Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

19. Лариса

– Ты что, сдурел? – всхлипнув, поднимаю на него ошарашенный взгляд, не зная, как еще выразить свой шок, на что Богдан расплывается в по-мальчишечьи самодовольной ухмылке.

– Пожалуйста, детка, все для тебя, – подмигнув, стирает он большим пальцем текущие по моим щекам слезы. А я, не зная, что вообще в таких случаях говорят, притягиваю его к себе и обнимаю так крепко, что мышцы сводит, не в силах выразить всю ту любовь, благодарность и счастье, что переполняют меня в это мгновение. Если бы можно было влюбиться еще сильнее, я бы влюбилась. Но без того по уши, по самое не хочу.

– Спасибо, милый, спасибо! Ты просто… Ты с ума сошел! Это же дорого! Зачем? Я бы и трусам была рада, – тараторю, улыбаясь сквозь слезы и, покрывая его лицо поцелуями.

– Будут тебе трусы, дроля, не переживай, – насмешничает он, за что получает очередной тычок и мой немного истеричный смех.

– Дурак. Я же не про то. Не надо было так тратиться.

– А ты мои деньги не считай, – отрезает он. – Выйдешь за меня замуж, тогда и будешь диктовать свой домострой, а пока порадовалась, поблагодарила и настроилась хорошенько повеселиться. Окей?

– С козырей зашел, – одобрительно посмеиваясь, смотрю ему в глаза, умирая от нежности.

– А ты впечатлилась что ли? – прячет он явное смущение под маской грубоватого сарказма.

– Ну, залезть мужику в кошелек всегда заманчиво, – не могу не сыронизировать.

– Это типа «да»?

– Нет, милый. Цветы, кольцо и на колено, и тогда я, может быть, подумаю.

– Стерва, – смеется Богдан. Я развожу руками, мол, какая есть, какую полюбил, и от этой мысли так хорошо становится, хоть снова плачь, но я и так уже, наверное, как пугало огородное, хотя под горящим, алчущим взглядом моего мальчика чувствую себя самой красивой на этом свете. Чудеса.

Они не заканчиваются до самого рассвета. При содействии дяди Сэми нам открывают ночью бутик «Агент Провокатор», где Богдан ласкает меня, облаченную во все эти веревочки и кружева, до состояния помешательства, а после берет в примерочной в четвертый раз.

Продавец, конечно, стоит нам выйти в зал, поглядывает очень многозначительно, но хорошие чаевые, как показывает практика, примеряют с любыми непотребствами.

В соседнем магазине мы покупаем по кепке и толстовке, чтобы Богдана случайно не узнали, и отмечаем наш шоппинг кока-колой и бургерами с картошкой. После стольких лет вегетарианства попробовать снова мясо было сродни святотатству, но какой же кайф. Правда, Богдан, поняв, что я сегодня вообще без тормозов, быстро его обломал, не разрешив мне съесть больше трети. Аргументы звучали так – организм отвык, и надо проконсультироваться с врачом.

Я вновь подивилась, каким он может быть «душнилой» словами моего сына, когда дело касается заботы обо мне, но переспорить его не смогла. Пришлось есть булочку, картошку с овощами и ждать очередной привет от взбесившегося желудка, которого, как ни удивительно, не последовало. Видимо, эндорфины делали свое дело, а может, малыш, поняв, что мама, наконец, рядом с папой, решил позволить нам хорошо провести время.

Знаю, мысли на грани фола, но рядом с Богданом, до смешного наивно хотелось верить в сказку.

Позже мы поехали в какой-то жуткий клуб в подвале, где пропускали явно лишь особых гостей. Богдан заверил, что здесь только «свои», и нас никто не сфотографирует и не потревожит.

Ха! Как будто мне, сбежавшей из дома, занимавшейся сексом на глазах у всего Хантингтон-Бич, наевшейся всякой дряни и облачившейся в кепку, футболку и толстовку, едва прикрывающую задницу, было до этого дело.

Нет, я надела свои «лабутены» и пошла жить эту жизнь. Рядом с моим мальчиком это получалось легко. Я смотрела ему в глаза, и забывала обо всем мире. Мы танцевали, целовались, как в последний раз, ласкались и сводили друг друга с ума, что, конечно, не могло не закончиться где-то в кабинке туалета.

