Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

37. Лариса

Посылка от Оли приехала аккурат на следующий день. Богдан улетел в Вегас на пресс-конференцию перед боем, так что я могла собраться с мыслями и посвятить свободное время изучению его досье, хотя, видит бог, это вызывало у меня сильнейшее отторжение.

Как ни крути, неправильно за его спиной проворачивать нечто подобное, тем более, что спросить лично ничто не мешает, но дядя Сэми ведь не зря беспокоился. Я не могу выбивать Богдана из колеи перед боем, поэтому новость о беременности и прочие разговоры откладываются на неделю. Вот только, как эту неделю прожить и не сойти с ума от закономерно-всплывающих вопросов и любопытства?

Увы, ответ так и не найден.

Весь вечер я кошусь на проклятую папку, пока разбираю отчеты и таки не выдерживаю: покончив с работой, беру досье и иду с ним на задний двор.

Попросив Мари о пледе и кружке зеленого чая, располагаюсь в садовом кресле, открывая увесистый талмуд, слишком большой, на мой взгляд, для двадцати четырех лет.

До семнадцати все совпадает с рассказом Богдана. Пока читаю про бесконечное насилие в его семье, судебные тяжбы с бабушкой и дедушкой, Богдашкины побеги из дома, драки, хулиганство и приводы в полицию в груди клокочет ярость. Ненавижу его папашу-абьюзера!

В который раз задаюсь вопросом, зачем некоторые мужики заводят семьи, если совершенно не готовы ни к роли мужа, ни к роли отца?

Но в том, наверное, и беда, что они сами не знают, а потом портят жизнь и психику всем вокруг. Гребанные эгоисты!

Отложив папку, тяжело вздыхаю и делаю глоток уже изрядно остывшего чая, глядя на цветущие жакаранды соседа, покрытые миллионами фиолетово-голубых цветков.

Красота неописуемая, правда, пахнет – на любителя, но пчелам очень нравится, что, конечно, не может не тревожить по временам, а уж когда это фиолетово-голубое конфетти начинает опадать, и вовсе не позавидуешь ни соседскому садовнику, ни людям, паркующимся на аллеях с жакарандами. Машину потом не отмоешь от липких цветов.

Тем не менее, несмотря на жалобы горожан, администрация, к счастью, не лишает город красоты. И слава богу, ибо это самое настоящее волшебство, способное встать в ряд с цветением сакуры в Японии или нашим маральником в Алтайских горах. Себе на территорию я, конечно, такую головную боль садить не рискую, да и зачем, когда можно полюбоваться соседской?

Хмыкнув, делаю еще один глоток чая и, поежившись, кутаюсь в плед. Весна в этом году хоть и очень теплая, а все же на холмах температура гораздо ниже, чем в других районах Лос-Анджелеса, плюс я – мерзлячка, что с моим весом, пожалуй, немудрено.

Надо перекусить – вспоминаю и очень вовремя: начинает звонить будильник– напоминалка, а после и Богдан.

– Привет, милый.

– Привет, детка. Ты помнишь, что у тебя перекус? – спрашивает он устало, отчего мне становится неловко, ибо моему мальчику будучи в таком состоянии и бешеном ритме, приходится беспокоится еще и обо мне.

– Помню, уже иду на кухню, – заверив, откладываю папку с его подноготной, за которую неловкость возводится в бесконечную степень и спешу на кухню. – Ты как? Голос измотанный. Достали тебя там? Ты уже дома?

– Нет, жду джет, полечу сейчас в Москву, – отзывается он хрипло и с шумом втягивает воздух, отчего у меня внутри все сжимается.

– Что случилось? С Верой Варламовной что-то?

– Да там со всеми, – вырывается у Богдаши обессиленный смешок. – У матери опять фляга свистит, напала с топором на Лали и... в общем, бабушке стало плохо…

– О, Господи! – замерев перед холодильником, забываю даже, зачем открыла его.

