Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

42. Лариса

Сверившись с часами, убеждаюсь, что самолет уже приземлился в Лас-Вегасе и настырно звоню снова и снова, и снова, пока меня, по всей видимости, не добавляют в черный список. Сукин сын!

С психу телефон летит через всю комнату, благо, падает на кровать, и у меня в качестве альтернативы остается еще возможность позвонить Богдану, но там ожидаемый игнор.

Остаток дня проходит на диком нервяке, мечусь из стороны в сторону, подумываю купить билет до Вегаса, но понимаю, что это совершенно провальная идея, от которой будет больше проблем, чем пользы, а я и без того уже накосячила дай бог.

Ночь провожу, разгребая бардак в гардеробной, который так и не удосужилась устранить даже руками клининга. Не было у меня сил что-либо и кому объяснять, куда что и зачем, поэтому сказала, чтобы не трогали. Видимо, как чувствовала, что пригодится – теперь хоть было, чем занять руки и голову.

Ближе к утру измотанная стрессом, своей притихшей депрессией и выжирающей по клеточке болезнью, прикорнув немного на пуфе, отрубаюсь прямо там же.

Будит меня Мари, приступившая к своим обязанностям после выходных.

– Сколько время? – едва не стону от того, как пульсирует в висках и затекла спина с шеей.

– Шестнадцать часов, – огорошивает меня Мари, заставляя подскочить, забыв про всякую боль.

Господи, это что уже и взвешивание прошло и день почти на исходе?!

На телефоне обнаруживаю кучу непринятых звонков от мистера Холландера, моей ассистентки Саши, Анри и даже, как ни странно, Нади.

Перезваниваю ей, потому что с другими объясняться пока нет особого желания, и первое, что слышу:

– Ну, твой и дал жару. Надеюсь, его не дисквалифицируют.

– Что? – ни черта не понимая, с ухнувшим, будто в обрыв сердцем, замираю ошарашенно.

– Ты что, не смотрела даже? – посерьезнев на мгновение, удивляется Надя, а потом вновь заходится смехом. – Господи, бедный пацан чуть карьеру не похерел, чтобы только этот говнюк Монтойя твое имя на треш-токе не назвал, а она даже смотреть не стала. Мать, ты прелесть!

– Я… я перезвоню, – накрывает меня неконтролируемой паникой от услышанного.

Обрываю звонок, даже не дослушав, и начинаю лихорадочно искать пульт, после – нужный канал с новостями, где на заставке стоит взбешенный Богдан, явно уже сделавший удар, и летящий на пол Монтойя. Трое ведущих горячо обсуждают происходящее, крутя на повторе потасовку. Звука нет, но он и не требуется, ведущие сопровождают кадры красочным спором, из которого становится понятна вся суть.

– Это было неспортивно, – высказывается один. – У Монтойи теперь, однозначно, сотрясение и неизвестно, что с челюстью.

– А по мне, он получил заслуженно. Насмехаться над больной матерью Красавина, а потом пытаться обнародовать частную жизнь женщины, не имеющей к публичности никакого отношения – это даже для трэш-тока перебор.

– Зато какой скандал и движуха?! – с веселым энтузиазмом восклицает третий. – Как в лучшие годы Железного Майка. Уверен, теперь многие, кто даже не был заинтересован, станут ждать, как конфликт разрешится на ринге. Стопроцентно, бой будет эпичным.

– Если Красавина не дисквалифицируют и не лишат всех титулов. WBC ведь еще не приняли решение.

– А им разве выгодно лишать мир такого зрелища? Сейчас же все всполошились, телекомпании наверняка уже вступили в смертельную схватку за право транслировать бой, рейтинг и узнаваемость Красавина возросли за последний час на триста процентов. Так что думаю, он отделается хорошеньким штрафом и переносом боя, если сумеют договориться с Монтойя.

Троица продолжает что-то обсуждать, а я оседаю на кровать шокированной кучей, повторяя, как заведенная.

Боже! Боже! Боже! Что же ты наделал, дурной?!

На меня опускается могильной плитой вина, и становится трудно дышать. Как представлю, что там сейчас происходит вокруг моего мальчик, так хочется не просыпаться. Это ведь все от начала до конца из – за меня!

