Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

53. Богдан

Спустя 3 месяца

– Сыночек, ты чего без всего? Простудишься ведь, вечера уже холодные, – обнимая меня со спины, накидывает мама свою пуховую шаль мне на плечи.

Выдохнув в сторону дым, оборачиваюсь и ловлю ласковый взгляд, который через пару секунд ломается непроизвольным дерганьем щеки.

Мама стыдливо опускает голову, пытаясь скрыть тик, отчего все сжимается в груди и начинает поднывать ещё сильнее, чем прежде.

– У меня горячая кровь, – спешу разрядить атмосферу и, подмигнув, растягиваю губы в залихватской улыбочке, мол, видала, какой у тебя сынуля удалой.

Мама, хмыкнув, улыбается в ответ и, взъерошив мне волосы, с чувством целует в щеку.

– Мой красивый мальчик, – выдыхает она, обнимая ещё крепче. – Скучаю по тебе безумно.

Я тяжело сглатываю и кладу руку поверх ее, ибо тоже скучаю по ней такой – адекватной, как раньше, какой она с каждым разом становится все реже и не продолжительнее.

В моменты обострений, когда она превращается в совершенно другого человека, кажется, что лучше бы все это закончилось, и мы отмучались, но сейчас, ловя теплый, лучистый взгляд, полный нежности, понимаю, что хочу даже на крошечный миг иметь возможность обнять мою бедную, затюканную папашей маму и подарить ей хотя бы капельку радости в мраке ее несчастливой жизни, чего бы это ни стоило.

– Ты много куришь, – обойдя меня, садится она рядом на крыльцо и поправляет на мне шаль, укутывая посильнее.

– Брошу скоро, – делаю последнюю тягу и, затушив бычок, выпускаю кольца дыма в пахнущие уходящим летом сумерки.

Мама, ничуть не веря, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Приваливается только к моему боку и кладет голову мне на плечо.

Несколько минут мы сидим, слушаем стрекотание цикад и сверчков. Звезды только-только начинают загораться на небе, оно сейчас такое «низкое», что кажется, руку протяни и одна из них точно упадет в ладонь. Маленький я иногда загадывал желания, ибо надеяться было не на кого и не на что, а хотелось. Став взрослее, стал верить только в свои собственные силы, теперь же, когда все сбылось, не верю никому и ничему, даже себе. Точнее – себе в особенности, ибо то, во что я превратил свою жизнь и себя за последние месяцы, никак не укладывается в голове.

Полнейшая потеря контроля над собой. Ну, а дальше, будто по накатанной в тартарары, когда единственное, чего хочется – это пулю в башку, чтобы не помнить, не чувствовать и не знать, какой заварил пиздец.

– Тебя что-то тревожит, Богдаш? Ты какой-то сам не свой, – нарушает мама нашу затянувшуюся тишину.

Хмыкаю. Более точного определения сложно подобрать. Я действительно «не свой», себе не принадлежу. Каждое слово, улыбка, взгляд – все до миллиметра просчитывается имиджмейкерами, стратегия поведения – пиар-командой, мой режим – диетологами, тренерами и спортивными врачами, карьера выстраивается под неустанным контролем дяди Сэми, а личная жизнь – последний оплот свободы, – и тот в ловушке, в которую я загнал себя сам, и хрен знает, что теперь с этим всем делать, кроме, как псевдо-задумчиво курить, тупо пялясь мимо звезд, словно мало той удавки на шее, что затянула на мне известность и надо окончательно лишить себя кислорода.

Пожалуй, в следующем интервью обязательно объявлю деструкцию своим хобби.

Так феерически проебаться – надо уметь… А ведь казалось, хуже, чем в первые дни после расставания быть уже не может.

Ну что ж, сюрприз, епта. Яростная агония с последующим отъебом от реальности любой сподручной шмалью, как оказалось, была панацей, настоящий мрак наступил именно сейчас, когда приходится расхлебывать все, что накуролесил в придачу к общему сплину, вышедшему на совершенно новый, запредельный в своей сути уровень. Я ведь ее все еще…

За что, почему? Черт его разберет! Да и не хочется. Ни хрена, если честно, больше не хочется. Все там – в том проклятом сортире кончилось – весь смысл, весь мой огонь.