Я стояла на коленях и сосала, как одержимая, Богдан, собрав в пригоршню мои волосы, задавал темп. Дышалось с трудом, горло саднило, но я слушала прерывистое дыхание, тихие, хриплые стоны, чувствовала вкус моего мужчины на языке и получала не меньшее наслаждение от того, как ему хорошо со мной. Когда он кончил мне на лицо, я медленно собрала все пальцами и слизала, глядя в совершенно пьяные от кайфа и возбуждения глаза, чувствуя ту самую головокружительную власть женщины над мужчиной.

Понимая, как никогда, что Кэрри Брэдшоу была права, говоря: «хоть ты и на коленях, но в твоих руках все главные рычаги». Истинно так. Мне даже разрешили порулить до пляжа.

Мы встретили рассвет тихими разговорами. Договорились, что слетаем на мой – господи, до сих пор не верится, – остров на неделе, и что в отношениях будем двигаться постепенно, без огласки, пока я не проконсультируюсь с психологом Дениса, как подготовить его к тому, что встречаюсь с его кумиром и вообще парнем младше меня. Богдан не возражал. Правда, мы поспорили насчет их тренировок. Я не уверена, что это хорошая идея, но настоять на своем мне, как ни странно, не удалось. А может, и не хотелось.

Мне вообще ничего не хотелось кроме, как сидеть на песке в объятиях моего мальчика и дремать в лучах поднимающегося над горизонтом солнца, превращающего океан в персиковый сок.

– Поехали ко мне, отоспимся, я приготовлю тебе завтрак, поваляемся в ванной, а потом с новыми силами поедешь в свой гадюшник, – соблазняет меня Богдан тихим, убаюкивающим голосом.

И боже, как же мне хочется согласиться! Но зная мою мать, лучше не испытывать ее терпение, я и так перешла черту. Урегулировать конфликт без жертв и потерь теперь будет не просто сложно, а невозможно. И жертвы тут будут явно мои.

– Не могу. Очень хочу, но, правда, надо поговорить с матерью, пока она не подняла на уши весь дом, – вздыхаю тяжело и, поежившись, нехотя отстраняюсь.

– Хочешь, я поеду с тобой? – предлагает Богдан, вызывая у меня волну нежности и благодарности за эту готовность поддержать меня в любой момент.

– Нет, милый, – улыбнувшись, касаюсь ладонью его щеки и поцеловав, с тяжелым вздохом резюмирую. – Я сама должна решить этот вопрос.

– Выстави ее за дверь. Я нажму на нужные кнопки, ей запретят въезд в страну – вот и весь вопрос.

А что так можно было? – хочется посмеяться, но в том и соль – можно было и давно, только у меня кишка тонка: то страх, то совесть не дают.

– Не могу так, буду чувствовать себя виноватой, – признаюсь, качая головой. Богдан цокает, но не настаивает.

– Ладно, надо возвращаться, хочу еще с дочерью провести время, она сегодня улетает обратно в Нью-Йорк.

– Мой пламенный ей, – усмехнувшись, иронизирует Богдан и, помогая мне встать, огорошивает. – Она у тебя, конечно, та еще штучка.

– В смысле?

– Прет танком: либо сдавайся, либо сдохни, – поясняет он, открывая передо мной пассажирскую дверь.

Что ж, я, конечно, не сомневалась, что она пыталась его окрутить, но убедиться – мало приятного. Однако…

– Ну, в нашем мире по-другому никак. К тому же Оля немного избалована: привыкла получать то, что хочет, быть на первых местах, всегда правой.

– Я заметил. Забавно будет посмотреть на ее реакцию, когда она узнает о нас с тобой.

– Что это значит?

– Ну, мне было заявлено, что ты мне не обломишься ни при каких раскладах, – веселиться он, заводя двигатель, а я выпадаю в осадок, пытаясь понять, что за разговоры они вели.

– То есть? – хриплю не своим голосом. Богдан тут же замечает мое состояние и вновь цокает.

– Да не кипишуй, ничего твоя принцесса не узнала, кроме того, что я считаю ее мамочку горячей.

