Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

56. Богдан

Почувствовал ли я облегчение?

Поначалу нет, как будто ничего и не изменилось. Даже пришла мысль, что, возможно, Линдси была права, и ребенок мог бы стать стимулом быстрее вылезти из дофаминовой ямы, в которую я себя загнал, но это даже звучало потреблядски. С такими мотивами не ребенка заводить, а обращаться к психотерапевту, в чем я окончательно убедился, заехав вечером к Линдси.

Она лежала на шезлонге вмазанная в сопли и барагозила чушь, растирая слёзы по опухшему лицу. Вот тогда то, глядя на эту нелицеприятную картину, меня, наконец, накрыло облегчением и дежавю. Я видел перед собой вовсе не Линдси, а Агриппину и знал, вот так выглядело бы будущее под грифом «балуюсь иногда»: чуть что срыв, потом загул, после депрессия, рехабы, дальше горящие контракты и попытки успеть все и вся, в итоге не успеть ничего, снова сорваться и так по бесконечному кругу.

Может ли в этот треш вписаться ребёнок? Вполне. Жить ведь можно по-всякому. Например, последовав примеру бывшего муженька Агриппины, оформить единоличную опеку и вуаля. Вот только на кой оно мне?!

Я вообще, если честно, не мог понять, что у меня было в башке, чтобы даже допустить мысль о ребёнке с кем-то вроде Линдси. Не иначе отъехал совсем.

Так что да, облегчение было колоссальным и бежало по венам вместо крови, подстегивая заголосить в духе Кипелова «Я свободен» и тут же поржать над самим собой – кретином везучим. Однако вместо этого я помогал Линдси прийти в себя и жалел ее-бедолагу. Спрашивается, на хрена? Шла бы она лесом.

А вот проснулось, понимаешь ли, сочувствие. С высоты того, что все сложилось так, как хотелось, очень легко, оказывается, снисходить до людей, которым не повезло. Хотя, возможно, это мое чувство вины перед Агриппиной вновь дало о себе знать или банальная благодарность за последний месяц, когда Линдси при каждом удобном случае навещала меня больного. Выяснять причины мне было в общем-то в лом, и без того хватало, о чем подумать, поэтому я просто последовал заветам Сенеки – делал, что должно, а там будь, что будет. Конечно, Линдси, с переменным успехом вернувшись к «трезвости», не могла не попытаться выкрутить мой порыв милосердия в свою сторону.

– Может, нам попробовать все-таки построить настоящие отношения? Мы ведь неплохо ладим, – закидывает она удочку, пока едем на премьеру фильма моего друга Джонни.

– Нет, крошка, – качаю головой со снисходительной улыбкой, поправляя бесячий галстук– бабочку на шее, – даже не пытайся. Девять месяцев контракта и адьос.

– Ну, а секс? – не отстает она. – Предлагаешь девять месяцев не трахаться?

– Трахайся с кем хочешь, я не в обиде.

– Что, если в обиде буду я? Ты же понимаешь, это опасно и может ударить по репутации? Если кто-то узнает… – тянет она то ли кокетливо, то ли насмешливо, на что я в любом случае приподнимаю скептически бровь.

– Разорви контракт, выплати мне отступные и живи себе спокойно.

– Нормально ты придумал: и бабки получить, и карт-бланш на трах.

– «Карт-бланш на трах» нужен тебе, Лин, а я натрахался на три жизни вперед, так что либо ищи варианты, которые будут молчать, либо разрывай контракт, – отрезаю безапелляционно, вызывая у нее негодование, но мне как-то ни холодно, ни жарко.

После истории с ребенком и блядушничества, манал я такие мувики, мне проще сделать криоконсервацию и вазэктомию, чем терпеть какую-то стерву, что будет корчить бич-фейс и диктовать свои условия на правах «мое тело – мое дело».

Ага, хуй там плавал! Мои дети теперь родятся только тогда, когда я решу и ни секундой раньше или позже.

Линдси, конечно же, пару недель дулась после этого разговора, а потом все-таки завела себе то ли танцора, то ли модель, в общем, типичного сладкомордого салагу, у которого при виде меня, заехавшего за забытой после перелета сумкой с тренировочным барахлом, затряслись поджилки и голос дал пидорского петуха, когда он начал верещать:

– Пожалуйста, только не по лицу, только не по лицу! Прошу, у меня съемки!

