Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

45. Богдан

Смотрю в собранное, ничего не выражающее лицо в обрамление идеально уложенных волос и ни хрена не понимаю. Чувствую какую-то неправильность в этом деловом, вылизанном образе, но не могу эту неправильность конкретизировать.

Вроде бы все, как всегда: породистый стронг фейс с выточенными, симметричными чертами – идеально-выпестованный фасад сдержанной элегантности, надменный взгляд, за которым дроля привыкла прятать свою уязвимость, вот только уже давно не рядом со мной. Так какого черта?

– Что за херню ты разводишь? – не выдержав, плюю на все эти «беременные причуды», больше похожие на типичные дролины заскоки, от большинства из которых мне казалось, мы давно уже худо-бедно избавились.

Что ж, крестимся снова. Чувствую, такими темпами за время этого дебильного разговора есть риск принять сан.

– Я не развожу херню, а завожу разговор, который давно откладывала по причине твоей подготовки к бою, – совсем не тонко дает она понять, что не тварь двуличная, а право имеет.

– Вот как? – хмыкаю, начиная нервно качать ногой, пытаясь сохранить спокойствие несмотря на то, что кровь уже нехило так вскипает в жилах от ее сучьего тона и блядских подводок, которые прекрасно понимаю, к чему и куда. – Ну, надо же какая ты у меня… благородная женщина. Столько времени в себе держала, терпела, ни словом, ни делом не обмолвилась, что знаешь о моем темном прошлом. Даже трахать себя позволяла до самой последней минуты, только бы не нарушить мой покой! Я восхищен твоей жертвой или что это было?

Да, ёрничаю, издеваюсь, а что мне остается? Кричать, оскорблять, топать ногами? Какой смысл, раз она не стремается того, что сунула свой нос, куда не суют, когда пытаются построить нормальные отношения? Или что вообще это за сучья пантомима?

Словно в ответ прилетает очередная дичь, как само собой разумеющееся:

– Мне нравился секс с тобой, так что смысла от него отказываться я не видела, тем более, что это вызвало бы вопросы, а выбивать тебя из колеи перед боем – было бы неправильно.

Охуеть, вот это меня облагодетельствовали! Интересно, это ей нимб на башку пизданулся и она преисполнилась, или я реально долбанат и видел то, что хотел?

– Да ты же моя умница! Похлопать тебе? Или медальку на шею повесить? Сколько ты, кстати, несла это тяжкое бремя молчания? – рвется из меня сарказм на пару с яростью и неверием. Я не узнаю эту женщину. Это не моя дроля. И даже не та ее версия, что была в самом начале.

– А я не права? – продолжает она делать вид, что моей дроли не было никогда и нет. – Мне кажется, взвешивание наглядно показало обоснованность моих опасений. Ты сорвался из-за…

– А мне кажется, тебе пора завязывать так базарить. Я не твой пиздюк, чтоб ты мне здесь затирала какую-то ахинею свысока! Кем ты себя мнишь? Да, я сорвался, но только потому, что люблю тебя. Просто, блядь, люблю и хочу, чтобы ты жила спокойно! Этого мало, чтобы ты, наконец, хоть что-то поняла?

Сверлю ее въедливым взглядом, все еще не вкуривая этот гребенный сюр. Лара же смотрит куда угодно, но только не на меня.

– Много, – отзывается тихо и, тяжело вздохнув, ломает меня с хрустом своим притворно-виноватым голоском. – Слишком много, особенно, для той, что ничего понимать не хочет и не… любит.

Наверное, этого стоило ожидать, но почему-то все равно отзывается ударом в солнышко, от которого спирает дыхание и хочется выблевать протравленное нутро.

Лариса опускает взгляд на свои сцепленные руки, поджимая с вежливым сожалением губенки, а из меня рвется надтреснутый смех. И я смеюсь. До слез, до боли в животе, в каждой ебаной клетке, пропитанной любовью к ней – женщине, которую я по-прежнему не узнаю и которой отказываюсь верить, иначе мне просто-напросто, как шизойду следует лечь в соседнюю с матерью палату и закинуться лютой дозой транквилизаторов.