– Ага. Пиздец, – смеется мой мальчик вымучено, а я едва сдерживаю мат и желание сорваться к нему первым же рейсом. Стоит только представить его состояние с учетом давления последних дней перед боем и стопроцентную истерику дяди Сэми, как меня захлестывает злость на все его чертово окружение и на горе-мать в особенности.

Я понимаю, что она – больной человек и от нее мало, что зависит, но мне так жаль, что моему мальчику приходится нести на своих плечах такую ответственность.

– Хочешь, я поеду с тобой? Сейчас возьму билет и прилечу следом, – предлагаю на голых эмоциях.

– Нет, не беспокойся, я справлюсь, не впервой. Лучше позаботься о себе и… Да? Что? – отвлекается Богдан на чей-то голос, а после торопливо бросает. – Детка, мне пора. Поговорим, когда я вернусь, ладно? Береги себя, не заставляй меня переживать, окей?

– Ладно. Позвони, как долетишь.

– Хорошо, дролик, люблю тебя.

Он сбрасывает вызов и мое «и я тебя» тонет в тишине, в которой я сижу неизвестно сколько и сверлю одну точку на стене, парализованная беспокойством.

Как он там со всем справится, что вообще произошло и с каким настроем в этой связи вернется домой? До боя считанные дни...

Бедный мой! Еще и дядя Сэми наверняка рвет и мечет, трепет и без того натянутые нервы.

– О, ты здесь, – включив основной свет, заставляя меня зажмуриться, замирает Денис на пороге и, не зная, то ли ему уйти, то ли остаться, поспешно отводит взгляд и подходит-таки к холодильнику.

Я смотрю, как сын торопливо накладывает себе на тарелку все, что приготовила Мари, будто хочет побыстрее уйти, и ни черта не понимаю. В последние дни Денис постоянно демонстрирует отстраненность, и это не может не напрягать.

– Что-то случилось? Ты на что-то обижен? – спрашиваю, впрочем не слишком рассчитывая на откровенность.

И да, ответ вполне ожидаемый.

– Все норм, – буркнув себе под нос, все так же не глядя в мою сторону, уходит Денис с полной тарелкой в свою комнату, и мне ничего не остается, как, смирившись с очередными заскоками сына, перекусить в одиночестве, загрузившись еще больше.

Все-таки дети-подростки – та еще прелесть, никогда не знаешь, что тебя ждет.

– Да-а, зайка, тяжела наша доля: кругом одни проблемы и обиженки, – вздохнув, сетую, поглаживая живот. На нервах я слегка переела и теперь чувствовала небывалую тяжесть. На душе тоже погано, но помня о малыше, стараюсь не слишком накручивать.

Все будет хорошо! Я справлюсь! – повторяю мысленно, как мантру, пока принимаю ванну. Помогает слабо. Я все еще ни в чем не уверена, мне все еще дико страшно, но и сделать аборт…

Нет, не могу. Хочу родить ребенка от своего любимого мужчины, даже, если он все, что однажды, точнее – очень скоро, останется от нас.

С этой мыслью кручусь полночи. В итоге, не выдержав, возвращаюсь к чтению досье.

После встречи с Агриппиной Богдана не узнать, и хотела бы я сказать, что это все клевета и домыслы, однако приложенные газетные вырезки, документы, договора, справки и выписки – все подтверждает заявления очевидцев, по словам которых Агриппина Минзер – стала билетом Богдана в лучшую жизнь в целом и московскую тусовку в частности, который был очень расчетливо использован и безжалостно выкинут, когда билет стал бесполезным.

Пусть и не афишируя этого, встречались они где-то около четырех лет, в свете появляться начали на втором году отношений, на протяжении которых Богдан постоянно изменял Минзер и делал это настолько демонстративно, с размахом, что об этом судачили в определенных светских кругах, доводя и без того невротичную и зависимую Агриппину до срывов, после которых она грандиозно «извинялась» дорогими подарками и благополучно отправлялась в рехаб.