Мы тогда с Линдси ржали просто до слез, окончательно зарывая топор разногласий. Друзьями нас это, конечно, не сделало. Я не дружу с людьми, пытающимися мной манипулировать, но контракт уже не ощущался неподъемной плитой.

Хотя нет, вру. Ощущался. Меня тяготили эти улыбки, объятия, выходы в свет и прочая фальшивая мишура. Казалось, в моей жизни не осталось ничего настоящего, и сам я тоже, будто не настоящий.

Какой-то эмоционально-контуженный робот. Что-то хожу, делаю, суечусь по расписанию, а зачем, для чего – не ясно. Таким и вырвался, наконец, к бабушке с мамой в Россию. Опустошенным, потерявшим смысл, измочаленным собственной дуростью и болью. Самое страшное одиночество, когда вокруг люди, много людей, а та, единственная, кто действительно нужен – ее у тебя нет и никогда уже не будет…

Ярость утихла и на смену ей пришла куда более жестокая штука – выедающая нутро тоска, когда все эти «тварь, сука, стерва» сходят на «нет» и остается лишь «любимая, единственная» – та, которую не можешь ни забыть, ни отпустить, ни запретить себе. Живешь ей, дышишь, видишь в каждом мгновении: ее маленькую, десневую улыбку, россыпь очаровательных веснушек на крошечном, тонком носике, слышишь звонкий, стеснительный смех, нежный голос...

Перед мысленным взором бесконечной кинопленкой проносятся миллионы наших моментов, разбивая только-только сросшиеся ребра в труху и все, что остается – давиться горьким дымом, смотреть на падающие звезды и думать «и все-таки почему?». Почему, черт тебя дери, почему?!

Струсила, была шокирована моим прошлым, смущал мой медийный статус, недостаточное для нее финансовое положение, все разом или что? Вопросы, сплошные вопросы…

Я бы их не задавал, но это чертово «Я любила тебя». Оно было зачем, к чему, чего ради она это сказала? Чего добивалась?

Зацепить, дать надежду, вернуть? Разве теперь поймешь. Я вообще перестал понимать эту женщину, да и понимал ли я ее когда-нибудь? Что между нами было? Те выводы, что были сделаны на волне гнева, они справедливы и, пожалуй, логичны, но как будто бы недостаточны.

Не закрывается гештальт, что-то не сходится, и я никак не могу вкурить, что. Поехать же, посмотреть снова в глаза и спросить… Бред лютый. Очередная, как это называют мозгоправы «эмоциональная распущенность», только в основе теперь не ярость и несогласие, а тупое соплежуйство.

Разница, конечно, колоссальная, но суть одна, не ведущая ни к чему хорошему, а я вроде как с беспределом завязал. Спасибо урокам, которые мне усиленно впаривали последние месяцы! И вроде так-то оно так, а на деле… Херня полная. Мотает. Ни жрать не могу, ни спать, ни думать ни о чем другом, только о ней.

Как она? Все ли с ней в порядке? В последний раз выглядела действительно очень худой. Где она вообще? С кем? Есть ли у нее кто-то?

57. Богдан

О последнем лучше даже не заикаться, чтоб чердак не слетел. Я же превращу в мясо любого, если узнаю, и плевать мне, что у самого рыло в пуху.

Да, вот такой мудак и гоню лютую дичь, но не могу ничего с этим поделать. Любовь к дроле пробуждала во мне с одной стороны самые лучшие качества, а с другой… Нет ни воли, ни характера, ни разума. Все к хуям ломается.

Это хренова, настолько сильно нуждаться в человеке. Постоянно. Везде. Она, она, она… Тогда, как ей тебя не надо. Во всяком случае не так, чтобы сходить с ума, будто психопату без азалептина.

Я пытался объяснить себе эту напасть, мол, не умею проигрывать, боюсь, будто сразу вернусь в то время, когда чувствовал себя убогим лузером, которого шпынял отец и могли отхерачить в любой подворотне. И надо признать, теория вполне себе годная, вот только почему тогда не боюсь проигрывать самому себе? Почему так легко сдаюсь, не держу данное себе слово? В конце концов, что толку? Между нами может быть хоть страсть, хоть тоска, хоть гребанная любовь, но в центре всего этого система ценностей, которую нельзя примирить, и с этим ничего уже не поделаешь, только сцепив зубы до крошева, перетерпеть. Время ведь лечит, даже, если оно, словно застыло на одном месте под названием «ад».

