Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

62. Лариса

– Томми, Кэрри, я приехала, – объявляю с порога и, сбросив сандалии, несусь на задний двор с видом на океан и вулкан. – Идемте скорее смотреть, я проезжала мимо смотровой площадки, там такая очередь – пол острова съехалось! Сказали, вот-вот должно рвануть.

И оно рвануло, как только я выпорхнула на террасу.

Сумеречное небо вспыхивает яркой, огненной вспышкой, рванувшая фонтаном лава из вулканической трещины, озаряет красно-оранжевым пожарищем, но у меня свой тектонический разлом. Задрожав, застываю при виде высокой, мощной фигуры в неизменно-черном и судорожно пытаюсь втянуть пропитанный дымом, едкий воздух.

– К вам гость, мисс, – слышу за спиной голос Кэрри.

– Оставьте нас, – хриплю от удушья и рвущихся наружу чувств, не в силах оторвать стеклянного взгляда от любимых глаз – таких же стеклянных, немигающе застывших на мне, будто не верящих в то, что видят.

Хлопает дверь, небо вспыхивает еще сильнее, полыхая пожарищем, но мы сгораем в своем собственном огне. Меня скручивает от нечеловеческой боли, глядя, как мой любимый мальчик тяжело сглатывает и явно изо всех сил пытается не дать своему стеклянному, парализованному взгляду разбиться об мой чертов платок: его ноздри трепещут, губы сурово поджимаются в тонкую линию, а ходящие ходуном желваки на впалых щеках и вовсе разбивают сердце. Я хочу протянуть руку, коснуться, успокоить, что-то сказать, но нет ни смелости, ни сил, все, на что их хватает – это вместе с Богданом не давать отчаянному бессилию прорваться наружу.

Прости меня! Ради бога прости! – шевелю бесшумно губами, а в ответ слышу надрывно-изломанное:

– Дура! Чертова идиотка!

– Прости, – всхлипываю, не состояние больше держать в себе эту разрывающую на части агонию. У Богдана тоже не получается совладать с собой. Качая головой, он отводит взгляд, а после срывается с места, чтобы уйти, скрыть боль, слезы и все то, что мужчинам проявлять не положено, но я не могу ему дать ни секунды приватности, просто не могу, хоть и понимаю разумом, что надо.

Но какой разум, когда на части рвет похлеще извергающего потоки огненной лавы Килауэа?!

Срываюсь следом и лечу за моим мужчиной босиком по черному, еще не остывшему, горячущему песку.

– Богдан, не уходи! – ухватив его за край футболки, пытаюсь остановить.

– Отпусти, – рычит сдавленным голосом, пытаясь вырваться, но я не позволяю, обнимаю его со спины и, не обращая внимания на обжигающую боль в ступнях, выдыхаю куда-то между окаменевших лопаток:

– Не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу, слышишь?

В это мгновение мне совершенно все равно приехал ли мой мальчик просто поговорить или навсегда. Я хочу, чтобы он знал, видел, чувствовал все то невысказанное, запертое на триста замков страхов и сомнений, что я носила в себе каждый день на протяжении всех месяцев вместе и врозь.

Чувствую, как сотрясаются его широкие плечи и едва не осыпаюсь ему под ноги искрошенная пониманием, что сделала со своим сильным, гордым, несгибаемым мужчиной. Втягиваю его запах, касаюсь спины губами и плачу навзрыд.

– Прости меня, я хотела, как лучше…

– Как лучше? – разворачивается он резко, отчего пошатнувшись, не могу скрыть боль в обожженных ступнях, вызывая у него непонимание, а после обреченный смешок. – Боже, что ты творишь?

Не успеваю ответить, как он подхватывает меня, ставя себе на кроссовки и наши лица застывают в паре сантиметров друг от друга. Нерешительно заключаю острые скулы в ладони и, задрожав, захожусь снова в слезах, аккуратно стирая соленые дорожки с колючих щек.

– Прости… я…

– Что ты? Ты хоть понимаешь, как я себя теперь чувствую, кем?

Судорожно дрожу, не в силах слышать его раздавленный голос.

– Как мне теперь жить, зная, что, пока моя любимая женщина боролась за жизнь, я… – он с шумом втягивает воздух и запрокидывает голову, уворачиваясь от моих касаний. – Зачем ты это сделала? Хотела убедиться, что я такой же мудила, как и твой муженек, и однажды все-таки оступлюсь? Да?