– Единственное, кого ты не любишь – это себя. Поэтому всеми ведома, всего боишься и всегда ставишь не на то, и не на тех, – сравниваю счет наших правдивых заявлений.

Дроля хмыкает и тут же хлестко парирует:

– Мне поставить на мужчину, который не побрезговал судиться за наследство женщины, в доведении до самоубийства которой его обвинили?

– А причины и то, что он абсолютно оправдан касательно этих обвинений, тебя не волнуют? – интересуюсь нарочито спокойно. А что еще остаётся? Скулить раненным зверем? Демонстрировать свою слабость? Разве моя готовность оправдаться по каждому из пунктов, уложив гордость под ее острые шпильки, не говорит сама за себя?

Видимо, нет, потому что дроля не хочет ничего слушать.

– Я видела твои смс этой женщине, и это ужасно!

– Да что ты, мать твою, знаешь?! Ты вообще в курсе, почему я их писал? – не в силах больше сдерживаться, повышаю голос.

– Мне все равно! Ты мог заблокировать, промолчать, но не…

– Значит, блядь, не мог! – обрываю, подскочив с кресла, сделав от которого несколько шагов, меня начинает нести. – Ты ни хрена не знаешь! Не знаешь, как она сталкерила, не давала проходу. Не знаешь, на каком нервяке я был из-за ее слежки, уродских подарков, звонков, угроз и преследований. И нет, я не оправдываюсь, не давлю на жалость, мне действительно не следовало писать такие сообщения, я жалею об этом, но я не доводил ее до самоубийства, у меня даже в мыслях такого не было! Я просто хотел спокойно жить, просто, блядь, жить! Это были тупо эмоции! А ее гребанное наследство мне вообще никуда не уперлось, я тогда уже сам прилично зарабатывал, но ее сынок подал на меня в суд, а потом, когда я прилетел, чтобы отказаться от всех притязаний, подал заявление на то, что я его якобы избил. Поскольку у него были какие-то серьезные подвязки в ментуре, меня задержали на целый месяц, и даже дядя Сэми ничего не смог с этим сделать, из-за чего бой за чемпионский титул сорвался. А я к нему шел все юношеские годы! Само собой, получить наследство стало делом принципа, чтобы оно не досталось этому козлу – вот и все! Вся история! Я никого не убивал, не грабил и не наебывал. Да, Минзер оказывала мне протекцию и да, не за спасибо. Хочешь, считай меня продажным шлюханом, неблагодарной тварью, гулящим мудаком или жестоким ублюдком! Пожалуйста! Я заслужил, потому что действительно был таким. Был! Я этого не скрываю. Но, черт возьми, как это вообще касается тебя?! Как, мать твою, касается?

Я застываю опустошенный, вывернутый перед ней мясом наружу и сверлю ее плывущим от напряжения взглядом, но она лишь сглатывает тяжело и спокойно посыпает это мясо солью.

– Касается или не касается, я не могу не думать об этом. Слишком мутная история…

– Серьезно? Полгода спишь с мужиком и не можешь понять, что он за чел?

– Я двадцать лет спала с мужиком, который кем только не был и…

– То есть я опять должен отдуваться за его косяки?

– Не отдувайся, дверь там, – пробивает дроля уже не то, что мое абстрактное «солнышко», а дно идиотизма.

– Господи, дай мне сил! – рвется из меня обессиленный смешок на грани какой-то истерии. Я, походу, точно приму сан или попрошусь в палату с мягкими стенами, ибо выдержать эту женщину – просто нереально. – Окей, – неимоверным усилием воли беру себя в руки, чтобы окончательно расставить все точки над «ё», – ты шокирована, не доверяешь мне, не принимаешь мое прошлое, оно тебя пугает – это ясно-понятно и, наверное, нормально. Но ты же понимаешь, что это несерьезный разговор, учитывая обстоятельства? Ты что, собираешься до последнего скрывать от меня моего ребенка? Или что вообще у тебя на уме?