Наверное, я бы до рассвета сидел на крыльце и таращился в никуда, думая, вспоминая, травя себя никотином, но бабушка присоединилась к нам с матерью и заполнила тишину забавными историями юности. Было хорошо, нам редко удавалось вот так непринужденно провести время всем вместе, и я бы с удовольствием провел еще больше, но все еще нужно было наверстывать за те полтора месяца, что восстанавливался после травмы, поэтому утром улетел домой.

По возвращению в Элей дядя Сэми тут же взял меня в оборот и обязал съездить в клуб Глиссона, отработать подходящий к концу контракт, на который я слегка так подзабил.

Решив не откладывать в долгий ящик, поехал в тот же вечер, провел показательную тренировку, сделал фотки и собирался уже отчалить, когда заметил рыжую макушку у груши. Тут же все внутри свело, будто не сына ее увидел, а смог преодолеть пропасть между нами.

Сам не знаю, что за фигня, а главное – зачем иду к Денису. Наверное, совесть очнулась. Я ведь прокатил пацана с тренировками, а так не делается.

Подойдя, отмечаю, что он заметно подрос и раздался в плечах, мышечную массу поднабрал, но лицо все еще детское с такими же утонченными чертами, как у нее. Придержав грушу, замираю напротив. Денис вскидывает на меня острый взгляд и, поджав гневно губы, не останавливаясь, начинает молотить со всей дури.

Что ж, понимаю. Я бы тоже бесился, но черт, как объяснить подростку, что тогда все так закрутилось с этим боем, а потом расставание с его матерью… Наверное, проще признать, что я – мудозвон, который забыл обо всех договоренностях. Однако, Денис мог бы и сам позвонить, напомнить. Вроде мы были с ним на короткой ноге. Пожалуй, с этого и стоит начать.

– Пошли на лапах поработаем, заодно расскажешь, куда пропал, – предлагаю, когда он выбивается из сил.

– Да пошел ты! – прилетает мне в ответ. Денис разворачивает и уходит в сторону раздевалок, а я стою и просто обтекаю. Это че щас было?!

– Э, слышь, мелкий! Че за базар такой? – следую за ним в раздевалку, в которой на удивление никого.

Денис, делая вид, что не слышит, сосредоточенно разбинтовывает пальцы, чем начинает выводить меня из себя.

– Я со стенкой, по-твоему, разговариваю?

– Поговори, как раз, твой уровень, – выдает он, поднимая взгляд. И пусть оборзевшему гаденышу явно страшно – губенки так и трясутся, он все равно упрямо смотрит мне в глаза и отступать, похоже, не намерен, что вызывает и уважение, и бесит невероятно.

– Поясни, раз такой смелый, а то я чет не вкурю, че это за предъявы такие. Или ты, как телка разобиделся, что тебе не уделили должного внимания? – проглатывая крутящийся на языке мат, приподнимаю издевательски бровь.

– Мне не нужно внимание козла, который прятал отношения с моей матерью, как какой-то позор, а потом бросил ее в самый тяжелый момент ее жизни! – выплевывает сучонок и, видит бог, мне требуется вся моя выдержка, чтобы, моментально вскипев, не втащить ему.

– Ты охренел?! Ты, блядь, что об этом знать можешь, чтобы пиздеть мне тут?!

– Мне и не надо ничего знать, достаточно того, что пока моя мать борется за жизнь, ты светишь счастливой мордой с Линдси Кертис, так что отвали! – хлещет со всей дури, словно на каком-то непонятном языке, от которого кровь в жилах стынет, а пульс начинает шарашить, как бешеный.

Что значит «борется за жизнь»? Что это, блядь, за фигура речи такая?

– Ты че несешь, мелкий? – вырывается у меня не своим голосом от поднимающейся откуда-то изнутри непонятной дрожи, но Денис, побросав вещи в сумку, идет на выход, чем доводит меня до ручки.