– Еще лучше! – покраснев, роняю голову в ладони, представив, как он мог это сказать, и что подумала Олька. Надеюсь, мне не придется еще и с ней объясняться. Хотелось бы хоть как-то подготовить почву к новости о наших отношениях.

Честно говоря, меня даже не столько пугает реакция сына, как дочери. Пусть она уже взрослая девушка, но по-прежнему категорична, как ребенок, а мне так не хочется, чтобы она отдалилась, но и отказываться от собственного пусть даже мимолетного счастья ради спокойствия ее эгоистичного в большей степени мирка, я больше не в силах.

Как я вообще могла столько времени от него отказываться? – пытаюсь понять, пока мы жадно целуемся в нескольких метрах от моего дома, цепляясь чуть ли не зубами за эти убегающие, словно песок сквозь пальцы, последние минуты.

– Иди, иначе я-таки возьму тебя на той лужайке на глазах у мамочки, – шепчет Богдан, вызывая у меня смешок и тяжелый вздох.

– Спасибо за эту ночь, – коснувшись кончиками пальцев его красивого лица, шепчу напоследок, – и за то, что ты не позволил мне утонуть в моих страхах. Ты ужасный манипулятор, знаешь? Но… Спасибо, что борешься за нас двоих. За меня никто никогда в этой жизни не боролся. Я сама за себя не боролась никогда, а теперь… теперь мне хочется. Очень хочется.

– Ты умница, – улыбнувшись, целует меня Богдан в кончик носа. – Ничего не бойся. Все будет хорошо. Я переверну этот чертов мир ради тебя, если понадобится.

– Не надо. Целоваться будет неудобно, – шучу, чтобы не разреветься в очередной раз, как дура.

Проходит еще минут десять прежде, чем мы, наконец, прощаемся. В дом вхожу, приготовившись к войне, и она обрушивается мне на голову прямо с порога.

– Нашлялась, – выйдя из гостиной, окидывает меня мать презрительным взглядом, морща свой маленький нос от отвращения. – Господи, взрослая женщина! Мать! А ведешь себя, как последняя шалава. Тьфу! Иди, мойся после своего кобеля, чтоб дети не видели эту срамоту.

20. Лариса

Я не знаю, как у нее это получается. Как она с такой филигранностью подбирает слова, прицельно попадающие, куда надо? Минуту назад мне казалось, я готова, я выдержу, а теперь с трудом держусь прямо, чтобы не склонить стыдливо головы.

Малодушно хочется послушаться и сбежать в душ – дать себе хотя бы несколько минут передышки. Возможно, смой я запах прошедшей ночи, было бы не столь неловко и получилось расправить плечи.

Однако, если сейчас уступлю хоть на шаг, на миллиметр, мать задавит меня, просто-напросто проедется, будто катком по асфальту. Поэтому, стиснув зубы, вздергиваю подбородок и упрямо смотрю в искривленное злостью лицо.

– Прекрати так со мной разговаривать, мне не двадцать лет.

– Вот именно! А ведешь себя, как малолетняя идиотка. Что это вообще было? Ты в своем уме? Бросила гостей, мы не знали, что людям говорить, все были в таком недоумении, что…

– Мне плевать! – обрываю очередной поток упреков, призванный всколыхнуть во мне все то дерьмо, что она годами упорно взращивала. И да, оно тут как тут. В голове так и крутятся все эти чертовы «неудобно как-то», «так не делают», «что люди скажут».

– Конечно, тебе плевать, – продолжает Людмила Федоровна давить, зная, что нельзя позволить мне сорваться с крючка вины. – Это ведь не тебе пришлось что-то выдумывать, чтобы объяснить твое отсутствие людям, которых ты сама, между прочим, пригласила. А ведь так всегда: наделаешь дел, а мама – разгребай, решай твои проблемы.

– И какие же мои проблемы ты решила, скажи на милость? – скривившись, интересуюсь едко, потому что, ей богу, это смешно.

– А что, ты уже забыла, как приползла ко мне в слезах, когда залетела? «Мама, что мне делать, он на мне не женится»? – как всегда, использует она мою искренность против меня же, и конечно же, вырывая слова из контекста, причем истеричного, в котором была всего лишь паника юной девочки, впервые столкнувшейся со взрослыми проблемами.

