Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

22. Лариса

Отпускать любимых людей больно. А своего ребёнка – и вовсе… Настолько, что глядя из окна гостевой спальни на втором этаже, как дочь садится в машину, чтобы уехать в аэропорт, я, вцепившись в подоконник, не могу дышать. Глаза жжет от подступивших слез, а в груди – от отчаяния и желания броситься следом, прижать к себе Ольку и… Собственно, на этом все.

Я не знаю, что нужно сделать, чтобы она не рубила с плеча и смогла хотя бы попробовать, если не принять, то выслушать меня нормально. Понимаю, у неё травматичный опыт и воспитание принцессы, вокруг которой должен крутиться весь мир, ей сложно принять то, что не вписывается в ее понимание нормы, но мне казалось, я заслужила хотя бы толику участия и уважения своего ребенка.

Увы, ультиматум, собранные чемоданы и демонстративное хлопанье дверью, когда Оле стало понятно, что я не буду прогибаться под ее эгоизм – вот чем мне отплатили за то, что я всю свою жизнь положила ради ее с Денисом счастья. И нет, я не в претензии и не требую медаль на грудь, ведь это был мой выбор, но кажется, пришла пора признать, что он оказался неправильным по отношению к самой себе.

Естественно, напрашивается вывод: а какой тогда смысл продолжать в том же духе? Детям, конечно, так проще, но я у себя тоже есть. И пусть мне нечеловечески больно, плохо, и чувство вины разрывает на части, но я больше не хочу мириться с несправедливостью, неуважением и эгоизмом кого бы то ни было, даже если этот кто-то – мои собственные дети.

То, с каким пренебрежением Оля бросала мне свое «ладно папа» и «как ты впишешься в этот ряд» ранило очень сильно. Пусть я всегда знала, что мои близкие люди не слишком высокого мнения о моих способностях, талантах, да и в целом, обо мне. Моя закрытость, в чем-то робость и привычка уходить в тень, чтобы они чувствовали себя вольготно, воспринимались ими, как слабость, а я сама, как серая, ничем не примечательная мышь. Однако, наедине со своими детьми я позволяла себе быть открытой и искренней, уверенная, что дети видят меня настоящую за маской вечного холода и отстраненности. Увы, напрасные чаяния. С такой авторитарной семьей, как наша, детям сложно иметь критическое мышление, поэтому нет ничего удивительного, что Оля верит не своим глазам, а ушам, в которые отец и бабка долгие годы вливали картину мира, где мать – нечто, недотягивающее до уровня, с которым стоит считаться. Тем не менее, у меня была надежда, ведь моя девочка уже взрослая и пусть эгоистка, но все же не лишена эмпатии. Возможно, когда первые эмоции схлынут, она перестанет быть такой категоричной, но пока…

Пока мне невыносимо больно и страшно смотреть, как она уезжает. Чувство, будто наживую отрывают часть меня. Да и как иначе?! Это ведь моя доченька, моя кровиночка. Вспоминаю, как носила ее девять месяцев, как несмотря на немое осуждение родни, ждала ее рождения, как отдала ей всю себя и была рядом с ней во все периоды ее жизни: делила с ней все радости, горести и первые моменты. А теперь как, что? Что, если действительно не примет никогда?

В моменте, на волне обиды и негодования море было по колено, и хотелось послать всех к черту, но сейчас я в ужасе от самой себя. Стоит ли оно того?

– Мам, ты чего тут? – застаёт меня Денис заплаканную все там же – у окна.

Вздрогнув, вытираю поспешно слёзы и оборачиваюсь к нему. От резкого движения, меня мгновенно ведет, перед глазами темнеет. Я бы наверняка упала, но сын успевает схватить.

– Мам, тебе плохо? Вызвать скорую? – слышу перепуганный голос Дениски, привалившись к его груди.

– Все нормально, сынок, сейчас отдышусь и… порядок, – заверяю поспешно, хотя ни черта нормального в кружащейся вертолетом голове и подступившей тошноте нет.

– Тебе надо обратиться к врачу, нифига это не нормально, – будто читая мои мысли, заявляет сын.

Отстранившись, сглатываю тяжело и силюсь улыбнуться, тронутая его заботой. На фоне всеобщей анафемы она ощущается дождем посреди выжженной пожаром земли. Меня опять душит острый ком, поэтому спешу сменить тему.