– Сучонок, я с тобой говорю! – хватаю его за шиворот и, круто развернув, припечатываю к стенке, сверля взбешенным взглядом, на что получаю не менее яростный.

– Вот только не надо делать вид, что тебе не пофиг! Не заметил, чтобы тебя волновала судьба моей матери, пока ты тусил хрен знает с …

– Что с ней? – рычу, как не в себе, проглатывая предъявы.

– Пошел ты! Отвали от меня! – начинает Денис вырываться. Между нами завязывается борьба, пока я не скручиваю этого гаденыша и снова не впечатываю в стену.

– Денис, мать твою! – повышаю голос, находясь на грани отлета своей и без того свистящей фляги.

– Не трогай мою мать! – огрызается он, а потом вдруг всхлипывает.

– Тогда не беси меня! Еще раз спрашиваю, что с ней?! Отвечай! – встряхиваю его снова, переставая себя контролировать.

– Рак у нее! Рак! Ясно тебе! Урод! – кричит он сквозь слезы, дрожа всем телом от напряжения, а я в миг становлюсь ватным.

Застываю истуканом и ни хрена не могу понять, в ушах начинает звенеть, как если бы головой приложили, а в груди все стягивает спазмом от шока. Выпускаю из ослабевших пальцев толстовку Дениса, делаю неровные шаги назад, пока не врезаюсь в лавку и ловлю ртом воздух, как выброшенная на берег рыбина, оседая.

– Это шутка какая-то? – с не верящим смешком трясу башкой, повторяя, как молитву одними губами «Это неправда». Потому что, если сказанное правда… Если только это правда...

Лучше бы меня тогда об то дно разхреначило на куски – это было бы милосердно, ибо со дна, на которое я падаю прямо сейчас, не всплывают. Тонут, подыхая в диких мучениях от удушья вины и невозможности простить.

Простить себя. Прежде всего, себя.

58. Лариса

Осень полна романтики. Больше возрастной, чем юношеской, ведь молодость – это про звонкое лето и нежную весну, когда внутри каждого просыпается что-то особенно томное, яркое, требующее выхода. Осень же пора серьезных решений, пора чистого разума. И хотя на Гавайях вечное лето, пропитавший влажный воздух дым от вулкана Килауэа, готового вот-вот извергнуться в нескольких километрах от моей виллы, навевает осеннее настроение.

Вдохнув поглубже, потягиваюсь кошкой и наслаждаюсь нависшими над океаном серыми облаками, подставляя лицо под прохладный, бодрящий бриз. У природы нет плохой погоды, теперь я это точно знаю. После химиотерапии для меня теперь прекрасен каждый день, когда можешь встать с постели. Просто встать, не говоря уже о том, чтобы без тошноты, рвоты, слабости и боли.

За эти месяцы мое сознание сделало солнышко, будто обнуляя весь прошлый опыт. Учиться радоваться мелочам, открывать их для себя, замечать стало не столько даже потребностью, сколько жизненной необходимостью, иначе я бы просто-напросто свихнулась.

Отпустив все и вся из своей угасающей жизни, я шла на химиотерапию, как на смерть. У меня тряслись поджилки, мне было дико страшно, словно химия – это что-то ужасное.

И да, это было ужасно, но не в моменте, а после, стоило только приехать домой, как накатила жуткая слабость, голова закружилась, будто в центрифуге, и я едва сдерживалась, чтобы меня не вывернуло наизнанку. К ночи стало еще более невыносимей: начало выламывать кости, а мышцы сводить судорогой. Я не могла сдерживать эту боль и скрывать свое состояние, как ни старалась. Надя в ужасе не знала, что делать, я и сама не знала.

Кристально ясно стало одно – самой мне ни за что не справиться. Пусть Надя старалась быть рядом, как можно чаще, все же не могла посвящать все свое время уходу за мной, да и я сама была против.

Так в доме появились мои верные помощники: сначала Кэрри, а после, когда стало понятно, что, порой, меня нужно поднять и отнести – Томми. Из-за потери веса у меня катастрофически не хватало сил банально даже на то, чтобы принять душ, а приступы постоянной тошноты не позволяли мне набрать потерянные килограммы. Получался замкнутый круг.