Забавно, в сортире же началась эта уродская любовь, хотя уродская не она, уродские люди, такая им и любовь. И пусть что-то все еще долбоебически нашептывает, будто я упустил какую-то деталь, недопонял, просмотрел, разбираться в этом уже поздно. Время собирать камни, но они, сука, неподъемные, сворачивающие хребет окончательно.

К счастью, мать хотя бы не лезет под кожу. В чем-в чем, а в ненавязчивости ей не откажешь. Бабуля тоже ничего не спрашивает, но взгляд у нее говорящий сам за себя: не одобряет, не знает, что думать и ждет объяснений. И я бы, конечно, объяснил, если бы сам не охренивал с того, что нахуевертил.

Можно, конечно, распустить сопли о том, как дролечка меня, можно сказать, кастрировала наживую абортом и своим равнодушием, но от одной мысли корежит. Не привык я ныть, не умею, да и зачем? Отнылся уже.

Те первые недели вспоминаются с трудом. Сплошная агония и желание доказать что-то. Наверное, что я – мужик, а не слюнтяй, за которого все решили. Честно, мне казалось, сдохну к хуям. Так хреново мне никогда еще не было, меня будто освежевало и истекающего кровью опустило в рассол едкого унижения, ярости и бессилия. Я лез на стены, горел заживо, не зная, то ли бежать, то ли тушить, пока не понял, что можно еще сгореть.

И горел. Башка отъезжала. Боксировал до спазма в мышцах и разорванных груш, а в голове крутилось насмешкой: «Порхай, как бабочка, жаль, как…». А да, жаль… просто жаль.

Я смеялся над каламбуром и собой до сорванных связок, оседая на рассыпанный песок обессиленным кулем, а потом чуть ли не до треска эмали стискивал зубы, чтобы не дать вырваться наружу тому отчаянно-любящему еблану, что загибался от боли и невзаимности.

Я ведь до нее ни разу не влюблялся даже по лайту. Она первая.

Слишком рано начав трахаться, моя эндокринная горячка тушилась на раз два без лишних иллюзий и романтики, да и образ жизни вкупе с озлобленностью не особо способствовал сближению с девочками.

Тренировки, работа, война с отцом, потом Агриппина со своей отлетающей кукухой, первые деньги и доступность на уровне повыше – все это не оставляло времени на чувства. Я не успевал ни присмотреться, ни привыкнуть, ни узнать толком, пока не появилась она и не сожрала меня живьем вместе с гордостью, и тем закаленным улицей и жестокостью, стальным стержнем, что готов был ради нее гнуться, как член импотента в бесплотных попытках удержать эрекцию.

Вспоминая каждый свой прогиб ради этой суки, меня брала такая невменяемая злость, что я готов был поехать и убить ее к чертовой матери. Хотелось заставить ее страдать, сделать больно, взять силой, надругаться, опозорить, да что угодно, лишь бы она хотя бы на крошечную секунду почувствовала что-то. Как-то я даже почти решился под мухой припереться и заставить ее плясать под мою дудку, шантажируя нашей порнухой.

Меня крыло безбожно, я не вывозил реальность на трезвую голову и стал сбегать от нее любыми доступными способами, пропитываясь полностью духом и жизнью Голливуда. Работа, тусовки, клубы, телки, невменяемые оргии, тренировки, пьянки и прочее дерьмо только бы не эта боль и потеря.

Я ведь уже любил нашего ребенка, мечтал о нем, представляя, как возьму на руки и подарю ему весь мир. Пока был у бабушки, даже купил парочку книг о детях и беременности, чтобы быть в теме и стать хорошим отцом. Но оказывается, меня на эту роль даже не рассматривали, не дав ни права голоса, ни единого шанса моему ребенку, который для меня обрел вполне реальные формы.