Читая обо всем этом и глядя на фотографии с разных вечеринок, где юный Богдан развлекается в окружении разных девушек, у меня глаза лезут на лоб. Я не узнаю своего мальчика, просто отказываюсь. К Минзер у меня тоже куча вопросов, на которые вскоре нахожу ответы.

Друзья и знакомые, среди которых немало известных людей подтверждают, что она была несколько одержима Богданом, тот же в свою очередь пользовался этим фактом по полной программе, обрастая полезными знакомствами и связями, которые в дальнейшем открыли ему дорогу в США.

Ни минуты не раздумывая, он сразу же переехал, несмотря на то, что примерно в это же время Агриппина попала в тяжелом состоянии в больницу. С чем конкретно неизвестно, написано только, что следующие полгода она очень сильно болела и много раз просила Богдана навестить ее, на что получала смс с пожеланиями поскорее сдохнуть и оставить его, наконец, в покое.

От распечаток этих сообщений у меня бегут мурашки по коже, а от новости, что Агриппина Минзер покончила с собой, отписав все свое имущество Богдану, и вовсе выпадаю в осадок. Но добивает то, что Богдан даже на похоронах не появился, однако от наследства не отказался и, когда сын Агриппины подал на него в суд, обвиняя в доведении до самоубийства, а также пытаясь оспорить завещание, нанял лучших адвокатов и бился до последнего, выиграв в итоге суд.

Перечитав этот триллер на несколько раз в поисках несостыковок и клеветы, я в прострации смотрю до самого рассвета на огни Лос-Анджелеса и не могу сопоставить моего заботливого, искреннего мужчину с этим, абсолютно лишенным эмпатии, рвачем. Понятно, что сухое изложение фактов никогда не передаст контекст и многое оставит за кадром, но у меня все равно не укладывается в голове, как можно было писать такие безжалостные сообщения больному человеку, не проще ли просто проигнорировать – это во-первых? А во-вторых, не приехать на похороны, а потом с остервенением биться целый год на судах за наследство женщины, которой желал поскорее сдохнуть – разве это не вершина цинизма?

В очередной раз пытаюсь срастить эти нелицеприятные факты с Богданом и не получается.

Ну, не мог он так! Не мог! А если и мог, то для этого наверняка должны были быть серьезные причины.

Да-да. Влюбленные в психопатов и маньяков дуры наверняка несут похожую чепуху, – смеюсь над собой голосом матери.

Возразить, увы, нечего, остается лишь признать, что я – та самая влюбленная дура, готовая поверить во что угодно, лишь бы оправдать своего мальчика.

И ведь действительно оправдываю: у него же был такой возраст, когда личность все еще формировалась и вполне вероятно, тогда он был ожесточенным мальчишкой, что с его детством и бэкграундом немудрено. А потом мальчишка повзрослел, изменился, пожалел и… И вот тут я спотыкаюсь о не менее жуткую мысль.

А что, если я напомнила ему эту Агриппину? Что, если он со мной из-за какой-нибудь психологической травмы или чувства вины? Может, наши отношения для него искупление, а вовсе не любовь? Что, если я – просто замена?

После бессонной ночи столь мрачные идеи более, чем находят отклик. Благо, туманное утро разрезает телефонный звонок и смещает фокус моего внимания. Вот только, когда меня просят приехать в клинику и обсудить результаты моего обследования и желательно, как можно скорее, понимаю, что с «благом» я, похоже, поторопилась.

38. Лариса

Когда мне установили срок беременности, я сразу поняла, что меня ждут какие-то проблемы, ибо симптомы появились гораздо раньше, и это не могло не тревожить. Отсутствие месячных, тошнота, слабость. Врач предварительно списал все на сильную потерю веса и стресс, и даже то, что УЗИ показало кисту яичника, его не смутило.