– к-Какого ребенка? – чуть ли не заикаясь, выдавливает дроля, заставляя меня поморщиться.

– Ой, вот давай без этого. Я видел заключение врача и… – сглатываю тяжело, собираясь с силами для очередного акта душевного стриптиза. – Я рад. Очень рад и, конечно же, хочу принимать в жизни своего ребенка активное участие, но было бы лучше, если бы не только по выходным дням, а чтобы мы были семьей, и... Слушай, я готов на все, чтобы доказать... чтобы ты убедилась, что… – замолкаю, теряя мысль своей откровенной тирады, глядя, как дроля на глазах сереет. От животного ужаса, застывшего в ее остекленевших, выдающих ее с головой глазах, у меня внутри все застывает, и тело пробивает дрожью.

– Что с ребенком? – выдыхаю не своим голосом, не веря в опускающуюся могильной плитой догадку.

Глаза в глаза, и меня начинает уже натурально трясти.

– Нет, никакого ребенка, – одними дрожащими губами, подтверждает догадку эта сука, отправляя меня в нокаут, от которого накрывает красной пеленой.

Не соображая от полного ахуя ничего, преодолеваю расстояние между нами и, обхватив рукой мокрое от трусливых слез лицо, с силой сдавливаю и без того ввалившиеся щеки, заставляя беспомощно открыть маленький рот и задрожать от страха.

– Что ты сделала? – цежу, захлебываясь бешенством и отчаянием. – Что ты, блядь, сделала?!

Я срываюсь на крик, читая по заплаканным глазам однозначный ответ, встряхиваю ее, как куклу, готовый убить. Просто, блядь, убить, как она все во мне, посвященное ей.

46. Лариса

Разруха – вот, что сейчас вокруг, внутри, повсюду. Я сижу в объятиях причитающей от ужаса Мари посреди вороха листов и того, что осталось от моего стола и компьютера, и все еще не понимаю, как тщательно-спланированный мной разговор дошел до такой дикости?

Наверное, это аффект, но осознать случившееся, как ни стараюсь, не получается, чувство, будто кто-то вырвал из головы цельную картину, безжалостно изрезав ее на лоскуты.

Пазл складывается лишь в ощущение непроходящей паники и холода. Могильного.

Меня трясет и знобит, сердце бешено колотится о рёбра, грозясь превратиться в сплошной кровоподтек. Впрочем, на нем все равно живого места не осталось, так что не страшно. Ничего уже не страшно, да и какой смысл бояться?! Все, что могло, уже случилось. Вопрос только в том, как теперь с этим жить? И жить ли?

Все силы выкачаны, в остатке лишь изношенная, изорванная оболочка, сочащаяся болью, как ржавое ведро под дождем.

Перевожу воспаленный от слез и бессонных ночей взгляд на французское окно.

Небо черное, как нефть. Пустое, ни облачка, ни звезд, будто надело траур по последнему дню наших с Богданом отношений, а может по кому-то еще. По нашему нерожденному малышу, например, а может и по мне вместе с ним.

Всхлипнув, утираю текущие без остановки слезы. Хочется закричать, срывая связки и доломать тут все к чертям, но сил нет. Все ушли на то, чтобы отыграть роль заскучавшей суки, с которой по итогу я не справилась, превратив суку в конченную мразь, точнее – «жалкое подобие женщины».

Накатившее воспоминание о звериной ярости в штормовых радужках вызывает неконтролируемый тремор в руках.

То, что Богдан знает о беременности обескуражило и перечеркнуло все мои планы расстаться, если не красиво, то хотя бы так, чтобы минимально задеть за живое. Я тупо, бестолково растерялась и не смогла ничего ни соврать, ни сыграть, чтобы выкрутиться и выправить русло разговора. Паника ударила каждую клетку разрядом ужаса в двести двадцать вольт. В итоге – живое на моих глазах умерло в жесточайших корчах, обагренное ненавистью, бешенством и болью.