– Мне было восемнадцать лет!

– А сейчас тебе сорок! И ты снова на те же грабли. Думаешь, и этого кобеля удержать ребенком?

– Что? Что ты несешь? – нахмурившись, пытаюсь понять, как она догадалась насчет возможной беременности, но от резко-подскочившего пульса и тошноты, ничего на ум не приходит. Меня охватывает паника и ужас.

– Ой, посмотрите на нее, святая простота! – гримасничает мать и тут же выплевывает. – Ты этот спектакль своему сопляку будешь отыгрывать, а я тебя, как свои пять пальцев знаю. Думаешь, я ничего не вижу и не замечаю?

– Ты лазила в моих вещах! – осеняет меня, ибо какой бы у матери не был нюх на тайны, она все равно не могла бы с такой сучьей уверенностью, что-либо утверждать, не найдя у меня в комнате тестов на беременность. Видимо, сопоставив их с моим внешним видом, питанием и отказом от алкоголя, и пришла к своим сраным выводам.

– Конечно, лазила, – даже не пытается она сохранить видимость приличий, поражая меня до глубины души. – Надеялась, что ты не настолько идиотка, чтобы залететь от какого-то смазливого сопляка, но нет…

– Ты чокнутая, – вырывается у меня с неверящим смешком. Не то, чтобы она раньше такое не проворачивала, но проверять вещи ребенка в семнадцать и в сорок – это за гранью нормального. – Совершенно, мать твою, чокнутая!

– А ты нормальная у нас, да? На что ты надеешься?

– На то, что ты соберешь свои манатки и уберешься отсюда первым же рейсом. С меня хватит! Это дурдом какой-то! – выплевываю, даже не осознавая, что. Какой-то крик души.

– Да, конечно, – фыркает мать, как ни в чем не бывало, – чтобы тебя-дуру облапошили, и ты осталась с голой жопой?! Нет, дорогуша, не выйдет, хотя я вижу, этот сопляк тебе здорово мозги промыл.

– Боже, прекрати нести бред! Ты вообще о нем ничего не знаешь!

– А мне и не надо! – повышает она голос. – Какой нормальный, молодой мужик станет крутить шашни с взрослой бабой?! Не задумывалась, зачем ему разведенка с прицепом, когда вокруг столько молодых девок?

Что ж, браво! Как всегда, четко по моим страхам и сомнениям, но в этот раз я не сдамся. Просто из принципа не сдамся.

– Задумывалась! Если ты не в курсе, из всего бывают исключения.

– Ну да, – расползается на тонких губах ядовитая усмешка. – С таким-то счетом в банке чего бы и исключению не быть. Этот прохвост наверняка уже и замуж позвал? Ребенка-то вон, как оперативно заделал тебе – дуре, чтобы наверняка не соскочила.

– Замолчи! Ты такая… – я не нахожу слов, просто кривлюсь от отвращения и желания убраться от нее подальше, чтобы не отравляла своим ядом все то прекрасное, что у нас произошло с Богданом. – Знаешь, тебя даже жаль.

– Это тебя жаль. Столько лет, а ума ни грамма, сплошная розовая вата. Стоило только на тебя внимание обратить первому-встречному, и ты уже поплыла. Что, серьезно в любовь веришь? Еще и рожать от него, поди, собираешься?

Она издевательски ухмыляется, всем своим видом показывая, что я для нее – открытая книга. Жалкая такая книга, потрепанная, никому не нужная.

– Не твое дело, ясно! – тоже повышаю голос, отгоняя от себя упаднические мысли. – Еще раз повторяю, собирайся и проваливай, видеть тебя больше не могу!

– Да что ты?! Видеть она не может. Смотрите-ка, смелая стала. Долгов-то в курсе, что мать его сына таскается, бог знает с кем?

Сказать, что я в шоке от этого выпада – не сказать ничего.

– Ты что, совсем рехнулась? – кричу не своим голосом. Давить на меня Долговым и его чертовым мнением – это за гранью вообще всего.

– А что такое? – язвит мамочка с довольной улыбкой, будто нащупала ту самую красную кнопку. – Думаю, ему будет очень интересно узнать, что вокруг его денег и сына вьется какой-то стервец, который наверняка спит и видит, как оттяпать себе лакомый кусочек.