– Ничего страшного. Киста – довольно частое явление во время беременности. Будем наблюдать, и беременность пройдет отлично, – заверили меня.

Врачам такого уровня, а мои возможности открывают кабинеты лучших, я привыкла доверять, поэтому немного успокоилась, сменив вектор переживаний.

А теперь вот мчусь, точнее – ползу по гигантским пробкам в клинику, не зная, что и думать. Благо, после бессонной ночи мой мозг слегка подтормаживает, как и вся нервная система, иначе у меня бы начался какой-нибудь тик от неизвестности и нетерпения. Утренний трафик в Элей – это, конечно, особый вид мытарств.

Я опаздываю на восемь минут, но никто не заостряет на этом внимание, меня проводят в кабинет и оставляют с моим лечащим врачом наедине.

Первое, что замечаю – он не улыбается, как обычно, приветствуя меня и предлагая присесть. Губы поджаты, а взгляд все время убегает на листы в руках, и это начинает серьезно напрягать. Хочу сказать, чтобы не томил, но он и сам понимает, что пауза затянулась.

– Лариса, учитывая ваше положение, я не хотел беспокоить и заставлять волноваться раньше времени, поэтому не стал высказывать подозрения в прошлый раз. Однако, с учетом симптоматики и вполне вероятной возможности спутать кисту такого небольшого размера с новообразованием, я на всякий случай назначил вам анализы на онкомаркеры. С учетом беременности, конечно же, не только СА125, который вполне вероятно будет выше нормы, но и специфичный НЕ4 и, к сожалению, я вынужден, подключить к нашей с вами работе онкогинеколога и другого специалиста УЗИ, а также назначить еще обследования, чтобы точно установить диагноз…

– У меня что, рак? – хриплю не своим голосом, чувствуя, как от ужаса становится трудно дышать. Я ни черта не понимаю, но меня трясет, как припадочную. Рак всегда казался мне приговором, и сейчас именно так и ощущался.

Пусть я еще ничего не осознавала, не думала о будущем, о том, что меня ждет. Я просто чувствовала, что это конец и… Хотела бы сказать «все», но в этом случае уместнее «ничего».

– Мы пока не можем ничего утверждать, – спешит заверить меня доктор. – Однако, посоветовавшись с коллегами, я считаю, что есть риск. Поэтому для начала мы проведем МРТ, а после вместе с онкогинекологами и специалистами лучевой диагностики проведем консилиум и изучим новообразование, и тогда будет принято решение о пункции. И вот только после нее, еще раз подчеркну, только после нее мы сможем точно поставить вам диагноз. Поэтому прошу вас, сейчас отставить панику и волнение. Еще ничего не ясно и…

– Что будет с ребенком, если онкология подтвердиться? – пытаюсь взять себя в руки и отогнать мысли о худшем исходе, но в глубине души уже знаю, чувствую, что это оно… Оно изводит меня все эти месяцы и, как гиена, скаля зубы, готовится окончательно и бесповоротно сломать мне жизнь, ведь счастливая Лариса Прохода – аномалия.

– Давайте, не будем загадывать, – просит мистер Холландер. Обойдя стол, он подходит ко мне и берет мои руки в свои, говорит что-то, глядя мне в глаза, но я не слышу. В ушах стоит звон.

Наверное, это разбиваются мои мечты.

– Так что будет с ребенком, я смогу его сохранить? – вновь спрашиваю, обрывая моего врача на полуслове. Он тяжело вздыхает, а я добавляю едва слышно. – Хочу быть готовой ко всему.

– К сожалению, уже во время пункции есть огромный риск прерывания беременности. Однако, если все пройдет гладко, при подтвержденном диагнозе, вы, конечно, сможете сохранить ребенка, отложив лечение, но это потерянное время и большой риск для жизни. В онкологии все решает именно время, а рак яичника крайне агрессивен. Чем раньше начато лечение, тем больше вероятности, что мы сможем провести органосохраняющую операцию, и она пройдет успешно. Послушайте, онкология – это не приговор.

