацию с сыном, собравшиеся начинают охать-ахать, но карга дает всем сто очков, высказывая дроле за воспитание сына, который «ни к чему не приучен, не воспитан и вообще, что она за мать, раз за сыном не может уследить?!». Хорошо, что каким-то Макаром общая беседа скатывается к обсуждению бокса, иначе меня бы точно прорвало. Вот только с этой компашкой ловить дзен никак не получается.

– Я даже смотреть на это не могу. Двадцать первый век, а мы до сих пор спонсируем варварство! И ведь какие деньги там крутятся! – с праведным негодованием выдает блондинка, сидящая по левую руку от меня, вызывая огромное желание отсесть подальше, а то мало ли, вдруг придурковатость заразна.

– Я тоже пацифист, не переношу насилие в любых проявлениях, – поддакивает, конечно же, лягушатник. Ну, тут уж я не сдерживаюсь, закатываю глаза.

– Это не насилие, а спорт, и он не для слабаков, отсиживающихся в машине, когда женщине, возможно, требуется помощь!

Все понимают, что это камень во французский огород и переводят удивленные взгляды на лягушатника. Он начинает нервно ерзать и играть желваками, выдавая себя с потрохами.

– Богдан, пожалуйста, – чувствую осторожное прикосновение ледяной руки, отчего меня, будто двести двадцать прошибает, но, когда приходит осознание, тут же накатывает раздражение. Ведь снова! Снова она просит заткнуться ради этого дятла и спокойствия своей шкуры. И я бы заткнулся ради нее, но я, черт возьми, столько раз это делал! Столько раз! И каждый абсолютно ни к чему не привел. Поэтому не могу больше, просто блядь, не могу, несет.

– А что касается «спонсирования варварства в двадцать первом веке» – так это вообще блаженный идиотизм! – небрежно стряхнув тонкую руку, не обращаю внимания на судорожный вздох и поворачиваюсь к блондинке, в миг растерявшей всю свою спесь. – Что в пятом, что в двадцать пятом веке – у нас по венам будет гулять тестостерон, а значит мы всегда будем агрессивными тварями, которые хотят власти, секса и крови. В этом наша суть.

– Ну, уж обобщать не надо! – возражает дролина мамочка.

– Да ну? А не вы ли тут пару минут назад чуть не сожрали свою дочь за то, что воспитание внука не соответствует вашему совдеповскому представлению?

– Я не… Что? – не сразу доходит до нее, что я назвал ее агрессивной тварью. – Нет, что вы себе позволяете вообще?!

– А что я себе позволяю? Неудобную для вас правду?

– Да кто вы такой, чтобы высказывать мне эту правду и вмешиваться в отношения с моей дочерью?!

– Кто я такой? – заведенный до предела, спрашиваю вкрадчиво и поворачиваюсь к дроличке, уже предвкушая, как она начнет выкручиваться. – Кто я такой?

Я ждал, чего угодно, но не того, что она мазнет по мне опустошенным, усталым взглядом и ничего не выражающим голосом, буднично объявит:

– Мой любовник.