– Что ты, блядь, сделала? – стоит в ушах отчаянный, сорванный ор, проломивший мою хлипкую маску и следом меня – в крошево.

С этой сцены, оставшейся в памяти обугленным ожогом, прошел уже добрый час, а у меня все еще ощущение, будто Богдан до сих пор стоит надо мной. Сдавливает до пульсирующей боли мои щеки, стесывая слизистую о зубы в кровь. Загнанное, горячее, как мои раскаленные до предела нервы, дыхание обжигает лицо, и я не могу издать ни звука, парализованная этим отчаянием, неверием и бессилием, закованным в варварские доспехи агрессии.

Зажмурившись, чувствую, как Богдан изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить. Меня пробирает от животного ужаса и осознания, до чего довела своего мальчика, что он готов переступить через собственные принципы.

– Тварь! Хоть что-то ты чувствуешь? Хоть что-то, блядь, у тебя екает? Смотри на меня! – орет он, встряхивая и сжимая еще сильнее мое лицо. Я всхлипываю от дикой боли, но не той, что пульсирует под грубой хваткой, а той, что обрушивается на меня водопадом, стоит взглянуть в потемневшие от агонии горечавковые глаза.

– Я… – выдыхаю, еле ворочая языком, сама не зная, что хочу сказать, но Богдан тут же обрывает.

– Заткнись! Иначе, клянусь… – он сжимает пальцы в кулак, прожигая меня диким взглядом раненого зверя и, задрожав от подступивших слез, отталкивает мое лицо, как нечто мерзкое, чтобы в следующее мгновение со всей дури ударить в экран компьютера, заставляя меня подпрыгнуть в кресле и, захлебываясь истерикой, смотреть, как он сносит все со стола, пинает, крушит и бьет, бьет, бьет, наглядно демонстрируя, что сделал бы со мной.

Дальнейшее помнится смутно, его напалмом выжгло агонией Богдана и смыло потоком моих слез, кроме слов, брошенных напоследок.

– Знаешь, благодаря тебе, я, кажется, понял своего папашу, – усмехнулся Богдан, не скрывая ядовитой горечи. – Он всегда говорил, что некоторым женщинам надо вливать. Думаю, таким, как ты, хотя ты даже не женщина, ты – ее жалкое подобие.

Я тяжело сглатываю, ибо, в сущности, так скоро и будет.

– Но не волнуйся, я не стану, – продолжает Богдан добивать нас обоих. – Не хочу марать руки, да и ты не стоишь тех проблем, что у меня будут, если я ударю. Ты вообще ни хрена не стоишь, кроме, разве что того говна, в котором тебя искупал бывший и вся твоя семейка.

Он хмыкает и, мазнув помертвевшим взглядом в последний раз, уходит, оставляя меня раздавленной букашкой в тягучей смоле тишины и невыносимой боли.

Тяжело сглотнув, пытаюсь выбраться из паутины душащих сознание слов, но они все крутятся на повторе и крутятся.

Мари старается изо всех сил меня утешить, параллельно причитая о том, что зря я отказалась вызвать полицию, но какая полиция, тут бы вздохнуть.

Неизвестно, сколько бы длилась моя истерика, если бы сквозь какофонию разрозненных ощущений, я не почувствовала, как уже давно пульсирующая боль в пояснице приобретает схваткообразный характер, перетекая на низ живота.

Застываю в леденящем ужасе от понимания, что это значит и, плача навзрыд, прошу вызвать мне скорую, мысленно прощаясь со своей сильной, как ее отец, крошкой, которая вынесла со мной столь многое и простила абсолютно все: и мою нерешительность, и страх, и сомнения, и даже мою болезнь, но не то, как я поступила с лучшим в моей жизни мужчиной, который, само собой, стал бы замечательнейшим отцом.