Чувствовать себя лошиной, пожалуй, самое ужасное для мужчины – почти то же самое, что импотентом, все теряет смысл, кроме кипящей ярости от того, что опустили до… Да просто, черт возьми, опустили и уже неважно, что всего лишь до уровня мальчика, которого не стоит воспринимать всерьез, который не дотянул, который просто «недо». Само собой, меня рвало на части и хотелось что-то противопоставить, что-то доказать.

Ну, я и доказывал… Примитивно, тупо, на каких-то упоротых порывах и полнейшем невменозе, пока однажды не проснулся с Линдси Кертис, с которой уже был заключен контракт, и не обнаружил порванную резинку. Вот тогда – то и охолонуло, будто нокаутом в корпус, после которого ты хочешь закончить карьеру и больше никогда не возвращаться на гребанный ринг.

В то мгновение, если честно, я думал вовсе не о возможном залете, уверенный, что тут не может быть иных вариантов, кроме экстренной контрацепции. В конце концов, у Линдси карьера, да и меня она знает без году неделю. Какие общие дети?! А вот риск подхватить какое-нибудь ЗППП или, не приведи боже, ВИЧ, учитывая наш разгульный образ жизни, пугал до усрачки и вправлял мои мозги на ура. Сразу вдруг пришло озарение, что куда-то не туда я свернул, словно дядя Сэми не талдычил это по десять раз на дню, впрочем, не слишком налегая, ибо это нормальная практика у многих чемпионов: ни в чем себе не отказывать в перерывах между боями, а за пару месяцев взять себя под жесткий контроль.

В общем, его я уже и представлял, мысленно отказываясь от всякой непотребщины и, сдавая анализы, но тут Линдси нокаутировала меня второй раз, заявив, что она – верующая католичка и не станет вмешиваться в «замысел Божий».

Я хохотал до слез, подумав, что это прикол такой. Оказалось, не прикол.

54. Богдан

Это был разговор немого со слепым. И пусть главное правило угашенных – все, что происходит на отходах не обсуждается, и не стоит воспринимать сказанное еще не пришедшей в себя Линдси всерьез, я все же не мог пустить ситуацию на самотек, пока ее можно решить малой кровью.

– У тебя с головой вообще как, порядок? Ты еще вчера под спидами была, какие дети?! – начинаю заводиться, набирая своему ассистенту, чтобы купил мне какие-нибудь антибиотики и местные антисептики, а ей – экстренную контрацепцию.

– Я занюхала вообще-то, – выдала Линдси чуть ли не оскорбленно, вынуждая меня охренеть в третий раз.

– О, это конечно, в корне меняет дело. Ребенок тебе непременно скажет «спасибо» за то, что долбишь натурпродукт, а не синтетику, – иронизирую, поражаясь столь дебильной логике и, в целом, оторванности голливудской шушары от каких-либо норм.

– Послушай, Бо, – приведя себя в порядок за время моего разговора с ассистентом, возвращается Линдси к нашему спору, – я понимаю твои переживания, но и ты меня пойми. Я не хочу травить свой организм, у меня есть противопоказания по здоровью – это, во-первых, а во-вторых, я, как раз, подумывала родить ребенка...

– От первого встречного? – взлетает у меня издевательски бровь, но Линдси лишь пожимает плечами.

– Ты – хороший парень.

У меня вырывается смешок, полный скепсиса и иронии.

– Как это ты успела определить за один вечер?

– Я с двенадцати лет в индустрии и, поверь мне, у меня были хорошие учителя, чтобы научиться отличать хороших парней от подонков. Я достаточно нажралась дерьма: предательств, насилия, интриг и того, чтобы кто-то указывал мне, что и как делать. В шестнадцать меня мой тогдашний продюсер вместе с родителями, не спросив, отправили на аборт. Все это провернулось нелегально и с осложнениями, поэтому, если я забеременею – это будет большим чудом. Но чудом, от которого, предупреждаю на берегу, я не откажусь. Прости, но у меня после очередной встряски организма будет не так уж много вариантов получить своего собственного ребенка, а я хочу хотя бы одно живое существо в этом мире, которое смогу любить и которое будет любить меня в ответ.