Боже, как же я стеснялась первое время! Быть настолько беспомощной, что посторонним людям приходится обслуживать твои базовые потребности – это очень сильно расшатывает нервы и бьет по человеческому достоинству. Я чувствовала себя кошмарно, и не могла от неловкости даже заговорить с ребятами, поэтому дистанцировалась и корчила неприступность, на что Надя постоянно закатывала глаза и бурчала:

– Это их обязанности, они – медработники, а не слуги при боярыне, которая заблажила, так что прекращай. Хотя, если бы не была такой упертой и припахала, кого положено, конечно, все ощущалось бы гораздо легче, да и у него, глядишь, головушка бы целой осталась.

– В каком смысле? – тут же напряглась я. Надя, конечно же, попыталась соскочить с темы, но я уже почуяла неладное и не позволила.

Матерь Божья, у меня тогда разве что родимчик не случился, стоило Наде обрисовать события недельной давности. Все отошло на второй, а то и десятый план.

Какая тошнота, какая слабость? Адреналин шарахнул с такой силой, что я готова была вскочить и нестись к Богдану. Надя, само собой, тут же начала заверять, что с ним все в порядке. Показывала заявления его представителей для прессы, комментарии Линдси Кертис, но я, как никто, знала, сколь талантливо можно держать хорошую мину при плохой игре, тем более что причина весомая – Вера Варламовна недавно перенесла микроинфаркт.

Спокойней стало только, когда через связи Анри и хорошенькое пожертвование на нужды больницы, удалось переговорить с лечащим врачом Богдана.

– Ну, полегчало? – спросила Надя, когда я, закончив допрос, без сил откинулась на подушки. Притушенная беспокойством и страхом боль с тошнотой брали свое в двойном размере, будто я просрочила выплату по кредиту.

– Идиот! – выплюнула я, закипая.

Ни черта мне не полегчало. Накатила дикая злость и желание поехать да повторно встряхнуть дурную башку этого самоуверенного кретина.

О чем он, черт возьми, думал?! Снова хотел впечатлить?!

Так уже, раз ребенка заделал своей певичке. Куда уж больше-то?

Эту мысль я старалась гнать от себя подальше. Благо, состояние позволяло. Радоваться, что у него жизнь кипит и продолжается, как я и хотела, не получалось. Жестоко било по самому больному, будто назло.

Может, так и есть? – расцветала по временам надежда, но я отмахивалась от нее, ибо какой смысл? Что это меняет, если мое отчаянное «люблю» не изменило? И это отнюдь не обида и не обвинение, просто констатация факта. Богдану мои чувства были больше не интересны, он поставил точку, и не имело значения, как я расцениваю беременность Линдси Кертис, даже, если она причиняла мне свирепую боль. Оставалось лишь смириться, что было с моей болезнью не так уж сложно, ибо эта сучка требовала к себе безраздельного внимания.

После химиотерапии я приходила в себя около десяти дней. То, что впереди две недели передышки утешало слабо. В голове так и крутилось: сколько еще раз придется пройти через этот ад, и будет ли толк?

Однажды вечером, сидя в столовой и без аппетита ковыряя приготовленный Мари ужин, я оглядывалась вокруг и думала, неужели вот это все, что осталось: вот эти стены, пропитанные мучениями и слезами, еда вкус, которой я не чувствую, и бесполезные мысли по кругу?

Наверное, именно тогда пришло понимание – я не справляюсь, мне нужно что-то из чего я могла бы черпать силы, хоть какая-то отдушина. Но в чем ее обрести?

В работе? Да, ресторан радовал и развивался. После ажиотажа на открытии многим стала любопытна веганская кухня, и у нас была не просто полная посадка, а бронь на неделю вперед. Однако, я не собиралась тратить, возможно, свои последние месяц жизни на это тем более, что управляющие и замы прекрасно справлялись.

Мне хотелось не бежать от реальности, а встречать ее с открытым забралом, улыбаться ей, несмотря ни на что – такой была моя цель. Путь к ней я выбрала стандартный: как и все люди в сложнейшие моменты своей жизни, попыталась найти утешение и надежду в чем-то непостижимом, и мистическом.

Пришла в итоге в церковь, но отстояв всю службу и проплакав под непонятные мне песнопения хора, почувствовала только еще большее опустошение.