У меня вырывается истеричный смешок.

– Смотря для чего, – выдыхаю сквозь душащие меня слезы. Я пытаюсь их сдержать, кусаю остервенело губы, но это сильнее меня.

Этот ужас, этот страх, это отчаяние, накрывающее безжалостной, неотвратимой волной, они меня просто сжирают, сколько ни повторяю себе – еще есть надежда. Еще есть! Она, черт возьми, есть!

– Для всего! – горячо продолжает тем временем доктор Холландер. – Сколько женщин, вышедших победительницами из этой борьбы? Да миллионы! Более того, кто-то вновь стал матерью. Вариантов ведь куча. Если удается сохранить один яичник, то женщина естественным путем беременеет и рожает здорового малыша. Если под резекцию попали оба, но сохранены органы малого таза, то ЭКО нам в помощь. А если и того нет, то замороженные яйцеклетки и услуги суррогатной матери – не проблема.

Он еще что-то говорит, всячески подбадривает, обрисовывает варианты, приводит примеры. Я киваю болванчиком, не слыша и половины. В какой-то момент меня, будто парализует то ли шоком, то ли страхом, то ли всем сразу. И, наверное, это хорошо, хотя бы не трясет.

Следующие дни, проходя обследования, я провожу, будто в каком-то тумане. Не помню, как езжу в больницу, на работу, как разговариваю с сыном или Богданом. Все на каком-то автомате в полнейшей прострации. По ночам накатывает то надежда, то страх. Мне страшно, но я боюсь не смерти.

В конце концов, как можно бояться того, чего не осознаешь и не понимаешь?

Ну, не станет меня и что?

Боль – другое дело. Я представляю, как меня изнутри что-то жрет огромными, острыми клыками, и свернувшись калачиком, складываю похолодевшие ладони на живот, пытаясь прикрывать мою крошку, и впервые молюсь.

Вспоминаю «Отче наш», которую бабушка заставляла читать перед обедом, «Царю Небесный» и еще что-то из того, что слышала во время редких визитов в церковь, а потом просто прошу прощения за дурные мысли об аборте, о своих страхах, глупостях, злобе, обидах – обо всем.

Я не знаю, слышит ли меня кто-то, не знаю, насколько корыстно выглядит мой покаянный монолог. Мне просто очень хочется, очень надо верить, что там – Наверху есть Кто-то, и что у меня еще есть шанс что-то изменить, отмолить, вымолить, что у меня, у нас еще есть надежда. Она, черт возьми, есть!

Увы. Спустя два дня не остается ни ее, ни слез, ни слов, ни даже страха. Только приговор и абсолютное непонимание, что дальше.

39. Лариса

– Мам, ты чего тут? У тебя телефон разрывается, – протягивая мой сотовый, недоуменно смотрит Денис на меня, сидящую посреди гардеробной в ворохе вещей.

Я и сама недоуменно оглядываюсь на раскрытые чемоданы, и не помню, чего ради их вытащила. Кажется, хотела то ли сдать на благотворительность вещи, то ли сжечь.

Сама не знаю. Ничего теперь не знаю, кроме того, что мне это все уже не понадобится. Врачи наверняка сказали бы, что установка совершенно неправильная, но на другую не нахожу сил.

Сколько со мной ни говорили, не пытались вселить надежду, не расписывали планы лечения и вероятность его успеха, я все еще не могу осознать и поверить, что моя привычная жизнь вот так в одночасье рухнула, и все, что теперь имеет значение сводится к простому и вместе с тем невероятно сложному вопросу выживания.

Как существовать в этой парадигме? Я совершенно не понимаю, не принимаю и не хочу, не хочу, не хочу!

Трясу головой, прикусив задрожавшую губу, и не сразу осознаю, что от меня надо, когда Денис вновь выдергивает из транса безнадеги раздраженным:

– Мам, ты телефон будешь брать или нет?