– Заведи себе собаку и успокойся, – отрезаю холодно, ибо я, конечно, все понимаю, но у нас тут у всех за плечами история одна слезливей другой и что? С какой стати мой ребенок должен становиться таблеткой от одиночества?

– В чем твоя проблема? Я ведь не прошу участвовать в воспитании или платить алименты. Ты даже можешь не фигурировать в качестве отца, никто не узнает и…

– Ты дура или да?

– А ну, да, прости, ты же хороший парень, – улыбнувшись, кивает она, а я, хмыкнув, диву даюсь превратностям судьбы: какая-то чужая женщина, которой ты и пару слов не сказал, готова выгрызать вашего гипотетического ребенка и возможность его родить, а любимая, под ноги которой уложил всего себя, слила его в унитаз ради своего комфорта. Заебись, расклад! Только прикол в том, что хоть в первом, хоть во втором случае у меня, по сути, нет права голоса, и вот это-то и триггрерит настолько, что идея запихать привезенные ассистентом таблетки в глотку Линдси силой, кажется вполне себе ничего.

– Слушай, я понимаю, что это звучит крипово, и ты в шоке, но я тоже не ожидала, что так получится. Но раз уж получилось и, если будет иметь последствия, то почему нет? Мы ведь вчера с тобой много разговаривали, и мне показалось, у нас есть все шансы стать…

– Никаких шансов у нас нет! – прерываю ее, точно зная, что нечего даже пытаться, Лариса занимает большую часть первоклассной недвижимости во мне и ни для кого больше там свободных мест нет.

– Оно всегда так кажется, когда по живому, но время лечит, – заверяет Линдси со снисходительной улыбкой девушки, повидавшей и пережившей многое. Я хмыкаю, она же продолжает. – В любом случае, мы можем быть хорошими друзьями, это я считаю, куда лучше и надежнее.

– И, по-твоему, достаточно?

– Более чем. Ты же знаешь, как тут все работает, – она невесело усмехается, а мне ничего не остается, как понимающе отзеркалить усмешку. – В любовь до гроба я, лично, давно не верю, но все еще верю в хорошие отношения между людьми, построенные на честности, взаимоуважении и объединенные общей целью. Так почему бы все-таки нет?

– Ну, может, потому что у нас с тобой несостыковочка в цели. Да и, если так по-честному, это все, конечно, красиво звучит, но давай будем смотреть правде в лицо: у наркомана не может быть ни семьи, ни друзей. Наркоман не человек, а двуногое бессилие, которое испортит все, к чему прикоснется. А я уж, прости, не хочу с этим связываться и не буду, ясно?!

Линдси бледнеет явно задетая, но удар все равно держит, не зря столько лет находится в листе А: тут нужны стальные нервы.

– Я не наркоманка, – цедит она уже без всяких улыбочек и усмешек. – Да, балуюсь иногда, но не запойно.

– Ага, все так говорят.

– Я не все, – отрезает она. Вздергиваю бровь с вполне читаемым «да ну?», на что мне предлагают. – Могу доказать. Этот месяц, пока не станет известно, что и как, буду проходить контроль на запрещенку и алко, и посмотришь.

– Ты думаешь, мне есть до этого дело?

– В контексте того, что я могу стать матерью твоего ребенка, думаю, да.

– Советую тебе подумать о том, что я вполне могу решить наш спор буквально за минуту, – недвусмысленно даю понять, что воспользоваться силой мне ничто не мешает. Линдси реагирует спокойно.

– Да, ты можешь, но не сделаешь. Ты ведь не животное.

– Не животное, – соглашаюсь, ибо как бы там не было, а у меня папашиными молитвами на подкорке выбито отвращение к насилию над женщиной. – Но это не повод наглеть и пытаться взять меня в оборот.