Словно в подтверждение моих мыслей ближе к вечеру после бесплодных попыток дозвониться команде Богдана и ему самому, раздается долгожданный звонок.

Увидев, кто это, сразу же хватаю сотовый, но из-за накатившего моментально волнения никак не могу попасть по кнопке вызова. Никогда бы не подумала, что буду так рада дяде Сэмми.

– Ну, что ты названиваешь весь день? – обрушивается он на меня разъяренным цунами. – Мало тебе? Знаешь, я с удовольствием послал бы тебя на хер. И мне безумно хочется, потому что то, что пережил я и моя команда во главе с юристами за эти несколько часов, ты вряд ли можешь вообразить. А ведь я знал, что ты все испоганишь, еще когда он отказался от пиар– романа с Линдси. С Линдси, черт возьми, которая просто блюпринт сейчас, ходячий тренд! Они бы были самой горячей парой! Просто Наоми и Майк нулевых! Но нет, у нас же «женщина», точнее – заноза в заднице! Видит бог, я даже представить не мог, во что это выльется. До сих пор в голове не укладывается… Пять лет едва не пошли под откос и ради чего?! Чтобы имя какой-то никому не всравшейся бабы не полоскали в прессе, и она жила себе дальше тихо-мирно!

– Я тебе не баба. Ясно?! – огрызаюсь по инерции, сгорая меж тем от невыносимого чувства вины и унизительного понимания, что по сути этот ублюдок прав.

– Да плевать, ты у меня костью в горле! – кричит он, срываясь на визг.

– Тогда не трать ни мое, ни своё время, скажи, что происходит, как Богдан, и закончим этот бессмысленный обмен любезностями.

– Я бы показал тебе обмен любезностями, но, к счастью, всю работу за меня сделал твой чертов рак!

– Это угроза? – уточняю холодно, даже не удивляясь, что этот пронырливый сукин сын в курсе.

– Всего лишь любезное предупреждение. С настырными женщинами в жизни Богдана, как ты могла заметить, случаются непоправимые вещи, – цедит он холодно, вызывая у меня мороз по коже. – Бо, к нашей обоюдной радости, удачливый сукин сын. Вернулся с блеском в обойму после всех слухов и годового перерыва на суды, и сейчас, учинив мировой скандал, вместо лишения лицензии и отмены, стал народным любимцем и одной из самых обсуждаемых персон, как герой, который отстоял честь матери и своей женщины. Публика такое чествует и любит. К счастью, WBC рады заработать на этом.

– Просто он настоящий и у него есть принципы в отличии от вас всех, – отзываюсь глухо, все еще пытаясь переварить его варварский намек.

Эта сволочь действительно только что пообещала меня убрать или просто спекулирует на смерти Агриппины Минзер?

– Да, он великолепен! – соглашается дядя Сэми, как ни в чем не бывало. – И под стать ему должна быть девочка: молодая, популярная, здоровая, а не... Слушай, мне на самом деле чисто по-человечески жаль, что ты столкнулась с такой серьёзной проблемой. Просто я называю вещи своими именами.

Я едва сдерживаю желание расхохотаться. Ничего более фальшивого в жизни не слышала, но тем не менее, все равно чувствую зверскую, нечеловеческую боль. Ведь как бы там не было, а надежда умирает последней, да и такое безжалостное, циничное отношение просто поражает. Есть ли у этой скотины хоть что-то святое?

– Ты пойми, тебя будут мусолить все, кому ни лень и как им вздумается, когда пресса доберется до тебя, – продолжает он обрисовывать мне перспективы. – А она доберется! Его сейчас хотят все, хотят настолько, что даже Монтойя не стал ерепениться на правах чемпиона, а готов провести бой, как восстановится, потому что его команда прекрасно понимает, такого шанса закрепиться на мировой арене и заработать кучу бабла больше не будет. И это действительно так. Сейчас у Бо начинается прайм-тайм. И надо выжимать по максимуму, а не нянчиться с больной теткой. Конечно, уход за тобой и таскание по клиникам добавит очков его репутации, но этого инфоповода хватит максимум на неделю, а потом ваша борьба за твою жизнь начнет вызывать скуку, потому что никому не интересно наблюдать за звездой, которая заделалась сиделкой у постели умирающей.