– Тебе бы тоже не помешало. Выглядишь – жуть. Как себя чувствуешь?

– Все хорошо. Болит, конечно, но это нормально. Богдан отвез меня к знакомому доктору, тот свое дело знает, так что беспокоиться не о чем. Если хочешь, почитай заключение и рекомендации.

– Конечно, хочу.

– Ну, пошли, у меня в рюкзаке все бумаги.

Я киваю, но стоит сделать шаг, как меня вновь ведет.

– Лучше бы тебе о своем здоровье подумать, – цокает Денис, подхватывая меня под руку и направляя в сторону своей комнаты.

– Подумаю, – обещаю, втянув с шумом воздух, чувствуя, как потихонечку начинает отпускать.

– Ты и в прошлый раз так говорила.

– Ну, теперь, когда все уехали…

– Уехали? – сын удивленно приподнимает брови, а я отвожу взгляд. Черт! И зачем я это ляпнула? С другой стороны – перед смертью не надышишься, так или иначе сказать об отъезде пришлось бы. Проблема в том, что я пока не придумала, как объяснить произошедшее так, чтобы и не соврать, и не сказать правду.

– А чего это они? Собирались же послезавтра. И Оля тоже уехала? – разбирая неразобранный с тренировки рюкзак, бросает Денис на пол грязные вещи и достает скомканные листы. До меня доносится не самый приятный душок, но тошнит явно не от запаха, а от нервов.

– Мы поругались и… в общем, я выгнала бабушку, а остальные встали на ее сторону и уехали следом, – признаюсь, как на духу.

– Дела, – присвистывает Денис, сгребая свою тренировочную одежду в кучу. – Хорошо, что я спал.

Это уж точно, – хмыкаю про себя, изучая результаты обследования и заключение врача.

– И с чего весь сыр-бор? – отнеся одежду в корзину для грязного белья, спрашивает Денис, садясь рядом. От его вопроса нервы начинает коротить, а пульс зашкаливать.

Что сказать? Понятия не имею. Я еще не посоветовалась с психологом, но точно знаю, что врать – не выход, но и сказать правду тоже на данном этапе вряд ли лучшее решение, хотя бы просто потому, что я не готова к очередной ссоре и истерике.

– Это сложно объяснить, – тяну уклончиво, взволнованно теребя рукава кардигана. – Многое накопилось за годы. Сам знаешь, какие у нас с бабушкой отношения... Я не выдержала и указала на дверь.

– Странно, что ты до этого выдерживала, – понимающе хмыкает сын, что вызывает у меня удивление.

– Привыкла, наверное, – невесело усмехнувшись, пожимаю плечами, чувствуя, как глаза начинает жечь от вновь подступивших слез. Горько от осознания, насколько все во мне неправильно: то, что для многих обычные границы, для меня чуть ли не «подвиг» вселенских масштабов, решиться на который мне потребовались долгие годы унижений. И это чертовски страшно – очнуться однажды и понять, что прожил свою жизнь, будто в параллельной вселенной.

– А Оля с чего бабулю поддержала? Она же всегда повторяет, что та невозможная?

Вопрос на миллион. На миллион моих нервных клеток. И ведь не отвертишься. Денис в любую минуту может позвонить Оле, а та – из вредности все рассказать. У нас ведь о семье только мама должна думать, остальные же могут делать, что хотят. И снова такая злость берет от этой несправедливости и лицемерия моих близких людей. Впрочем, близкие ли они вообще?

– Мам? – заждавшись, поторапливает сын с ответом. Сглатываю тяжело и, понимаю, что как бы там не было, а стоит хотя бы подготовить почву, раз уж решилась отстаивать свое право на отношения с тем, с кем считаю нужным.

– Дело не совсем в бабушке, – аккуратно подбирая слова, отзываюсь тихо в надежде, что Денис устанет от этого неловкого разговора и займется своими делами, как он всегда делает. Но, видимо, сегодня не мой день.

– А в чем? – продолжает сын допрос, сверля меня недоуменным взглядом.

Втягиваю с шумом воздух, будто перед прыжком без страховки и признаюсь едва слышно:

– В моей личной жизни.