– А я не наглею, Бо, всего лишь отстаиваю свое женское право на исключительно самостоятельное решение в вопросе материнства. Каждая женщина вольна сделать аборт или родить ребенка, не спрашивая при этом мужчину, потому что ее тело – ее дело.

– Охуенно вы, однако, пристроились, – закипаю моментально, уверенный на все сто, что дролечка руководствовалась той же дичью, когда избавлялась от моего ребенка.

– А вы нет? Думаете, будете трахать все, что движется и вам за это ничего не будет? – тоже заводится Линдси. – Нет, дорогой, так не пойдет. Каждый мужик должен помнить, что когда он сует свой член в женщину, то вполне может стать отцом ее ребенка или наоборот не стать, если она так решит, потому что хотя бы это мы имеем право решать!

– Знаешь, благодаря таким невменько, начинаешь понимать сексистов. Овердохуя прав для дур, у которых то овуляция, то ПМС.

– Слушай, давай не будем опускаться до оскорблений и ругани, так мы ничего не решим.

– А мы что-то решаем? – уточняю с издевательским смешком. – Серьезно? По-моему, ты тупо ставишь перед фактом.

– А ты не хочешь поставить перед фактом?

– Боже, да я просто взываю к логике! Ты еще тысячу раз встретишь человека, с которым заведешь семью и детей…

– Что из того, что у меня противопоказания по здоровью и по религиозным убеждениям тебе не ясно? Почему я должна похоронить свою возможность стать матерью, чтобы ты комфортно и без задних мыслей прожигал жизнь на тусовках? В конце концов, так хоть смысл какой-то появится, а то живешь одним днем.

Хочется огрызнуться, но мне же не пять лет, да и в принципе подобные разговоры – полнейший ту мач, когда ты вроде как позиционируешь себя ответственным мужиком.

Надо ли говорить, что уехал я тогда ни с чем, кроме договоренности о том, что она будет проверяться каждые четыре дня на наличие наркоты в моче? Честно, такого цирка я даже представить в своей жизни не мог, но вот, что бывает, когда отдаешь свою жизнь на откуп эмоций и бестолковым попыткам что-то кому-то доказать, даже, если самому себе.

Весь этот дурдом вызывал у меня нервный тик не хуже, чем у матери, но зато быстро и окончательно привел в чувство. С разгулом было покончено, и я остался один на один с собой, работой и пустотой. Поначалу ломало безбожно, я продолжал сходить с ума, беситься, нарезая круги по дому, будто запертый в клетке волчара, но постепенно, тренировки, режим, друзья и, как ни странно, Линдси со своими визитами и примирительными попытками решить все полюбовно, сделали свое дело – я начал успокаиваться и включать мозг. Признал всю тупость своего поведения последних недель и то, что, пожалуй, Линдси права: мы оба облажались, но раз так вышло, ее «хочу» в контексте здоровья и возможности не иметь после детей, весомей моего «не хочу», и тут остается лишь одно – взять ответственность за очередной проеб и наладить отношения хотя бы в рамках дружбы, и взаимо-пиара.

Конечно, это решение далось нелегко, я срывался, во мне кипела злость за всю эту несправедливость и патовую ситуацию. Но винить было… хотел бы я сказать «некого», но я винил. Так винил, что, когда увидел неподалеку от дома знакомую машину, мне просто снесло башку, будто жидкий огонь пустили по венам.

Не знаю, как я сдержался и не вышел к ней, чтобы спросить за все. Однако, когда Линдси с пиар-менеджерами предложили сходить на открытие ее ресторана и там показать наше взаимодействие, и «роман», отказаться не смог. Мне нужно было выплеснуть весь скопившийся во мне яд.

Я ведь понимал, что она приехала, потому что узнала о нас с Линдси и у нее, судя по всему, взыграло. Что ж, подлить масла в этот огонь казалось отличной идеей. Все во мне нуждалось и требовало хоть какой-то сатисфакции. Я хотел ее боли, ее унижения, ее слез. Вот только, когда получил, едва не сдох на том же месте.