Это цинично-снисходительное «умирающей» бьет наотмашь. Сволочь знает, как подобрать слова и надавить на больное, и в то же время вызвать какой-то протест и желание доказать обратное со словами «выкуси, мразь!», но я молча, слушаю дальше, ибо крыть пока, увы, нечем.

– Героем становятся на день-два, а быть звездой и поддерживать свою медийность нужно ежедневно. У Богдана сейчас есть все шансы стать самым узнаваемым спортсменом, если ты не станешь грузить его своей драмой. В конце концов, с твоим диагнозом зачем тебе молодой любовник?

Что? – лезут у меня глаза на лоб. Впрочем, чему я удивляюсь, он всегда видел во мне пантеру в поисках молодого мясца. Но боже, как же это мерзко слышать, будто он залез своими грязными, вонючими ручонками в наше сокровенное и опошлил, обгадил.

– Я не… – пытаюсь в очередной раз зачем-то что-то сказать в пику, раздавленная под гнетом неутешительных фактов.

– Да, ты! – взрывается он вдруг. – Ты, как чертова гиря на его ноге. Ты мешаешь! Мешаешь настолько, что я выживу тебя любыми, слышишь, любыми способами. Так что советую…

– Засунь себе свой совет в свою жирную жопу! Я без тебя знаю, что мне делать и как, – холодно обрываю очередную попытку меня застращать. Я девяностые прошла, чтобы бояться какого-то борова, поверившего в себя. – Сама уйду, можешь не распыляться тут.

– Что ж, это уже разговор по делу, – одобрительно резюмирует этот урод после недолгой паузы и тут же добавляет. – Надеюсь, ты не собираешься вываливать на него свой диагноз?

– Не волнуйся, – цежу сквозь зубы. Быть солидарной с такой мерзостью, как это животное – невыносимо.

– Отлично. С тобой даже приятно иметь дело, – отзывается он явно довольный собой.

– Зато с тобой ни капельки.

– И я этим горжусь.

– Ну, раз больше нечем, – бросаю напоследок и, оборвав вызов, откидываюсь на кровать, смотрю на открывающийся с балкона вид на голливудские холмы, слушаю клекот птиц и стрекотание насекомых.

Мир пел весну, а я умирала… и вовсе не от болезни, а от своей запоздалой любви, от разбитых надежд, от разлома, зная, что не срастется оно никогда, не заживет. Так и буду с дырой внутри, которую ни залатать, ни заполнить, ни излечить временем, ибо его у меня попросту нет.

43. Богдан

– Сынок, ну как же так? – сокрушается бабуля слабым от отдышки голосом, возводя мою досаду вместе с разочарованием в абсолют.

Делаю затяжку и смотрю сквозь выедающий глаза, горький дым на беззаботно сверкающий Лас-Вегас, будто насмехающийся над моим грузиловом.

Из панорамного окна пентхауса башни Октавиан вид хоть и не слишком кричащий, без чрезмерного шума Стрипа, но город грехов на то и город грехов. Покой здесь только снится, куда не забурись: хоть в удаленную башню легендарного Cesare palace, хоть в дешманский хостел на окраине. Огни казино, баров и борделей все равно тут как тут: мерцают, переливаются, слепят, создавая атмосферу праздника и безрассудства. Надо признать, действует безотказно, башню рвет каждому приехавшему. Я – не исключение, разве что безумие у меня свое собственное, привезенное. И хотелось бы сказать, что без понятия, как докатился до такого пиздеца, но увы.

Однако, бабушке, только начавшей приходить в себя, вряд ли стоит знать, что ее внук – сказочный долбаеб, не справившийся с эмоциями и едва не просравший за секунду свою десятилетнюю карьеру. Поэтому нелепо вру про договорняк, прогрев перед боем и тому подобную ахинею, в которую бабуля, конечно же, ни на йоту не верит.

– Хорошо, я поняла, сынок, – резюмирует она с тяжелым вздохом, заставляя меня в очередной раз поморщиться от досады. Врать столь топорно мне еще не доводилось, но и объяснять причины не было никакого желания.