23. Лариса

– М-м, ясно, – тянет сын и неловко отводит взгляд, я же едва сознание не теряю от совершенно непонятной мне реакции.

– И-и все? – уточняю удивленно.

– А что мне еще сказать? – поджав губы и слегка покраснев, пожимает Денис плечами, явно не горя желанием продолжать этот разговор.

– Не хочешь обсудить? – предлагаю осторожно, не зная, как еще развить тему, хотя малодушно хочется ее закрыть, тем более, что сын совсем не против.

– А надо? – сведя брови, кривится он.

Втягиваю с шумом воздух и просто теряюсь. Нет, я понимаю, что ему неловко, но все же… Неожиданно это как-то и тревожно, ибо замалчивать ситуацию еще хуже, наверное, чем выслушивать очередные обвинения и ультиматумы.

– Не знаю. Просто, раз уж все в курсе, то и тебе стоит. Что скажешь?

– Ну, ок, – вновь делает он такой вид, словно ничего особенного не происходит, и меня начинает это выводить из себя. Если бы я не помнила ту истерику, когда он сбежал к отцу, вопросов бы не было, а теперь я совершенно не понимаю, что у него в голове.

– И это твой ответ?

– А какой он должен быть? – отвернувшись, начинает он что-то искать среди книг, наверняка чтобы просто занять чем-то руки. Мне тоже неловко и не по себе, но давать заднюю поздно.

– Я не знаю, но мне важно, как ты относишься к ситуации, поэтому и спрашиваю, – продолжаю настаивать.

– Больше похоже, будто разрешение просишь, – буркает Денис себе под нос, а я так и застываю на полуслове, потому что неужели правда прошу?

– А надо? – подвожу к сути. Собственно, в том ведь и цель этого разговора. Денис с шумом втягивает воздух и качает головой.

– Нет, мам. Это твоё дело, – видно, что слова даются ему непросто, но он справляется, а я едва держусь, чтобы не разреветься, как дура. Похоже, мой мальчик вырос. Понятно, что это еще ничего не значит, все может поменяться, стоит Денису узнать, с кем у меня отношения, но то, что он идет на диалог и в целом настроен без ярого негатива – уже большое дело и, видимо, заслуга Долгова, обещавшего поговорить с сыном.

Однако, я все же не могу не закинуть удочку.

– Просто в прошлый раз, когда пошли те слухи…

Сын досадливо цокает и, покраснев, выдает то, чего я так боялась.

– Ну, это другое. Полный кринж, если честно.

У меня вырывается смешок на грани истерики. Приплыли – называется.

– Вот как… – тяну, не зная, что еще тут можно сказать и шутливо озвучиваю Олечкину позицию, хотя мне совсем не до шуток. – Почему кринж? Не дотягиваю до уровня твоего Красавина?

– Причем тут это? – насупившись, парирует Денис. – Если бы я так считал, не психовал бы. Наоборот ты… ну… красивая.

Сын превращается просто в помидор и спешит отвернуться, складывая учебники в шкаф. Я же просто теряю дар речи. Никогда бы не подумала, что из всех комплиментов, сказанных мне за всю жизнь, именно от сына будет звучать, как настоящее откровение и истина.

– Ты правда так считаешь? – переспрашиваю, все еще не веря в то, что услышала.

– Ну, да, я ведь на тебя похож, – смущенно шутит он.

– Ах, вон оно что?! – с наигранным возмущением бросаю в него подушку, уверенная, что больше ничего не последует, но Денис, уклонившись, как ни странно, удивляет.

– Вообще-то на тебя постоянно пялятся, – поморщившись, заявляет он. У меня же глаза на лоб лезут.

– Да? Никогда не замечала…

– Ну, потому что ты вечно задираешь голову и смотришь строго по прямой линии, а эти придурки палят так, что, кажется, еще чуть-чуть и языки вывалят. Бесит!

Денис с досадой закидывает в рюкзак тетрадки, я же едва держусь, чтобы не расхохотаться. Его детская ревность, оказывается, может быть приятной.

– Значит, мама еще ничего? – с улыбкой дразню, на что он закатывает глаза.

– Как будто ты не знала.

– Ну, убедиться всегда приятно.