Эти ее чертовы глазки-бэмби, в которых вся горечь и нежность этого мира, эта осанка, стойкость, да даже гребанная стрижка, которая ей безумно шла, и от того бесила еще больше, превращая меня в бесхребетного, ибо даже после всего, я все еще любил ее, желал, как никого и никогда, вот только простить не мог. Меня всего коротило и захлестывало яростью от непонимания.

Ее «я любила тебя» показалось мне издевательской насмешкой, на которую я ответил своей, чтобы она не думала, будто, протянув мне долгожданную кость, все вернется, как было, и я приползу обратно, виляя хвостом.

Хрена с два! Я сыт по горло этими качелями.

55. Богдан

– Это ведь она? – спрашивает Линдси, когда мы отъезжаем от ресторана, вызывая у меня желание высадить ее у ближайшего столба.

Ничего не отвечая, прибавляю газу, всем своим видом давая понять, что это территория, на которой я никого не хочу видеть.

– Очень красивая женщина, – не внимая намекам, доводит Кертис меня до ручки, – Такая… самобытная, дорогая красота, словно скульптор все черты выточил. Ее даже худоба не портит, наоборот в этом даже что-то есть. Но она, конечно, тростиночка. Может, болеет чем-то? Ты не думал…

– Слушай, давай ты не будешь меня заебывать, когда мы не перед камерами, окей? – цежу сквозь зубы, не в силах слушать этот непонятный треп, особенно, когда Лариса стоит перед глазами.

Болеет она… Ага! На всю башку! Только больной, ревнивой суке могла прийти в голову идея признаваться в любви после того, что она устроила. Манипуляторша хренова!

– Я тебя заебываю? – возмущенно повышает тем временем Линдси голос. – Да ты вел себя, будто капризный ребенок, а с этой Ларисой и вовсе, как скотина!

– Я веду себя так, как считаю нужным! Что-то не устраивает – разрываешь контракт и валишь, а не дрочишь мне мозг! – отбиваю, пролетая на красный.

– Я не дрочу, а пытаюсь зачать разум! Смотри, пожалуйста, на дорогу!

– Сказала баба, решившая родить от мужика, о котором ни хрена не знает, кроме того, что он ей в угаре показался «хорошим», – нарушая очередной правило дорожного движения, ржу ничуть не наигранно.

– Не волнуйся, я заранее узнала все, что хотела прежде, чем заключить с тобой контракт, – язвит она приторным голосочком.

– Ну, надо же какая умница. Может ты еще и резинку порвала заранее? – приходит вдруг мысль.

А что? Некоторые шаболды в погоне за богатым мужиком и не такое проворачивают. Одна история Бориса Беккера чего стоит. Линдси, конечно, в деньгах не нуждается, но ее мотивы еще более долбанутей.

– Ой, я тебя умоляю, – кривит она лицо. – Ты не настолько исключительный.

– Да неужели? – иронизирую. Думает, я не замечаю ее попытки перевести наши отношения во что-то действительно серьезное и значимое? Ну-ну… – А ощущение складывается, будто вцепилась намертво.

– Я уже объясняла…

– Да-да, ты объясняла, а теперь давай я тебе кое-что объясню: то, что я сунул в тебя член – не дает тебе никакого права совать в мои дела свой нос. Так что кончай читать нотации, если не хочешь нарваться на то, что тебе не понравится.

– Да, и пожалуйста, – фыркает она раздраженно, явно задетая. – Я всего лишь хотела по-дружески помочь.

– И поэтому решила демонстративно вешаться на меня? – уточняю издевательски, кидая на нее взгляд аля «за дурака меня держишь?», на что Линдси пожимает невозмутимо плечами.

– Я просто выполняла свою работу.

Ну, да, как же…

– Не замечал раньше за тобой такого рвения, – парирую насмешливо.

– Я и не скрываю, что мне было по-женски любопытно, поэтому решила проверить догадку.