И он еще обязательно станет, только я этого уже не увижу и не узнаю, каково это – быть матерью его детей, делить с ним эти радостные и не очень хлопоты, заботясь о нашей общей истории.

Какой бы она была?

Теперь остается лишь гадать. И эта несправедливость, эта боль за мою ни в чем не виноватую крошку, за Богдана, за нашу с ним обоюдную потерю, она что-то цепляет во мне, разжигая на следующий день такую злость, что я в припадке гнева превращаю свою палату в подобие кабинета.

Нарывающий все это время гнойник прорывает воем отчаяния, бессилия и злости. Я поднимаю на уши целое отделение, пока меня с горем – пополам не скручивают, вкалывая успокоительное силами нескольких медбратьев.

Позже, придя в себя, я чувствую опустошение, но оно, как ни парадоксально, не затягивающее петлю на воле к жизни, напротив – очищающее, холодное, дающее сделать, пусть через режущую боль, но вдох. Неполный, судорожный, спазмированный и тем не менее, вдох.

С приходом психолога и ее почти медитативных монологов дыхание выравнивается, насыщая мою загустевшую от отчаяния кровь кислородом, разжигающим искру так и не затихшей ярости.

Я думаю, о том, что у меня уже отобрала эта сучья болезнь, и понимаю, что сдаться ей на милость – окончательно расписаться в своей никчемности и действительно стать жалким подобием не то, что даже женщины, а человека.

Хочу ли я закончить свою жизнь, так и не выиграв в ней ни одной битвы?

Нет. Определенно, нет.

И даже, если мне так и не удастся победить, я хочу уйти с мыслью, что впервые боролась до самого конца, впервые не сдалась, не прогнулась под обстоятельства и не позволила с легкостью стереть себя в порошок.

На этом тупом, злом упрямстве я позвонила своему онкогинекологу и договорилась о встрече, готовая начать эту чертову борьбу за себя. Просто за себя, потому что больше у меня ничего не осталось.

47. Лариса

– Хотела тебя обматерить, что не предупредила об отмене прошлой записи, но вижу, дело – труба, – заключает Мамочка Доу, глядя на меня через зеркало и не скрывая неодобрения.

Вид действительно впечатляющий. Похудев за прошедшие три недели еще на несколько килограммов, я была похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется.

Забавно, учитывая, что желания встретиться с праотцами у меня заметно поубавилось. Расставание с Богданом, выкидыш и последовавший за этим срыв встряхнули меня в достаточной степени, чтобы распрощаться с выжигающей желание жить депрессией и включиться в борьбу.

Обследования, анализы, операция в ходе которой, мне удалили, к счастью, только один яичник, визиты к онкопсихологу, и море книг, статей на тему моего диагноза – такой стала рутина. Конечно, я не забывала и про работу. Точнее – мне не позволяли забыть. Открытие было уже через считанные дни, поэтому все пребывали в режиме дедлайна и повышенного напряжения. Меня же все это теперь беспокоило постольку – поскольку, основную часть взваленных на себя обязанностей я в кои-то веки переложила на помощников и замов, которые, конечно же, были этим крайне недовольны, но кого это волновало? Уж точно больше не меня, кое-как передвигающуюся после операции.

До сих пор недоумеваю, почему раньше не делегировала обязанности? Хотя с моей тягой к перфекционизму и контролю, наверное, удивляться не стоит. Я бы, если честно, и дальше тянула лямку за всех, и лезла во все процессы, но, когда осознаешь, что смерть дышит тебе в затылок, тратить себя на выбор скатертей и шрифтов для буклетов меню совсем не хочется. Так что теперь этим занимаются, как и положено, дизайнеры, а я… я пока еще ничего особо не хочу, кроме как победить эту суку, что отсчитывает внутри меня секунды.