– Круто. Можно мы уже закроем эту тему? – чуть ли не с мольбой просит сын, а я и рада бы пойти у него на поводу, но ведь точки над «ё» еще не расставлены.

– Мы ее даже не обсудили толком.

– А что обсуждать?

– Ты же понимаешь, что многое изменится в нашей жизни? – произношу многозначительно, имея в виду свои возможные поездки куда-то, ночевки и просто присутствие в моей жизни еще одного человека, требующего внимания.

– Пока он не переезжает к нам или мы к нему, и мне не надо с ним знакомиться, не вижу проблемы, – отмахивается Денис, видимо, не в полной мере осознавая, какие последуют перемены.

– А если все зайдет настолько далеко? – конечно же, не могу не спросить.

– Ну… не знаю, – кривится он явно не в восторге от такой перспективы, – если чел адекватный и не будет корчить из себя батю или хозяина дома, думаю, мы поладим.

Я хмыкаю и не могу сдержать улыбку, представив, как Богдан «корчит батю». Честно, то, что Денис так по-взрослому отнесся к ситуации и проявил готовность хотя бы попробовать принять ее – абсолютная неожиданность.

– Ты так смотришь, мам, как будто снова отца после пластики увидела.

– Ну, я в шоке, если честно. Думала, ты будешь истерить, как тогда, – признаюсь со смешком.

– Эй, я не истерил, – бросает он подушку обратно. Я смеюсь, падая на кровать, а сын продолжает. – Просто это было мегастранно и… ладно, признаю, я зассал.

– Денис!

– Ну, если так и есть?! – разводит он руками.

– А сейчас? – поднявшись, прикусываю взволнованно губу в ожидании ответа.

– Что сейчас? – непонимающе хмурится он.

– Тебя все еще пугает такой вариант?

– А почему мы его обсуждаем? – словно что-то почувствовав, напрягается сын, вперяя в меня настороженный взгляд.

– Просто любопытно, – пожав плечом, выдавливаю непринужденную улыбку. Пока однозначно не время вываливать на него всю правду.

– Нет, это фигня какая-то, – открещивается он.

– Почему, я же вроде ничего так? – продолжаю шутливо допытываться, хоть и понимаю, что хожу по тонкому льду и вообще не стоит так давить, но я должна знать, насколько все плохо и к чему готовиться.

– Вот именно! Я не хочу, чтобы все эти придурки дрочили на тебя и звали «мамой Стифлера».

Что сказать? Это… неловко, да.

– То есть, – откашливаюсь, прикладывая ладони к горящим щекам, – все дело в каких-то придурках? Знаешь, ты мог бы не обращать внимания на их дебильное мнение и…

– Нет, не мог бы! Никто не будет нести херню про мою мать! – чеканит он безапелляционно. И я с ужасом понимаю, что вчера он снова дрался из-за меня, и такая тяжесть опускается на сердце. Господи, а что будет, когда правда вскроется?!

– Всем не заткнешь рты, да и зачем? – отзываюсь тихо, не зная, что еще сказать. Чувствую себя просто паршиво. В конце концов, что я за мать такая, раз сознательно иду на шаг, который навредит моему ребенку?

– Затем, чтобы отвечали за свой гнилой базар! – отрезает Денис, доводя мое чувство вины до апогея.

Каково ему будет, когда узнает, что «базар» вовсе не «гнилой»?

– Если тебя травят, думаю, лучше сменить клуб или давай, я или отец поговорим с руководством и…

– Мам, ты в себе?! Не смей позорить меня, я сам разберусь! – вызверившись, обрывает Денис мою сбивчивую речь.

– Как ты разберешься?

– Как надо! Не лезь в это дело и отца не приплетай, ему все равно не до меня теперь.

– И именно поэтому он катается дважды в неделю из Нью-Йорка на сеансы психолога с тобой? – не могу проигнорировать эту прорвавшуюся обиду.

Денис не находится с ответом и просто отводит взгляд, а я продолжаю:

– Послушай, сынок, что бы ни происходило в нашей с отцом жизни, мы всегда будем любить вас с Олей, но ты должен понять, мы тоже люди: мы ошибаемся, у нас бывают разные настроения, состояния, желания, но это вовсе не значит, что вы нам не нужны и не важны, просто мы не ограничиваемся ролью ваших родителей…

– Да понимаю я, мам. Мы уже двести раз мусолили эту тему и с отцом тогда, и у психолога, и с Олей. Просто это сложно.