У меня вырывается смешок. Боже, женщины – это что-то! Ты с ней знаком без году неделю, а она уже тебя присвоила, застолбила.

– Ну, и? Проверила и что дальше? – не пойму, к чему этот разговор.

– Да ничего, – хмыкает она с тем типичным сучьим выражением лица, после которого следует какая-нибудь многоумная дичь. И точно. – Тебе надо прекратить упиваться своей обидой, и немножечко разуть глаза, может, тогда что-то и поймешь.

– А тебе надо пойти на хер со своими советами. Выметайся! – торможу неподалеку от бутика Гуччи, чтобы у нее была возможность скрыться от журналистов.

– Что? Ты в своем уме? – сразу слетает с нее вся спесь. – У меня расписание, мне надо быть к восьми на съемках…

– Не ебет, проваливай!

Несколько минут она сверлит меня взглядом, взывающим то ли к совести, то ли к чему, но мне похрен. Я сыт по горло бабами, считающими, что раз мужик относится по-человечески – значит, можно в край охуеть. Ага, десять раз, еще бы я хрен пойми кого не терпел.

– Ну, ты и придурок! – так и не дождавшись от меня ничего, психанув, хлопает Линдси дверью со всей дури, на что показываю ей средний палец и, взвизгнув шинами, срываюсь с места.

Несколько минут даже не понимаю, куда еду, пока не приходит сообщение от Кертис:

«Позвони, как перебесишься».

Хмыкаю. Перебесишься тут… В голове на репите «Я любила тебя». Оно душит, жалит, отравляя и без того пропитанную ядом кровь. Во мне нарастает что-то такое сильное, нестерпимое, рвущееся наружу, и я не могу с этим совладать.

Хочется поехать и спросить: «Почему?», но я ведь знаю ответ, хоть все во мне по-слюнтяйски противится, до сих пор где-то в глубине души не веря, что она такая же эгоистичная тварина, как все эти богатенькие сучки, пекущиеся только о своем комфорте, но при этом жаждущие привычного внимания.

Шибанув по рулю, прибавляю газу, пока не доезжаю до пляжа.

«Я любила тебя», «Я любила…», «Я…», – заезженной пластинкой, а внутри все горит раскаленным огнем, от которого хочется выпрыгнуть из собственной кожи.

Сука! Сука! Сука! – стесываю подсохшие корочки на только-только начавших подживать казанках.

Бросив тачку на парковке, остервенело срываю с себя тряпки и бегу навстречу бешеному прибою, бросаясь с головой в яростно бурлящий поток, чтобы не слышать, не чувствовать и главное – не давать себе надежду, превращаясь в одного из тех долбаебов, идущих на поводу у своих тупых эмоций и готовых простить любую дичь.

К счастью, волны сегодня прямо в масть: высокие, такие же свирепые, неистовые, как жрущий меня изнутри гнев. Чтобы совладать с ними, приходится максимально сосредоточиться, выбрасывая из головы все лишнее.

Погрузив лицо в воду, плыву кролем, вытянувшись во весь свой метр восемьдесят восемь и работаю ногами, как сумасшедший в попытке набрать ту же скорость, что и у настигающей меня волны, дабы дать ей себя подхватить. Когда это происходит, мне требуется вся моя сноровка, чтобы удержаться на гребне и не упасть с него. Адреналин долбит по венам, нервы натягиваются до предела от инстинктивного страха, а сердце тарабанит так, что уши закладывает, но стоит слиться с волной, из груди начинает рваться смех восторга, ибо нестись вниз, контролируя стихию – такой нереальный кайф. И хотя понимаю, что в очередной раз просто бегу от реальности, мне в эту минуту настолько похрен – хоть разобьюсь, хоть утону, лишь бы не этот гребанный ад, сворачивающий кровь.