– А… да, – спохватившись, не глядя, протягиваю руку и забираю пиликающий сотовый. Говорить с кем бы то ни было не хочу, поэтому просто отключаю. Денис вздергивает бровь.

– Ты в порядке? Что происходит? Улетаешь куда-то?

– Нет, все нормально, – выдыхаю едва слышно и смотрю на сына сквозь пелену слез.

Вот он – стимул, чтобы жить, бороться и зубами хвататься за эту жизнь, но я не могу не думать – а как же тот стимул, что пока еще у меня внутри?

Жить ради одного или рискнуть ради другого? Выбор, конечно же, очевиден для любого здравомыслящего человека, но от этого ничуть не легче. Да и здравомыслящей быть больше не хочется. Какой смысл? Вот я была всю жизнь, оглядывалась перед каждым словом и что?

А ничего. Ничего теперь не остается, как с горькой усмешкой признать банальную, избитую вдоль и поперек истину. Правда, смириться с ней не получается.

В груди клокочет отчаянное «почему?», и хоть все происходящее и есть ответ, я все равно не могу его принять, вопрошая, как заведенная: «Ну, почему, почему, почему? Почему вся моя жизнь через непосильный выбор, через невозможную боль, через потери? Почему я не могу просто быть счастливой?»

Ответ до смешного заурядный – в этом проклятом «не могу просто» вся суть. Только что теперь с ним делать? К чему его приложить, если вся жизнь утекает, будто песок сквозь пальцы, и с какой силой не жми ладонь, не удержишь. Единственное, что остается, это с разрывающим на куски сожалением и болью оглядываться назад, но опять же, что толку?

Что толку теперь отчаянно хотеть родить ребенка от любимого мужчины и биться головой от опоздавшего понимания, что все мои «но» – сплошной пшик? Куда это теперь, к чему?

Мистер Холландер и команда врачей, готовых взяться за меня, сказали бы – к борьбе.

Но, когда проигрываешь все битвы в своей жизни, сложно поверить, что на что-то еще способен.

Пока я даже не в состоянии взять себя в руки и осознать свою новую реальность. Реальность, в которой я перестаю быть женщиной, личностью, да кем угодно, кроме существа, борющегося за свое выживание. Эта мысль заполняет пустоту внутри меня гневом, хочется вдруг вскочить и крушить все вокруг, истерично крича от этой проклятой несправедливости, ставшей фундаментом моей жизни, но я даже не могу позволить себе заплакать, пока мой сын смотрит на меня.

Что я ему скажу? О таком не объявляют между делом, а сил подбирать слова нет. Я едва держусь, чтобы не сорваться и не заорать дурниной.

– Ты что, поругалась со своим… эм... мужиком? – додумывает вдруг Денис, проезжаясь по моим натянутым нервам щекоткой. Тень улыбки трещиной разрезает мое лицо. Почти искренняя, немного ироничная, ибо предположение сына звучит забавно и в свете всего происходящего, как мечта.

– Нет, сынок, все нормально.

Денис, смутившись, слегка краснеет и отводит взгляд.

– Ладно. Тогда это… я пойду, прогуляюсь с пацанами.

Киваю, сглатывая острый ком и смотрю сыну вслед, а потом на настенные часы. Каждая секунда, бегущей стрелкой вспарывает истрепанные, как старые нитки, нервы. Оставаться наедине с собой и с тем, что сидит во мне, страшно. Мысли, скалящиеся, жалящие ядом безысходности, отрывают, будто по куску, оставляя кровоточащие раны и пульсирующую нестерпимой болью неопределенность.

«Вам сейчас нужна поддержка близких людей» – вспоминаю напутствие онкопсихолога. И не могу сдержать надломленный смешок. Луна, заглядывающая в окно лимонной долькой, расплывается перед глазами.

Мои близкие люди… Точнее – человек.