К счастью, бабуля действительно, как всегда все понимает и следующим вопросом попадает прямиком в цель.

– Как там Лариса? Она с тобой?

Прикрыв глаза, вновь затягиваюсь до фильтра. Горло сводит спазмом и горечью.

– Нет, ей… в общем, не ее это, – выдыхаю дым, подбирая удобоваримое объяснение, почему любимая женщина не приехала поддержать меня, но, видимо, голос выдает больше, чем бы мне хотелось.

Бабуля вновь тяжело вздыхает и пытается сгладить бодрым:

– Ну, и правильно, ей сейчас ни к чему волноваться лишний раз.

Хмыкаю, не скрывая иронии, зная, что причина отнюдь не в этом. Просто дроле ее комфорт важнее, и она в любом случае палец о палец не ударила бы, даже не будь беременна.

И вроде бы ничего нового – стабильный расклад, на который я сам подписался оптимистично-настроенным на взаимность дурачком, уверенный, что со временем добьюсь от дролечки полной капитуляции, дожму… Теперь даже смешно над собственной тупостью, ведь последнее время казалось, что у меня получается.

Дроля начала оттаивать, открываться, потихонечку доверять, все меньше держать оборону, и позволять нам обоим все больше и больше. Такими темпами, думалось мне, скоро созреет, чтобы признаться в своих чувствах, рассказать о нас Денису, а там и всем остальным.

Короче, губу я раскатал конкретно и с размахом. Свадьба, дети, вся феерически-сказочная фигня. Вот только из сказочного по итогу оказался лишь я сам, а из феерического – облом по всем фронтам. Обнаруженное досье, как на какого-то притулившегося аферюгу, в момент привело меня в чувство. Чувство полного ахуя.

Таким болваном я себя никогда еще не ощущал. Смотрел на свои фотки пятилетней давности и не вдуплял, как вообще так? Я же, блядь, не блажной идиот или шизоид какой-то, чтобы себе другую реальность выдумать и видеть то, чего нет! Тем не менее, факты вещь упрямая, и как бы там Лариса не млела подо мной, какой бы искренней не казалась, а держать руку на пульсе ей это не мешало.

Не забывалась она в отличие от меня, не расслаблялась и не открывалась в полной мере. Разве что только в моих упоротых мечтах. И от этого дико стремно, будто лоханули по высшему разряду.

Само собой, в моменте меня накрыло лютой яростью. Хотелось, глядя в сучьи глазки-бэмби, рычать: «Что же ты за стерва такая двуличная?! Тебе реально нормально стонать подо мной, улыбаться мне, топить за доверие и честность, а потом рыться в моем грязном белье, как последней крысе? Чем ты тогда лучше презираемого тобой дяди Сэмми? Он-то, по крайней мере, не давит из себя искренность и признает, что беспринципная тварюга, а ты… Кто ты после этого?».

Ответ я так и не нашел, а ее и вовсе не спросил. Развернулся и убрался подальше, пока мой дурной, вспыльчивый нрав еще можно было контролировать. В конце концов, я хоть и долбанат, придумавший свою собственную реальность, но еще не потерявший с ней связь, чтобы быковать на свою беременную женщину.

Позже в самолете пришли разочарование и, конечно же, стыд. Читая про свою юность в сухих, лаконичных фактах, я представлял, что дроля теперь думает, и у меня едва получалось удержать себя на месте. Кидало из стороны в сторону от желания все объяснить и в то же время понимания, что мои жалкие попытки оправдаться никому на фиг не упали. Дроле в целом, похоже, ни хрена не упало касательно меня, кроме, пожалуй, моего члена.

Такая озлобленная, самоуничижительная херня крутилась в голове перед взвешиванием, хоть я и понимал, что гоню.

Хорошие девочки потребительски к людям не относятся. Они обязательно припудривают свое лицемерие красиво-этичной пудрой, в которую верят сами и заставляют поверить других. Особенно, тех, кто очень хочет.

Я вот хотел, так сильно хотел, что, стремясь к свету, уебался об фонарь. Таким и вышел к Монтойе – напрочь выбитым из колеи разочарованием и злостью на самого себя за лютый наивняк и вату в башке.

Эта злость душила меня, рвала на части напополам с пекущим за грудиной унижением.