– Нет. Ты самый лучший, единственный, самый нужный… моя мечта, мое все…

– Господи-боже, что ты несешь? – закатывая глаза, морщится он, и я понимаю, как это пафосно звучит, но не могу иначе.

– То, что чувствую, – отзываюсь одними губами.

– Тогда почему? Почему, черт тебя дери, ты не сказала мне правду? – встряхивает он меня словно куклу. Всхлипываю, пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но горло сводит.

– Потому что люблю тебя! – раздирая его насилу, признаюсь, отчаянно глядя в покрасневшие, горечавковые глаза. – Всегда любила. С самого начала, с того момента, как ты появился и заставил меня поставить под вопрос все, во что я когда-либо верила. Потому что хотела, чтобы ты был счастлив, хотела, чтобы у тебя была яркая, свободная жизнь, которую ты заслуживаешь, даже если, чтобы устроить это, мне придется сдохнуть в одиночестве…

– Дура! Только посмей! – сверля меня яростным взглядом, рычит он и ставит на газон, до которого я даже не заметила, как мы дошли.

– Я просто не хотела обрекать нас на роли жертвы и спасателя, – запрокинув голову, ловлю его взгляд. – Не хотела, чтобы ты проснулся однажды и понял, что устал тащить эту лямку и не знаешь, как из нее выпутаться.

– А мысль – спросить меня и оставить выбор за мной в твою чокнутую голову не приходила?

– Как будто он у тебя остался бы. Я же знаю, ты не смог бы уйти, тащил бы до последнего…

– Да! – повышает он голос, заставляя меня съежиться. – Тащил бы, потому что я жить без тебя не могу, идиотка ты чертова! Когда же ты, наконец, уже это поймешь?

– Прости меня, прости, – цепляясь за него похолодевшими пальцами, как за спасательный круг, шепчу исступленно. – Я все исправлю, любимый, клянусь! Я исправлю!

– Что ты исправишь, дроля? – накрывая мои руки своими, прожигает он меня отражением огня в глазах, рвущимся из недр Земли и из наших самых потаенных глубин. – Мне твое «прости» на хрена теперь? Что мне с ним делать, зная, что я творил, пока ты загибалась?

– Не надо ничего делать, просто забери меня там, где оставил. Забери, – срываюсь в пропасть надрывного плача, не в состоянии больше казаться сильной. – Я не могу без тебя, я больше не выдерживаю...

Уткнувшись в его крепкую грудь, выплескиваю все, что наболело, пока горячие руки не опускаются на мои плечи, притягивая в самые надежные, родные, крепкие объятия, без которых я сходила с ума ночами.

– Ты и не должна была ничего выдерживать без меня, – с усталой горечью шепчет Богдан. – Прости за все! Я должен был быть рядом.

– Не надо, – мотаю головой, не в силах слушать его покаяние. Приподнявшись на носочки, целую упрямый подбородок в ямочку, а после касаюсь губ. Солёных и горьких, как наше вероятное будущее.

Последовавший следом исступленный, дикий поцелуй не был прекрасным, не был волшебным, способным дать жизнь спящей красавице и превратить причинившего боль мужчину в прекрасного принца, снимая действие проклятия, но он был необходимым. Как бинт кровавой ране, как оставленное самоубийцей последнее письмо, как единственное, что имеет значение.

В это мгновение все меркло: вся наша боль, злость, обиды, его ребенок от другой женщины и то, что он, по сути, теперь чужой мужчина, неизбежное осуждение общественности.

Я вдруг поняла, что бывают такие чувства, как вулканический взрыв, отражающийся в небе пожаром, когда любишь так сильно, так неистово, дико, что не остается ничего, кроме здесь и сейчас, в котором я выбирала своего мужчину вопреки всем страхам, морали и совести.

63. Богдан

– Все хорошо, мой мальчик, все хорошо, – шепчет она с улыбкой сквозь слезы, пока я в самом деле, как мальчишка задыхаюсь от отчаяния и бессилия, выцеловывая гладящие меня, тонкие, почти прозрачные руки.