В конце следующей недели мне предстоит пройти первый курс химиотерапии, как раз, сразу после открытия ресторана, поэтому я решила подготовиться немного загодя, чтобы привыкнуть к себе такой, какой буду в течении… Думаю, лучше не загадывать. Собственно, поэтому я и приехала к Мамочке Доу.

Обкорнать себя самой в одиночестве – верный способ скатиться в очередную истерику.

– Итак, что мы делаем сегодня? – задает Мамочка Доу свой главный вопрос и тут же добавляет. – Только не говори «как обычно», по лицу вижу, что готова к экспериментам.

У меня вырывается хриплый смешок. Насчет своей готовности я бы, конечно, поспорила, но в целом и общем, настрой считан блестяще.

– Налысо побрить, – выдаю сдавленным голосом, глядя на свое обескровленное, выцветшее лицо в отражении.

– Хорошая шутка, – смеется Мамочка Доу, а у меня внутри все начинает дрожать и горло сводит спазмом. Качаю головой и едва слышно, предупреждая вопросы, впервые признаюсь:

– Это не шутка. У меня рак.

То, как меняется выражение всегда нахального лица с шокированного на сочувствующее провоцирует слезы. Склонив голову, жмурюсь и даю себе мысленных пощечин. Не хватало еще расклеиться перед посторонним человеком. Я ведь в салон пришла для чего? Чтобы привычка сдерживаться на людях не позволила жалости к самой себе взять надо мной верх, но видимо, это сильнее меня.

– Рыжуля, ну как же так, – сокрушенно шепчет Мамочка Доу, осторожно касаясь моей спины. Я же изо всех сил кусаю губы, что не заплакать и пожимаю плечами. Сама бы хотела знать ответ, но пока еще никто однозначный не дал, хотя предположений, безусловно, куча. От стресса, подавленных эмоций и прочего негатива до генетики с кармой наперевес. Выбирай, как говорится, что душе ближе.

Мне ближе, обычно, держать себя в руках и не задаваться бессмысленными «почему, да за что», но с приходом этой болезни, все ощущается не так, как всегда. Психолог утверждает, что это абсолютно нормально, что мое эмоционально-психическое состояние сейчас крайне нестабильное, так как на психику идет серьезная нагрузка и давление, но меня все равно бесит эта непроходящая уязвимость.

Делаю глубокий вдох и тихий выдох, и таки беру под контроль свои эмоции.

– Ладно, слезами горю не поможешь, так что… давай приступим, – утерев нос, заключаю, чтобы не смущать лишний раз Мамочку Доу, да и самой тоже как-то уже успокоиться.

– Вот и правильно, крошка! – всхлипнув, с силой сжимает эта большая, черная женщина своими пухлыми ладонями мои костлявые плечи, а потом ловит мой взгляд и, улыбнувшись по-матерински, горячо заверяет. – Не волнуйся, Мамочка Доу сделает все по красоте, а потом, если захочешь, подберет тебе первоклассные парики. От настоящих волос не отличишь. Главное – не переживай о такой мелочи. Вырастут. А ты и без них останешься роскошной, красивой бабой. Уж поверь мне, я тут всяких вижу, им даже волосы не помогают. Кстати, – оживляется она, вспомнив что-то, – у меня есть девочка одна. Да-да-да… Как же ее? Харпер, кажется. Так вот у нее был рак шейки матки. Тоже приезжала ни раз и ни два сбривать волосы, было несколько курсов химиотерапии. Сначала тоже плакала, а потом уже с улыбкой вся заряженная на борьбу. И что ты думаешь? Победила ведь! Мало того, родила недавно. Сама!

Я хмыкаю невесело, после выкидыша тема для меня крайне болезненная, и я не уверена, что когда-нибудь еще так рискну, хоть и заморозила зачем-то яйцеклетки по совету онкогинеколога.