– Прости! – выдыхаю с сожалением и осторожно притягиваю его за руку к себе, чтобы обнять. Денис, наклонившись, нехотя обнимает меня в ответ. Втягиваю незаметно его запах, и едва сдерживаю слезы.

Бедный мой сыночек. Столько потрясений, сомнений, неопределенности, обрушившихся на него с одиннадцати лет. Ни от чего я не смогла его уберечь и сейчас снова не берегу.

Ладно Оля уже взрослая, справится с нападками и общественным давлением, но Денис ведь еще совсем неокрепший, уязвимый, вспыльчивый. Он же будет скалиться и драться за каждый косой взгляд. И как мне жить, видя его таким и зная, что все эти синяки из-за меня?

– Мам, ты что, плачешь что ли? – отстранившись, обеспокоенно заглядывает он мне в лицо.

– Просто волнуюсь за тебя сильно. Ты вообще видел свое лицо? Тебя что, толпой избили? Что вообще произошло? Что с твоими руками? – всхлипнув, мотаю головой, утирая слезы. Проклятые гормоны!

– Ничего не произошло. Просто вышел по разам с одним кретином, и не рассчитал свои силы. Но зато Богдан взял меня под свое крыло, так что все ништяк. Щас позанимаюсь и еще покажу, кто там батя, – Дениска довольно скалится, а мне хочется отвесить ему оплеуху. Покажет он!

– Хочешь довести меня до сердечного приступа? И вообще, когда ты собираешься ходить на эти тренировки. А учеба?

– Мам, не нуди. Ты же не думаешь, что у Богдана есть время тренировать меня? От силы раз в неделю будем видеться и все.

– Мне это все равно не нравится.

– Ну, мне тоже не нравится, что у тебя какой-то мужик появился, но я же ничего не говорю в отличие от Оли. А кстати, че она дернулась-то? Она же сама говорила, что тебе надо кого-то найти.

24. Лариса

Час от часу не легче. И как теперь выкручиваться?

– Скажем так, ей не понравилось, что у нас разный… эм… статус и финансовое положение, – выдумываю на ходу, стараясь не слишком соврать. Денис недоуменно приподнимает бровь.

– А ей-то что?

– Беспокоится, что меня могут развести на деньги.

Конечно, это претензия Людмилы Федоровны, но придумать вот так с ходу что-то более удачное, увы, не получается, а сказать правду – слишком рискованно, да и сил никаких нет.

– Тебя? На деньги? – восклицает тем временем Денис, вызывая у меня ответную улыбку, ибо со мной действительно не забалуешь – та еще скряга на самом деле. Сын это прочувствовал за годы нашей жизни в Элэй на все сто.

Однако, если бы не мой бережливый подход, Долгов вероятно промотал бы свое первое состояние на всякую хренотень, и неизвестно, где бы мы оказались. Пусть зарабатывать он умел, но вот деньги у него совершенно не держались – сорил направо и налево: друзья, шлюхи, разного рода прихлебаи и просто понты. Приходилось тормозить этот неслыханный аттракцион щедрости и грузить нуждами семьи. Благо, муженек прислушивался, понимая, что, порой, его заносит, и даже отдавал какие-то деньги на хранение мне. В итоге как-то так повелось, что отношения с финансами у меня крайне осторожные, хотя, конечно, в рамках моего состояния.

Ограничивать я себя не ограничиваю, сплю на шелковых простынях. Без шуток. Не люблю заломы, да и шелк всегда сохраняет комфортную температуру. Тем не менее, с ума в своих капризах и хотелках не схожу. Отдельные этажи под коллекции Биркин не выделяю и яхты по всему миру не разбрасываю. Я даже инвестора привлекла для своего бизнеса, чтобы в случае неудачи, разделить потери пополам, так что на мне, где сядешь, там и слезешь. Деньгам счет знаю.