Я не распускал сопли со смерти дедушки, а теперь не могу остановиться, сколько ни повторяю себе: «Опомнись, придурок, ей еще с тобой до кучи возиться не хватало!». Но это сильнее меня. Смотрю на нее такую хрупкую, будто по-русалочьи светящуюся насквозь и не могу понять, насколько нужно быть ослепленным долбанатом, чтобы не понять, не увидеть ее состояние. Пусть оно не бросается в глаза, да и вес она немного набрала, но это все еще пшик от вида здоровой женщины, какой она была осенью. Хотя может, уже и не была…

Пожалуй, я мог бы себя оправдать, но какой в этом смысл? Легче не станет. Все равно буду думать о том, как бездарно проебал месяцы, которые должен был провести рядом с ней.

Вспоминая всю ту грязь, что я притащил в свою жизнь и которую обрушил на свою дролю, хочется вскрыться и в то же время прибить ее к чертям собачьим. За ее самотреченное «люблю», которое я так ждал, за ее гребанную жертвенность и привычку тащить все самой, словно я какой-то сосунок, которого надо оберегать.

Меня раздирает на части гнев и в то же время, иррациональная радость, что внутренний голос не подвел. И все я правильно про нее понял. Моя она, такая, какую полюбил.

Неуверенная в себе, но стойкая. Робкая, но сильная. Отменно держащая маску неприступной стервы, но жертвенная. Сложная, безумно сложная, но, если, ободравшись о все шипы, разобраться – нежная-нежная, умеющая любить так, что… хочется ее придушить, а потом обнять и покрыть поцелуями каждый миллиметр ее кожи, повторяя раз за разом, как сильно я нуждаюсь в ней, как она мне необходима. Настолько, что без нее я просто-напросто превращаюсь в придурка без башки и творю дичь. Всегда творил, если что-то выходило из-под контроля. Только она своим спокойствием, своей взвешенностью приземляла меня, заставляя думать о последствиях прежде, чем бросаться в омут с головой. Рядом с ней я становился лучшей версией себя, пытаясь соответствовать.

Но, видимо, у меня все равно ни хрена не получилось, раз она не смогла довериться и не обрела свою ценность рядом со мной.

Хотя может, мы просто два идиота, утонувших в своих комплексах и прошлом, за которым так и не разглядели настоящего: она на протяжении почти всех наших отношений, а я – когда увидел гребанное досье на себя, и меня переклинило, захлестнув стыдом и многолетней необходимостью доказывать, что я что-то значу, что я не просто красивый мальчик, которому однажды повезло встретить озабоченную тетю. Впрочем, что теперь тереть за причинно-следственные связи, если я смотрю в заплаканные, янтарные глаза и понимаю, что простил бы, будь дроля даже равнодушной сукой, а зная сейчас всю правду и вовсе... Злость, что поначалу полыхала и то лишь на себя, утихает вместе с фонтаном лавы вдалеке.

Как тут злиться? Не могу. Люблю эту дурную в своей самоотверженности женщину, хоть и все во мне восстает против ее выходок, и многое хочется высказать, втолковать. Но зачем тратить и без того потерянное время, вдруг…

Нет, даже допускать эту мысль не хочу, сразу могильным ужасом сжимает все в груди. Мне до сих пор сложно осознать, что дроля больна, и я ничего не могу сделать, ничем помочь, кроме, как быть рядом, а уж думать, сколько нам отмерено – верный способ сразу вскрыться к хуям.

Сжимаю крепче ее в своих объятиях и, уткнувшись носом в прикрытую шелком макушку, вдыхаю горьковато-цветочный запах ее духов. Прикрываю глаза и просто дышу ей, поглаживая острые, будто истаявшие плечи, на которых она протащила все в одиночку. Глотку рвет острый ком, но я давлю свое бессилие, стиснув зубы.

Все будет хорошо. Все будет хорошо, – молитва, которую я, наверное, ни раз еще повторю, ибо что мне еще осталось? Только любить, быть рядом и смиряться с тем, что от меня ни хрена не зависит. Тем не менее, я не променял бы эту боль и безысходность рядом с ней ни на что в этой гребанной жизни.

Не знаю, сколько мы так стоим, сумерки раскрашивают небо в тёмно-синий, вулканические всполохи озаряют его по временам, но это уже не выглядит, как апокалипсис, что спалит тут все к чертям.

– Пойдем в дом, – предлагает дроля, отстраняясь, и неловко обхватывает себя за плечи, отводя взгляд, словно устыдившись своей недавней вспышки. Хочу сказать, чтобы не закрывалась, но не знаю, как это облечь в слова, чтобы не выглядело крипово, поэтому просто, молча, следую за ней.