Оказаться уязвимым в своем простодыром, как три рубля желании связать жизнь с женщиной, что по-прежнему считает тебя не более, чем приятным, но постыдным приключением – это… невыносимо. Так блядски невыносимо, что я не смог с этим справиться. Все думал и не понимал, как вообще обманулся? На что повелся опять, когда все до смешного прозрачно и без изменений?

Ее ведь вполне устраивал наш статус-кво в отношениях, и менять его она явно не стремилась. Ни разу даже не сказала, что у нее что-то ко мне есть, помимо банального «нравишься», не говоря уже о чем-то существенном – той же беременности.

Поначалу, учитывая обстоятельства, я решил, что это нормально: я уехал к бабушке и не по телефону же ей объявлять о таком, потом ее «пока нет» на мой совсем не тонкий намек звучало тоже вполне себе удобоваримо: женщинам ведь хочется, чтобы такие моменты были красиво обставлены, а не в кровати между сексом, – теперь же – хрен знает, что думать.

Последние сутки я только и делаю, что гоняю ситуацию так и сяк под истеричные вопли дяди Сэмми, наставления имиджмейкеров и беготню стаффа. Меня мотает от одного к другому, и я ни на чем не могу остановиться, ни к чему толком прийти.

Курю только безбожно, сверлю воспаленным от бессонницы взглядом пропущенные звонки от дроли и понимаю, что не готов пока выслушивать ее версию происходящего. Меня все еще колошматит от какого-то выедающего чувства предательства, хотя уже нет-нет, да проскакивает спасательная мысль, что, возможно, именно беременность стала причиной выяснить, кто я и что.

Порыв, конечно, малость так запоздалый и методы вызывают вопросы, но в целом, понять, наверное, можно. Легче от этого не становится. Я ведь едва не проебал будущее, которое построил своим потом и кровью ради женщины, держащей меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы она просто оставалась в своей зоне комфорта. Осознавая сейчас, какую цену чуть не заплатил, чтобы тупо доказать ей, что я не тот беспринципный ублюдок, описанный в досье, что у меня есть «святое», и мое слово – не пустышка, чувствую лишь опустошение.

Я не жалею, хотя стоило бы. Столько лет потрачено ради этого момента, столько нечеловеческих усилий… и все слито без лишних раздумий, не осталось ничего, что я не кинул бы к ее ногам, только бы ей было хорошо и не в напряг.

Есть ли в этом какой-то смысл? Мне все еще хочется верить, что да. В конце концов, она ведь ждет от меня ребенка. Знаю, подоплека шаткая, но хоть что-то.

Дурак ли я, раз все еще цепляюсь за любой шанс? Дядя Сэми ответил бы троекратным согласием. Но дуракам, как известно, везет и то, что я вместе с командой после разговора с бабулей еду договариваться о новой дате боя за чемпионский титул, а не возглавляю заголовки газет, как дисквалифицированный лузер, доказывает это.

Никуда от меня дроля уже не денется, я ее банально, примитивно застолбил.

Да, ситуация неприятная, с душком. Но, если отбросить самолюбие и рефлексию, не фатальная. Прошлое у меня тоже далекое от чистоты, поэтому есть, что обсудить и в принципе давно пора. Засиделись мы на одном месте.

44. Богдан

– Богдан…? – раздается из динамика растерянно и неверяще, таким еще робким голоском – ну, просто обнять и сжимать, пока не задохнется от моего «умиления».

Меня начинает корежить. К чему сей цирк, будто не продуманка до мозга костей, а пугливая, невинная бэмби, не ясно.

Слегка притихший было вулкан злости вновь разгорается с новой силой, и я понимаю, что прилететь поторопился. Но теперь уж что?

– Где ты? – спрашиваю, как можно нейтральней и смотрю на вошедшего в салон джета начальника охраны, раздающего какие-то указания прилетевшей со мной команде.

– Бо, там толпа репортеров, – сообщает мне ассистент, на что остается только тяжело вздохнуть.