Конечно, я не ждала чудес от одного-единственного посещения, поэтому ходила снова и снова, и снова. И да, мне становилось в каком-то смысле легче от того, что есть Кто-то, Кто любит меня безусловно и дарует мне испытания, которые точно по плечу, но обрести в вере что-то кроме зыбкой надежды у меня не получалось.

Беседы с батюшкой, исповедь, причастие и щедрые пожертвования виделись мне скорее подготовкой к загробной жизни, о которой пелось во всех этих псалмах, нежели источником силы для той, которая все еще была здесь и сейчас. Поэтому мои поиски продолжились, хоть я и не перестала посещать по воскресеньям литургию. Верить все равно хотелось во что-то. В себя я, конечно, тоже старалась, но не всегда получалось, во врачей верилось, но от них, как и от меня, не так уж много зависело. В общем, я пыталась использовать любую возможность за что-то уцепиться. Мой онкопсихолог говорил, что это уже хорошо. И да, это было хорошо, но маловато.

В один из дней незадолго до очередной химиотерапии, я нашла визитку с ленточками от Мамочки Доу и подумав, решила «А почему, собственно, нет?».

Так я оказалась в группе поддержки, которую ребята назвали «друзья», опустим, что у меня так и крутилось на языке добавить «по несчастью», но я придержала свой сарказм.

Мой первый визит был неловким, дискомфортным и казавшимся мне ужасной ошибкой, но, когда каждый начал рассказывать свою историю, пришло то самое ощущение, что я в нужном месте.

Оказывается, в некоторых ситуациях действительно очень важно быть понятой не умозрительно, а фактически до каждой эмоции, мысли, порыва. Мы все были разные, с разными характерами, судьбами, с разным отношением к болезни и настроем на лечение, но при этом едины.

В этом единстве, обмене опытом, полезными лайфхаками, советами и разделенной на всех болью пришло то самое утешение, облегчение и вера в лучшее.

Само собой, не сразу. Первое собрание я просто сидела слушала: кто-то рассказывал о своих страхах, кто-то – о том, как ему помогают капельницы с витамином С после химиотерапии, кто-то – о путешествии с семьей, кто-то – о сексе и как это непросто во время лечения, кто-то – о своей ремиссии, и как изменилась жизнь, кто-то – об одиночестве… Сколько людей – столько было тем, историй, и каждая, как ни странно, оказывала терапевтический эффект, а еще побуждала быть не только кем-то сторонним, но и активным участником – тем, кто тоже, возможно, может чем-то помочь. И спустя еще одно собрание я перестала молчать.

Мою историю восприняли с полнейшим принятием, хоть в этом и не было абсолютного согласия, но мне задавали очень деликатные вопросы и не менее деликатно высказывали свое мнение, заставляя о многом задуматься.

Например, о том, что наша сила это не только взращенный нами стержень, но и то, что нас окружает, и иногда очень важно направить свою энергию не вовнутрь, а наружу.

Сложнее задачи для такого человека, как я придумать вряд ли возможно, но мне захотелось попробовать ее решить.

Нет, я не бросилась тут же звонить сыну и дочери, переворачивать с ног на голову свою жизнь и перекраивать саму себя. В конце концов, это так не работает. Но метод маленьких шагов никто не отменял и попытаться изменить подход к той же химиотерапии мне ничто не мешало.

На следующую я пришла с тем же мандражом и по-прежнему одна, но чувствуя, как через порт-систему в мою вену проникают цитостатики, больше не думала, как мне будет плохо через пару часов. О, нет! Я гнала эти мысли взашей и по совету одной девушки визуализировала капельки лекарственных препаратов в маленьких воинов, которые идут бороться за меня. Смешно, но мне действительно стало легче. Я даже начала их мысленно подбадривать, и в какой-то момент не заметила, как подбодрила саму себя.

Помню, вышла тогда из больницы с ощущением какой-то маленькой победы и подумала, что нужно себя с этим поздравить.

В тот вечер Кэрри и Томми уплетали огромный, красивущий торт, а я лежала в новых роскошных сережках от Тиффани, плача от боли в суставах и общей слабости, но принимая их не как нечто смертельное, скорее, как неизбежные потери и последствия битвы, которая однажды приведет к победе.