– Располагайся, хочешь что-нибудь выпить? Или может, ты голоден? – проводив меня в гостиную, торопливо предлагает она, пытаясь заполнить паузу. Видно, что ей не по себе, и я понимаю причины, но «забрать ее там, где оставил» после всего – непросто. Эти месяцы не сотрешь, хотя парой минут назад, казалось, плевое дело. Но вот мы сидим, смотрим друг на друга и не можем преодолеть барьер.

– И что теперь? – тихо спрашивает дроля спустя некоторое время.

– А по-твоему? – отзываюсь хрипло, не в силах перестать пожирать ее взглядом.

– По-моему уже было и ни к чему хорошему не привело, – усмехается она невесело и, помедлив, едва слышно добавляет, – тебе решать, это ведь не у меня теперь есть «но».

Она отводит взгляд и опускает его на свои сцепленные в замок пальцы, а до меня только сейчас доходит, что имеется в виду.

Твою мать! Она же ничего не знает про эту историю с ребенком, только домыслы, которые я щедро приправил своей злостью и желанием сделать больно.

– Нет никаких «но» и не было никогда, – признаюсь так же тихо, ловя ее такой неприкрыто-раненный, полный изумления взгляд, что хочется подойти и уткнуться своей тупой башкой в ее колени, умоляя простить придурка.

– То есть? – выдыхает она неверяще и смотрит, нет прожигает, меня насквозь своими глазами лани.

Моя очередь рассматривать руки, которые за неимением лучших ответов коротко развожу, вызывая у нее тихий, понимающий смешок, проезжающийся по мне, будто наждачной бумагой.

– Прости меня, – выдыхаю сокрушенно и, не выдержав, подхожу к ней, сажусь на корточки, взяв ее руки в свои. Она прикусывает задрожавшую губу, заставляя все внутри сжиматься от сожаления и боли, особенно, когда сдавленно уточняет:

– Значит, все-таки пиар-роман?

И вот, что мне ответить? Я ведь понимаю, что именно она хочет знать.

64. Богдан

– Да, – подтверждаю, не глядя ей в глаза. И тут бы поставить точку, не травить душу ни ей, ни себе тем более, что правда не играет теперь особой роли, но между нами было слишком много недомолвок, чтобы добавлять к списку еще и эту. Поэтому, как бы ни ломало признаваться, я все же это делаю. – С одной пьяной ночью, которую я даже не помню.

Лариса, не скрывая иронии, хмыкает, а мне так стремно становится, что я, как болван начинаю нести заезженную чушь.

– Это ничего для меня не значило. И не имело последствий, а даже, если бы и имело…

– А такое могло быть? – уточняет дроля вкрадчиво, впившись в меня вмиг потяжелевшим взглядом, выдержать который и не слиться, даже будучи привыкшим к стердауну не так-то просто.

– Я все равно выбрал бы тебя, – даю исчерпывающий ответ, вызывающий у нее невеселую усмешку, мол, не удивил – все вы мужики одинаковые. И да, наверное, так и есть. Но вот она действительно удивляет: никак более не комментируя мой проеб, сразу же переходя к другому вопросу.

– Тогда почему ты ни разу не ответил на мои звонки и сообщения? Нравилось мучить меня? Хотя, о чем я? Конечно, нравилось. Знаешь, финт с запретом на приближение был унизительным…

Она вновь усмехается, а я таращусь, как идиот во все глаза.

– Подожди, какой финт? Какие сообщения? Я ничего не получал.

– А ну, конечно, – тянет она, растягивая губы в холодной ухмылке, – твой ублюдочный дядя Сэми никак не уймется.

– В смысле? – уже догадываясь, что сейчас услышу, но все ещё надеясь, что мой менеджер не настолько охуел.

Оказывается, я даже не представлял, насколько.

У меня кровь моментально вскипает, пока слушаю рассказ дроли, как этот мудень проворачивал делишки за моей спиной, угрожая и намекая на то, что смерть Агриппины – его рук дело.

В общем-то, я подозревал, что Минзер помогли, но уверенности не было, а теперь мороз по шкуре, и такая ярость накатывает, что не могу усидеть на месте, рвет, сука, на части.

Вскакиваю и начинаю мерять шагами комнату, представляя, как превращу этот кусок говна в кровавое месиво.