Не было печали, как говорится, а теперь я вдруг всем срочно понадобился. Приглашения посыпались рекой – только успевай уворачиваться. Дядя Сэми, конечно же, такой шанс упускать не собирался, и уже организовал целый тур по всяким шоу, подкастам, интервью и прочей херне. Рекламные контракты тоже не заставили себя ждать. Начиная от топовой спортивной экипировки и трусов Кальвин Кляйн до тачек, и прочего люкса. Так что следующие полгода до боя мне предстоит жаркая пора. Настолько, что я теперь не знаю, как свободно передвигаться без охраны.

– Я дома, – отвечает меж тем дроля, вызывая у меня удивление и в то же время какое-то неясное беспокойство. Обычно дома ее не застать, а тут уже какой раз…

– Ты нормально себя чувствуешь? – уточняю, зная впрочем, что бесполезная затея. Даже харкая кровью, Лариса будет говорить, что облилась вином.

– Да, все хорошо, – прилетает тихий ответ и следом сдавленное. – Как ты?

У меня неконтролируемо дергается мускул на щеке, и раздражение накатывает девятым валом.

– Будь дома, в течении часа подъеду, – цежу сквозь зубы, невероятным усилием воли сдерживая клокочущее в глотке желание высказать накипевшее за эти дни дерьмо.

Я не сомневаюсь, что Лариса сожалеет и чувствует себя виноватой, но лучше бы она беспокоилась, когда проворачивала свои делишки за моей спиной, а не сейчас, когда уже все случилось.

Не дожидаясь ее ответа, обрываю звонок. В это мгновение мне плевать даже, если Денис будет дома. Хватит с меня этих игр. Я не какой-то пиздюк и ноунейм, чтобы меня прятали за семью замками.

Натянув солнцезащитные очки, а следом капюшон черной толстовки, даю команде знак, что готов выдвигаться. Начальник охраны проводит быстрый инструктаж, как вести себя во время давки репортеров и фанатов.

Мне все еще с трудом верится, что произошедшее вызвало у общественности такой ажиотаж, однако, стоит миновать в окружении охраны, команды и сотрудников аэропорта расстояние до терминала, как на меня обрушивается гвалт вспышек, криков и такое количество людей, что осознать свою новую реальность приходится моментально.

Зажатый со всех сторон папарацци и совершенно невменяемыми лицами слетевших с катушек фанатов, я опускаю голову, как можно ниже и стараюсь размеренно дышать.

Такая давка, что мороз по шкуре, того и гляди клаустрофобию схватишь. Остается надеяться, что это безумие обойдется без жертв. Дурка полнейшая!

Я не первый день в индустрии, но одно дело дать автограф у дверей какого-нибудь клуба или пожать мимоходом руку фанату, пока бежишь до своей тачки, и совсем другое – когда тебя щемят со всех сторон, крича наперебой пожелания, скандируя дифирамбы и задавая тупые вопросы.

Мне пытаются впихнуть какие-то журналы на подпись, футболки, даже гребанные стринги, кто-то хватает за толстовку в надежде сорвать капюшон. Едва держусь, чтобы «не испортить имидж» и раздраженно не скинуть наглые грабли. К счастью, охрана оперативно вмешивается, после чего сильнее смыкается вокруг меня и действует грубее, расчищая путь. Мои бодигарды буквально отшвыривают людей с дороги, отчего те падают и их потом топчут.

Сказать, что я охреневаю со всего происходящего – не сказать ничего, но и повлиять на этот дурдом никак не могу, кроме как поскорее убраться, чтобы бедолагам так сильно не рвало башни.

Кое-как добравшись до машины, скидываю капюшон и с шумом выдыхаю, ошарашено глядя на все еще беснующуюся толпу, бегущую следом за машиной.

«Бо, женись на мне!», «Разъеби Монтойю, Красавчик!», «Люблю тебя!», «Это правда, что ваша мать лежит в психушке?» – летит со всех сторон, как мусор в ураганный ветер.

– Пиздец какой-то! – резюмируют мои ребята единогласно, с чем невозможно не согласиться.

Нет, мне, конечно, изначально было ясно, что как раньше уже не будет, и строка расходов на охрану, конфиденциальность и приватность заметно подрастет, но все равно такой бум – обухом по голове.