Ему давно нужно позвонить, чтобы не волновался и, по правде говоря, мне самой очень хочется. Просто услышать его голос и хотя бы на мгновение представить, что все, как прежде, и секундная стрелка просто тикает, а не отсчитывает, сколько мне осталось.

Конечно, сообщать что-либо по телефону я не стану, да и время не то, но поговорить все-таки надо.

– Какого черта ты отключила телефон? – первое, что слышу, стоит набрать Богдана. – Ты, Лар, специально что ли? Я ведь просил не выносить мне мозг! Так сложно быть на связи? В чем проблема написать «занята»?

Что ж, лихо и бодряще, но крыть мне нечем, а объясняться нет сил. Каждый упрек по каплям дожал из меня остатки жизни, поэтому на одной воле хриплю:

– Прости, я… спала.

Богдан с шумом втягивает воздух, на несколько секунд повисает напряженная тишина, а потом он сокрушенно выдыхает:

– Нет, это ты прости, я тут просто сатанею.

– Ничего, милый, я понимаю. Как бабушка?

– Лучше, но и близко не хорошо. Она, конечно, рвется в бой, делает вид, что в норме, но в ее возрасте даже микроинфаркт серьезно сказывается. Я бы уже улетел домой, но не могу, пока она так слаба. Сиделка вроде ничего, но оставить бабушку полностью на попечение чужого человека, сама понимаешь…

– Да, конечно. Передавай ей привет, пусть поскорее выздоравливает. Все будет хорошо, она у тебя боец.

– Спасибо. Ты сама как? Соблюдала режим? Я сегодня не смог позвонить утром, проклятый джетлаг сбил все к чертям. Не могу тут ни спать, ни тренироваться нормально, просто какой-то пиздец, – устало признается он, отчего у меня в груди начинает свербеть. Зная, насколько он еще преуменьшил происходящее, даже боюсь представить, в каком он состоянии.

– Дядя Сэми рвет и мечет? – не столько спрашиваю, сколько заполняю паузу, чтобы не отвечать на вопросы о себе и не выдумывать ложь. Сейчас только меня до кучи не хватает. После боя поговорим, хотя я себе слабо, пока представляю этот диалог.

– Не то слово, припадки каждый час, – хмыкает Богдан невесело.

– Даже не знаю, чем тебе помочь, милый.

– Ты уже помогаешь. Без тебя я бы с ума тут сошел.

– Как мама?

– Да никак. Как овощ после препаратов.

– Мне так жаль…

– А мне нет, – признается он на эмоциях. – Знаешь, может, это ужасно звучит, но, когда она в психушке, мне спокойнее. Каждая ее ремиссия, как бомба замедленного действия – никогда не знаешь, в какой момент переклинит и на ком. И самое поганое – это тупо бег по кругу, из которого выход только один. Ей не становится лучше и не станет, наоборот – с каждым разом лишь хуже и хуже. Из-за препаратов она все меньше похожа на себя. Иногда глядя на нее, я понимаю, что в ней давно уже нет ничего от моей матери и, как бы это ни прозвучало, но я буквально давлю в себе желание, чтобы все, наконец, закончилось. Знаю, я – хуевый сын, но тащить ответственность за человека, любить лишь воспоминания о нем, не сожранном болезнью – это… Я устал. Ты не представляешь, как я устал, дроля…

Он замолкает, а вместе с ним замолкает мое загнанное от душащего меня отчаяния сердце, разбившееся на ошметки об острые ребра и понимание, что для меня значит это искреннее, полное бессилия «устал».

Смахнув текущие дорожками слезы, утешаю моего любимого мальчика, отдавая последние силы, чтобы только он не почувствовал в моем голосе ни единой горькой ноты и не догадался, какой ценой дается мне каждое слово.

Слово, которое я никогда не скажу.

В это мгновение вдруг понимаю самоубийц. Когда боль становится такой невыносимой, что не умещается в теле, ей ничего не остается, как стекать кровавой водой по акриловой стенке.