– Вот уебок! Мразина конченная! Я приеду и башку ему просто снесу…

– Тихо, милый, – подойдя, заключает дроля мое горящее от бешенства лицо в свои прохладные ладони и заставляет посмотреть ей в глаза. – Ты же понимаешь, что с ним нужно действовать тоньше?

– И что ты предлагаешь? Проглотить это дерьмо? – взвинчено рычу на эмоциях.

Конечно, я все прекрасно понимаю, но поджидать момент и терпеть этого мудака ещё хоть сколько-нибудь рядом – да мне легче заплатить компенсацию. Но дроля права: сбить кулаки об хитрую харю – слишком просто для этого уебка.

– Я предлагаю выдохнуть, – мягко увещевает она, нежно поглаживая меня по лицу и, как ни странно, оказывая седативный эффект, но я все равно ерепенюсь на остаточных.

– Ну, выдохну я и что?

– И то, – тянет она, продолжая гипнотизировать меня своим спокойствием. – Наверняка за этим козлом тянется целый шлейф на несколько статей. Нужно просто понаблюдать, и он обязательно проколется. Все прокалываются. Нам главное ухватиться за какую-нибудь зацепку, а там раскрутим ее и прижучим гада. Но только так, чтобы полностью деморализовать: с потерей денег, репутации и желательно путевкой за решетку – вот тогда это будет достойная ответка, в противном случае ты просто дашь ему возможность для маневра и повод нажиться на тебе еще больше, ну, если конечно, не убьешь.

– Этот вариант мне больше по душе, – иронизирую, окончательно беря свою ярость под контроль. Дроля, поняв это, хмыкает и насмешливо заявляет:

– Не сомневаюсь, но учти, я не буду ездить к тебе в тюрьму.

– Вот как? – ничуть не веря, кладу руки ей на талию и притягиваю к себе вплотную. – А как же любовь?

Она судорожно втягивает воздух, слегка покраснев, но тем не менее, ехидно шепчет:

– Прости, милый, безмозглые идиоты не в моем вкусе. И кстати, если ты еще раз полезешь в шторм или как-то иначе будешь рисковать своей жизнью, я тебя сама прибью. Ясно?

Она строго приподнимает бровь, напоминая вредную училку, а меня, наконец, начинает потихоньку отпускать из тисков беспросветности и мрака прошедших месяцев.

– Принято, – выдыхаю в ответ, растворяясь в ее карих глазах, будто сахар в горячем шоколаде.

Мы улыбаемся друг другу и барьер отчужденности начинает покрываться тонкими трещинами.

– Я скучал по тебе, – рвется откуда-то из самых глубин все то, что наболело. – Скучал так сильно, что кажется, моя жизнь разделилась на две части: первую я тебя добивался, вторую – помнил.

Она тяжело сглатывает, глаза тут же наполняются слезами, но я не хочу, чтобы снова плакала, извинялась и корила себя. Хватит этого дерьма.

Наклоняюсь и, продолжая пристально смотреть ей в глаза, целую. Нежно, трепетно, стараясь передать разрывающую меня на части любовь к ней, и прочувствовать все до миллисекунды. Ее дрожь, прерывистое дыхание, сладкий привкус чего-то фруктового, от которого ведет, будто пьяного.

Толкаюсь языком, углубляя поцелуй и скольжу ладонью по шелку в попытке зарыться в ее кудрявые волосы, но, опомнившись, спускаю руку на тонкую шею, чувствуя выступающие позвонки. У дроли по коже бегут мурашки, и меня тоже всего мурашит от ее запаха, от того, как она прижимается всей собой, будто хочет стать частью меня, и отдается мне в этом поцелуе без остатка. Однако, он не про страсть и секс, а про то всеобъемлющее, заполняющее все пустоты внутри ощущение, когда обретаешь дом, свое место, себя после долгих скитаний по грязным, серым улицам и заброшкам.

– Люблю, так сильно люблю тебя, мой мальчик, мой единственный, – шелестит дроля, задыхаясь, а у меня и вовсе горло сводит, не могу ни хрена сказать, только целовать ее, как полоумный, дорвавшийся, одержимый, каждым прикосновением вторя ее словам.

Не знаю, как оказываемся на террасе. Все теряет фокус, кроме нее, сидящей у меня на коленях и не сводящей с меня пронзительного взгляда, как и я с нее. Где-то там догорает вулкан, небо мерцает звездной полосой Млечного пути и лунной радугой, которые не всегда можно застать даже на Гавайях, но мне все равно, у меня свое чудо.