– Так вот я к чему, – продолжает Мамочка Доу. – Она ведет терапевтическую группу поддержки женщин с онкологией…

– Ой, нет-нет-нет. Душевный стриптиз – это не мое, – начинаю качать головой, уверенная, что ничего такого мне не надо и вполне достаточно психолога, но Мамочка Доу настаивает.

– Так послушай сюда, крошка, я дам тебе этот чертов номер, и пусть он у тебя лежит. Сегодня ты в норме, а завтра может быть так хреново, что свет станет не мил. И вот тогда возьмешь эту визитку и сходишь, послушаешь, как люди справляются, как борются, как живут. Гарантирую, тебе после этого станет легче просто от мысли, что ты не одна такая.

– Не думаю, что это поможет, – продолжаю стоять на своем, уверенная, что от таких историй впаду в еще большее уныние. Тут бы со своей болью справиться.

– Не попробуешь – не узнаешь, – резонно замечает Мамочка Доу. – В любом случае, что ты теряешь?

Она ловит мой взгляд в отражении, и мне нечего возразить.

Спустя минут десять у меня на руках простая белая визитка с хаотично разбросанными, как конфетти, ленточками разных цветов на ней. Раньше я бы не поняла смысл дизайна, а теперь, к сожалению, знаю, что бирюзовая символизирует рак яичников, розовая – рак груди, бело-бирюзовая – шейки матки. Информация, конечно, на миллион…

Тяжело вздыхаю, а Мамочка Доу меж тем накидывает на меня парикмахерский пеньюар и предлагает для начала сделать «пикси», а за день до химии уже побриться.

Хочу возразить, что перед смертью не надышишься, а потом думаю, почему нет? Дышу ведь. Да и свою шаткую психику в самом деле лучше поберечь.

Когда Мамочка Доу принимается за дело, и волосы прядями опадают на пол, как листья по осени, я смотрю на это с каким-то философским принятием, хотя слезы нет-нет наворачиваются.

– Крошка, ну что я говорила? Ты глянь, такая стильная, дерзкая, просто женщина-вамп. С твоими скулами и точеными чертами смотрится сногсшибательно, а когда начнешь отращивать родной цвет и вовсе будет бомба, поверь мне. Так что давай, Рыжуля, в бой, ты справишься! – она взлохмачивает мои по-мальчишески короткие волосы, придавая им творческий беспорядок и ободряюще хлопает по плечам.

Улыбнувшись сквозь слезы впервые, наверное, за эти недели, касаюсь ее руки и благодарно сжимаю, глядя на себя в зеркало. Результат действительно превзошел ожидания: лицо посвежело и будто помолодело даже.

Я выглядела дерзко, загадочно с чисто французским шиком и мне это, как ни странно, понравилось, несмотря на худобу, которая в этом образе заиграла не красками болезни, а скорее чем-то бунтарским.

Приободренная, из салона я выпорхнула в бодром состоянии духа, но не успела сесть в машину, как раздался звонок. Это была Монастырская. Звонила она не в первый раз, но я не то, чтобы обижалась или показывала характер, просто у меня не было желания с кем-либо общаться, а уж тем более, делиться всем тем, что накрутилось, как снежный ком, когда я только-только начала обретать хоть какую-то почву под ногами. Мне разговор с сыном-то, пока я лежала в больнице, дался с трудом, а тут туманным «женские проблемы» не отвертишься. Монастырская начнет лезть под кожу и придется что-то говорить.

Вариант – послать, конечно, всегда есть, тем более, что я имею на него полное право после того, будто в другой жизни произошедшего, разговора, но у меня тупо нет сил на негатив и конфликты, поэтому пока мне проще так – отклоняя звонки.

Однако, не тут-то было, стоит подъехать к дому, как обнаруживаю на подъездной дорожке машину Монастырской, и такая злость берет, что решаю высказать все, что думаю о людях, не понимающих довольно не тонких намеков и лезущих ко мне со своим настырным «я». Сразу вспоминается мать, дочь и вся эта беспардонная вереница людей, выкрутившая мне все нервы.