Собственно, поэтому подарок Богдана стал для меня настоящей роскошью, которую сама бы я себе ни за что не позволила. Это же, черт возьми, целый остров! До сих пор не верится…

Нет, Долгов, конечно, дарил мне шикарные подарки, но все они были на «отвяжись» и ничего по сути ему не стоили. А чтобы вот так – потратив ощутимую часть своего состояния – такие мужские жесты, как ни крути, производят сильнейшее впечатление и тешат самолюбие, хоть и хочется прочитать одному дурному, вытрепистому мальчишке лекцию о финансовой грамотности. Прям хоть замуж за него выходи!

– Да-а, плохо же она тебя знает, – резюмирует Денис. Я согласно хмыкаю, ведь так оно и есть. – Ну, ты не расстраивайся. Покипит, побухтит, потом отойдет, знаешь же ее.

Сын утешающе хлопает меня по руке. Получается жутко некультяписто, но вместе с тем до слез трогательно, и я вновь притягиваю его к себе, чтобы обнять, пряча в вороте его толстовки слезы.

Мне так жаль, что приходится обманывать моего мальчика, ведь он единственный, кто выслушал меня и проявил понимание, но я не переживу, если он тоже отвернется. Я просто не выдержу.

– Мам, ну ты что опять? – укоризненно тянет сын, поняв, что я вновь расклеилась.

– Прости, сыночек! Уже прекращаю, – отстранившись, заверяю с улыбкой, поспешно утирая лицо.

– Давай. Нормально все будет. Смотри, вон кто пришел, – он указывает на притопавшую к нам сонную малышку и, улыбнувшись, спешит к ней. Я же выдыхаю с облегчением, глядя, как он сюсюкается с щенком, сводя опасную тему на «нет».

– Может, все-таки оставим ее себе? – спрашивает он в очередной раз.

С тех пор, как я привезла малышку, этот вопрос стабильно задавался каждый божий день, пока я все решалась отвезти ее обратно в питомник и никак не могла. Прикипела. Да и что греха таить, надеялась, что возможно, еще получится подарить, как собиралась.

– И кто же будет ей заниматься? – повторяю тот же вопрос, что задаю из раза в раз. – Собаку нужно выгуливать вовремя, кормить, возить к ветеринару, купать, обучать, да куча всего! А ты даже постель за собой заправить не в состоянии.

– Ну, мам. У нас есть Мари, – продолжает Денис канючить, прижимая малютку к своей щеке.

– Мари, если надо будет, сама заведет себе собаку.

– Как будто в питомнике малышке будет лучше.

– Ей будет лучше, если она будет четко понимать, кто ее хозяин. Животное – это не игрушка, сынок. Если у тебя нет времени и желания нести ответственность, то и нечего пытаться, а тем более, перекладывать ее на кого-то другого, в конце концов, зачем тогда она тебе?

Денис с ответом не находится, но еще некоторое время пытается меня разжалобить, однако, поняв, что бесполезно, обиженно сдается, шутливо обозвав черствой и жестокой. К счастью, пицца примиряет его с немилосердной действительностью, ведь такое я позволяю крайне редко, а уж себе и вовсе никогда.

– Я сплю или это какой-то баг? – удивленно таращится сын, когда я беру кусок из коробки. От ответа меня избавляет звонок в дверь.

Сказать, что я удивлена – не сказать ничего. Я никого не ждала, отчего внутри моментально холодеет, и аппетита, как не бывало.

Кто это может быть, боюсь даже представить. Что, если брат или мать? Что, если они сейчас устроят сцену перед Денисом и все вывалят на него?

Господи, ну, почему я забыла сказать охране, чтобы больше не пускали их?! Дура, дура, дура!

Дрожащей рукой кладу треугольник пиццы обратно в коробку и тяжело сглатываю подступившую тошноту напополам с паникой.

– Мам, ты чего? – удивленно смотрит на меня Дениска.

– Ничего, просто задумалась, сиди, я схожу открою, – растягиваю губы в подобие улыбки и на деревянных ногах иду к двери, молясь всем богам, чтобы родне не взбрело в голову попытать удачу и заодно меня снова.

Несколько минут я пытаюсь высмотреть в окно, кого там принесло, но ни черта не видно, кроме какой-то непонятной машины. Взяв телефон, готовлюсь в ту же секунду вызвать охрану, как только пойму, что это кто-то из родни.