Ласкаемся, ластимся, не в силах остановиться, надышаться, насмотреться.

Покрываю поцелуями хрупкие плечи, каждую родинку и веснушку, целую тонкие запястья, не позволяя себе большего, да и не особо желая этого сейчас. Мне хорошо просто оттого, что она рядом. Скользит кончиком носа по моей коже, касается легонечко губами, вырисовывая что-то холодными пальчиками по лицу, расплываясь передо мной в абсолютной нежности и любви, словно, если хоть на миг отстранится, Помпеи падут дважды.

До самого рассвета мы не произносим ни слова, да и не нужны они, когда одно дыхание на двоих, а в глазах – сплошное «не могу без тебя».

Да, где-то там ждет жизнь с кучей нерешенных вопросов и проблем, но сейчас есть только мы и наша нечеловеческая потребность друг в друге, которую хотелось восполнить за все эти месяцы разлуки и боли.

– Я не всегда такая, – первое, что произносит дроля, свернувшись калачиком в моих объятиях и устремляя взгляд на горизонт, где сквозь ковер облаков пробиваются первые лучи, окрашивая океан в нежно-розовый цвет. – Сейчас хорошие дни, но бывают плохие. После химии я, порой, неделю не могу встать с постели. Меня ломает, тошнит, мне больно, я психую, иногда срываюсь – это не самое приятное зрелище.

– И что? – понимая, к чему она клонит, начинаю сразу же заводиться. Мысль, что все это время она справлялась в одиночку, убивает!

– Не психуй, я просто хочу сказать, что, как раньше уже не будет, и вся эта романтика, страсть, она утонет в рутине болезни и лече…

– Она так и так утонет, – отрезаю, не видя смысла дослушивать. – Но тебе пора уже знать, раз ты у нас такая взрослая, вот что…

Да, язвлю, злюсь, но мне все еще сложно принять ее решение, даже понимая, чем она руководствовалась.

– Любовь это не про страсть и не про романтику по большей своей части, а про то, что происходит между людьми, когда острота схлынула, и осталась реальность без прикрас, – вспоминаю бабушкины слова, на что дроля усмехается и, развернувшись ко мне, кивает в знак того, что аргумент принят, однако, все равно, как всегда, упрямо продолжает:

– Вот именно поэтому я прошу тебя: пообещай, если лечение затянется, и ты поймешь, что устал и больше ничего не чувствуешь ко мне, кроме жалости, ты скажешь об этом прямо. Не будешь терпеть во благо, следовать общепринятой морали, а придешь ко мне и честно поставишь точку.

– Дроля, – вздыхаю тяжело.

– Нет, Богдан, – тут же качает она головой, не давая мне слово вставить. – Ты просто пока еще не осознаешь в полной мере. Ты видишь меня сейчас вроде бы такую же, как всегда, но это обманчиво. Я лысая, у меня шрамы, я не могу набрать вес и мое либидо, оно просто на нуле.

– О, Господи…

– Не закатывай глаза. Это важно. Ты молод…

– Завязывай с этой херней! Не хочу слушать ее в тысячный раз! – обрываю грубо.

А что мне еще сделать? Не объяснять же ей, что сколько бы первоклассных сучек не стонало подо мной, ее ладонь на моей щеке – важнее.

– Пожалуйста! – продолжает дроля настаивать, сверля просительным взглядом. – Я хочу, чтобы то, что мы начнем сегодня честно и на равных, закончилось точно так же.

«Это не закончится никогда» – качаю головой, читая в ее взгляде надежду, но, понимая, что ей, да и мне нужны гарантии, вслух произношу:

– Только после того, как ты пообещаешь больше никогда ничего не скрывать и, тем более, решать что-либо за меня.

Дроля растягивает губы в понимающей улыбке и, помедлив, кивает.

– Принято.

Я тоже киваю в знак согласия, хоть и уверен, что в моем обещании нет никакого смысла.

Не оставлю, никогда я ее больше не оставлю, как бы не было тяжело.

Мы скрепляем договоренность полусонным поцелуем и, посидев еще немного, решаем пойти в спальню, поспать. Но, как только входим в дом, у дроли начинает звонить сотовый.

– Легок на помине, – демонстрируя мне дисплей с подписью «ублюдо», расплывается она в хищной ухмылке и просит. – Включи-ка диктофон, милый. И пожалуйста, что бы он там ни нес, молчи.