И будто в пику моим «лишь бы», поздно замечаю следующий вал в милю длиной еще и без гребня, что в разы опасней бородатых собратьев. Он поднимается все выше и выше, пока не закрывает горизонт плотной стеной. Далеко вверху, где волна тоньше всего сине-зеленую воду пронизывают краски заката, сверкая на солнце бесчисленными искрами: розовыми, золотыми, зеленовато-бирюзовыми. Красота такая, что и сдохнуть не жалко. Кто-то на берегу кричит мне во всю глотку, но поздно, знаю, что не успею отплыть, хоть и пытаюсь, пока на меня со всей дури не обрушивается эта водная махина, мгновенно выбивая дух и мстя за недавнюю самонадеянность, и бахвальство.

Дальнейшее помню смутно, меня закрутило, будто в карусели в бурлящем потоке, я пытался сгруппироваться, задерживал дыхание, но тщетно. Ударившись несколько раз об дно: сначала головой, а после – ребрами, захлебнулся от боли и едва не вырубился. Не знаю, сколько меня мотало, стесывая кожу об песок, но я боролся до самого конца, преследуемый одной единственной мыслью – она будет переживать и винить себя. Потом, конечно, я поржал с этого бреда, но тогда почему-то выползла эта сентиментально-нереальная чушь.

Дальнейшее вспоминается урывками: как доплыл до берега на последнем издыхании, как меня аккуратно вытащили всего ободранного и начали оказывать первую помощь, как я звонил задыхающийся и дрожащий от боли дяде Сэми, а после сразу же отключился. Очнулся уже в больнице с сильным сотрясом, вывихом плеча и переломанными ребрами. Ну, хоть не позвоночником и на том спасибо. Океан меня-придурка пожалел, а судьба дала еще один шанс, который я уже твердо решил не просрать, как бы хреново не было. А было не просто хреново, было стремно и тошно от самого себя. Никогда бы не подумал, что меня так размотает от бабы, еще и такой ничтожной по своей сути. Трусливой, бесчувственной, двуличной…

Конечно же, дядя Сэми бушевал, контракты горели, пресса гудела, бабуля рыдала в трубку, спрашивая, что я творю? А я… Если бы я знал. Не отпускало оно, не зарастало, не проходило.

Но, стиснув зубы, я упрямо давил эту муть. К счастью, физическая боль хорошо способствовала. Следующий месяц тошнота, головокружение, слабость, зуд в заживающих ссадинах были моими союзниками. Пока я отлеживал бока, голова практически была пустой и на душе царил штиль. Позже, когда полегчало и подключилась реабилитация с легкими тренировки, стало сложнее не вспоминать, не думать, не анализировать, но я старался. Занялся изучением рынка инвестиций, чтобы полагаться не только на свою спортивную карьеру со всеми вытекающими, а иметь еще какой-то источник дохода. В свободное время я много уделял времени общению с друзьями, бабушкой, мамой, и как ни странно, с Линдси, заботящейся обо мне в меру загруженности своего графика, однако я все равно оценил и как-то незаметно для самого себя перестал относиться враждебно, смирившись по-своему с тем, что она, по сути, не оставила мне выбора, хотя Ларисе этого простить так и не мог. Но, наверное, это нормально. Только близким под силу по-настоящему ранить, а Линдси пусть и оказалась вполне ничего для приятельских даже дружеских отношений, все же близкой мне не стала и вряд ли могла стать, хотя я не зарекался, ожидая результатов теста на беременность и осмотр у врача.

Все решилось в один из особенно жарких, летних дней, когда я, обливаясь потом, пытался со своим тренером и врачом – реабилитологом потихонечку вернуться к тренировочному процессу, в этот момент Линдси начала названивать мне просто нон-стопом.

Прекрасно зная, какие новости меня ждут, отвечать не хотелось, но Кертис стала доставать моего ассистента, и пришлось прерваться.

– Что? У меня тренировка, ты же знаешь! – вытирая футболкой пот со лба, рычу раздраженно.

– Поздравляю! Ты – удачливый сукин сын, Красавин, выдыхай! – хохотнув на грани какой-то истерики, она прерывает связь, а я стою несколько долгих секунд и пытаюсь осознать новость.