Честно, сюр какой-то. Ощущение, будто я снова бегу по трассе в морозную зиму с ребенком на руках и не знаю, что хуже: сесть к кому-то в машину или остаться на улице. Рывком открываю дверь с долбящим по ушам стуком сердца и натыкаюсь взглядом на яркий, как летний день букет фрезий. В нос ударяет запах ландышей, голова идет кругом, и я просто выпадаю из реальности.

Мне что-то говорят, вручают букет, а я хлопаю ресницами и ни черта не понимаю. У меня шок, инсульт или истерика?

Смотрю на курьера, киваю болванчиком, потом на букет и начинаю хохотать, как припадочная.

Господи-боже, до чего я дошла?!

Судя по тому, как начинаю медленно отъезжать, не иначе, как до нервного срыва и истощения ресурсов своего организма.

Но чему удивляться? После Нового года я жила, будто на последнем издыхании, а уж про прошедшие сутки и вовсе говорить нечего. Удивительно, что в больницу отвезли мать, а не меня, хотя, возможно, все еще впереди, ибо я совершенно не помню, как прощалась с курьером, закрывала дверь и оказалась сидящей на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж.

Привалившись к балясине, пытаюсь отдышаться, но только смеюсь громче и, кажется, плачу, когда пробегаюсь глазами по карточке.

«У огоньков все еще не сезон, а эти выглядят интересно. Плюс – мне сказали, что на языке цветов означают «новое начало». Хз, я в этой херне не секу. На моем все цветы этого мира для тебя будут звучать: «Люблю, хочу, ты – единственная!». С Днем Рождения, дроля! Прости, что с опозданием. Надеюсь, все в порядке? Позвони, как сможешь. Твой… сегодня готов побыть даже щенком)»

Оказывается, может быть непередаваемо хорошо и невыносимо плохо. Что из этого сильнее, я сама не понимаю. Улыбаюсь, дрожу каждой клеткой своего ослабшего тела, плачу сквозь смех, не зная, как остановить эту истерику и диву даюсь.

Это же надо себя так накрутить, измочалить, довести!

От мысли, что вместе со мной все это проживает ребенок внутри, становится совсем хреново. Я даже в молодости не была такой невротичкой, хотя ни денег, ни образования, ни поддержки не имела. Что там родится под таким эмоциональным прессингом? А главное – когда мысль, что ребенок вообще родится, стала восприниматься мной, как само собой разумеющееся?

Сил на поиски каких бы то ни было ответов у меня нет. Встать бы.

Кое-как поднявшись к себе, валюсь на кровать вместе с букетом. Пахнет от него настолько одуряюще сладко, что впору бежать обниматься с унитазом, но все на что хватает, отодвинуть цветы подальше от себя. Благо, Денис вскоре приходит отпроситься на ночевку к друзьям и убирает от меня источник моей радости и тошноты.

Созвонившись с родителями друга, у которого планировались посиделки, убеждаюсь, что все будет под их контролем и даю сыну добро.

Наедине с собой дышится легче, особенно, когда приходит осознание, что больше не нужно держать на лице маску, а язык – за зубами.

Проскакивает мысль, что правильнее было бы все-таки позвонить невестке, узнать о состоянии матери, да и просто как-то объясниться, но я тут же гоню от себя это чертово «правильно».

Не хочу! Не для того я выдержала эти бои без правил, чтобы все вернулось на круги своя. В себя бы прийти и сделать, наконец, гребанный тест, но это же надо будет принимать какое-то решение.

Как представлю…

Вот, как его принять? Мы ведь даже не встречались толком и вообще…

Боже, ну почему все вечно через какую-то жопу?!

Перевернувшись на спину, прикрываю глаза и страдальчески мычу. Кладу ладонь на живот и мне даже кажется, что он слегка увеличился. Бред, конечно, но, если вдуматься, срок уже где-то месяца два.

«Надо, поторопиться с решением», – сказала я себе и благополучно уснула.

Проснулась же, точнее – подскочила от яростного стука в дверь и раздраженно-трезвонящего звонка, который явно жмут со всей силы.

Сонная, вернее сказать – совершенно не проснувшаяся несусь на первый этаж, не думая, кто, зачем, почему и открыв, проваливаюсь в горящий, бушующий яростью и беспокойством взгляд Богдана.