Заехав к себе, пересаживаюсь в свою тачку и по дороге до дома дроли думаю, как теперь выстраивать наши отношения с учетом всего происходящего. Бросать ее беременную под каток моей возросшей популярности не хочется, но и мотаться из дома в дом, встречаться где-то урывками – тоже херня какая-то. Конечно, сегодняшний разговор многое решит и расставит по своим местам, но, если по-чеснаку, ничего, в сущности, эта гребанная папка не меняет. Дроля, как была, так и остается осторожненькой, скрытной шкатулкой с двойным дном, а я – все тем же влюбленным в нее долбанатом, готовым проглотить очередную дичь и даже объясниться.

Криво ухмыльнувшись, вдавливаю педаль газа в пол, но яд злости разгоняется по венам лишь сильнее.

Спрашивается на хрена мне все это надо? Сколько можно биться в закрытую дверь?

Если раньше еще держался из чистого упрямства и на вере, что дролечка не такая, ее просто понять надо, отогреть, то теперь… Что теперь? Ребенок?

Да, причина весомая в контексте данного вопроса, но только потому, что ребенок от дроли. В противном случае фундаментом для отношений он бы не стал. Конечно, быть воскресным папой – хреново, но лучше, чем папой, который не понимает, какого черта забыл рядом с чужой ему женщиной.

Ларису, наверное, тоже можно было бы окрестить чужой, но я все еще тупо и упрямо хочу верить, что своя она: родная, моя.

Втягиваю вечерний воздух, наполнений запахом шалфея, бриза и чего-то древесно-терпкого, и постепенно сбрасываю скорость. Убиться на виражах холмов мне как-то совсем не улыбается, в конце концов, у меня скоро родиться ребенок. Мне нельзя.

Правда, как подумаю, что стану папашей, хочется обо что-нибудь хорошенько приложиться, чтобы поверить, что это не сон. Как-то за всей этой беготней и форс-мажорами осмыслить новость толком не получалось.

Само собой, она делала меня счастливым, я был до блажных, неуместных улыбок рад, но только поделившись с бабулей, понял, что справляться со всем обрушившимся пиздецом получается именно благодаря тому, что дома меня ждет моя женщина и мой, пусть еще нерожденный, но какая разница, если этот ребенок – уже свершившийся факт?

Мысль о нем наполняла силой, мотивацией и надеждой, которая и сейчас не позволяла деструктиву взять меня в оборот. Правда, исключительно до момента, как парадную дверь открыла домработница.

Глаза на лоб лезут с какой напыщенностью и официозом она провожает в кабинет дроли. От лютой претенциозности начинаю ощущать себя не иначе, как на аудиенции у королевы Елизаветы.

Дроля еще такая до пизды важная, закованная в свою броню из наглухо закрытой водолазки, пиджака и брюк с острыми, идеально-выглаженными стрелками – того и гляди обрежешься, как и об ледяной взгляд поверх очков, которые она тут же снимает, стоит двери за домработницей закрыться.

Несколько долгих секунд молча, таращимся друг на друга. Куда делась робкая бэмби, я вообще не вкуриваю и, честно говоря, меня это начинает бесить.

– Что, даже не поцелуешь? – спрашиваю не без иронии и, принимая негласные правила развернувшегося спектакля, усаживаюсь напротив.

Ну, хочется дролечке повыеживаться – пусть. Говорят, у беременных баб всякие причуды бывают, а поскольку моя и до беременности особой адекватностью не страдала, то, собственно, удивляться не приходиться.

Дроля шумно вздыхает, будто это ей надо настраивать себя на восемь месяцев ебанутых выходок и, откинувшись на спинку стула, кладет ногу на ногу, нервно сцепляя в замок тонкие пальчики с идеальным маникюром.

– Думаю, это лишнее, – заявляет она чопорным тоном своей мамаши, вызывая у меня непреодолимое желание перекреститься и помолиться заодно, чтоб выгнать явно вселившегося в нее за последние пару дней беса.

– М-м, – тяну, выпятив театрально губы. – И что вдруг? Вроде бы это мне положено корчить из себя униженного и оскорбленного. Или я что-то путаю?

– Нет. Ты в своем праве, – прилетает мне абсолютно индифферентный ответ, от которого моя выдержка начинает давать не просто трещину, а тектонический, блядь, разлом.