– Он не стервец, а известный спортсмен, ясно тебе! – не в силах больше сдерживать свой гнев и негодование, рычу дикой кошкой.

– Да, но таких денег, как у тебя, у него все равно нет.

– Я даже не собираюсь с тобой спорить. Ты, черт возьми, невменяема, раз решила стращать меня Долговым. Как тебе вообще такое в голову приходит? Ты хоть перед чем-нибудь готова остановиться? Есть у тебя хоть что-то святое? – чеканю, едва сдерживая нервную дрожь. Меня трясет от этой циничности, беспринципности и готовности на все, ради своих проклятых целей.

– Мое святое – это, чтобы мои дети жили достойно и по уму! – рапортует она чуть ли не по слогам свою лицемерную правду. – И ты живешь! И будешь жить, пока твоя мать держит руку на пульсе!

Боже-божечки! – лезут мои глаза на лоб от такого апломба и самомнения.

– Нет, я больше не хочу это слушать. Не хочу это понимать! И принимать! – качаю головой в полнейшем оцепенении и шоке, ибо смотрю на эту абсолютно чужую мне женщину, и понимаю, что она ведь в самом деле верит в то, что говорит и ни о чем не жалеет, уверенная, что сорок лет гнобила своих детей во имя их блага. И так от этого становится не по себе, так страшно и горько. Ведь все равно надеешься до самого конца, что однажды человек, обидевший тебя, раскается, пожалеет. А тут еще и медаль на грудь себе навесил.

– А что ты хочешь? – продолжает мать уничтожать мою только-только обретенную надежду и уверенность. – Играть в любовь и верить в сказки? Ну, поиграешь лет пять, а дальше что? Снова начнешь свою сказку у шалав вылавливать? На кой ты будешь ему через пять лет?

– Это уже не твоя забота, – шепчу, пытаясь сглотнуть душащий меня ком.

Что-что, а свое дело Людмила Федоровна знает туго. Все мои болевые точки, слабые места в обороне для нее не секрет, и она хлещет по ним, абсолютно не щадя сил, и уж тем более, меня.

– Господи, неужели нельзя найти мужчину по возрасту, порядочного, воспитанного, без павлиньего хвоста и наглой рожи?! – будто не слыша меня, сокрушается она.

– Тот же вопрос: неужели нельзя просто порадоваться, наконец, за своих детей. Спросить, как у них дела? Что они чувствуют, о чем переживают, чего боятся? Как им вообще живется? Да просто, черт возьми, неужели ты не можешь порадоваться тому, как живешь, чем живешь, какие имеешь возможности в этом мире… – с горечью пытаюсь достучаться до нее в последний раз, но проще, наверное, оживить камень, чем нащупать хоть какую-то струну в душе этой женщины.

– Если бы я, как блаженная дура, радовалась всему, я бы этих возможностей не имела! – снова преподносит она свое уродство, как благо и жертву. Поразительный человек, ей богу. Так договариваться с собственной совестью – это надо уметь.

– Нет, – не позволяю ей преисполнится очередной уверенностью, что она все сделала правильно. – Ты имеешь эти возможности только потому, что я такой человек.

Терпеливый, воспитанный, уважающий и любящий свою семью. Только поэтому ты все это имеешь! Но, знаешь, я устала натыкаться на собственную порядочность, как на острые колья. Вы все пользуйтесь этим и…

– Идиотами и положено пользоваться! – заявляет она со всей наглостью, пытаясь уколоть меня еще больше. Но, если из раза в раз раздражать клетку, она перестает быть чувствительна к раздражителю – типичная физиология. Моей образованной мамочке следовало бы об этом помнить.

– Прекрасно, – растягиваю дрожащие губы в наигранной улыбке. – Только вот придется поискать других идиотов, лавочка прикрывается.

– Ох, ну, вы посмотрите, какие мы гордые…

– Что у вас тут происходит? – словно гром среди ясного неба раздается со стороны лестницы голос дочери.

Мы мгновенно оборачиваемся к ней, и у меня внутри все холодеет, когда мать ехидно тянет, поглядывая на меня с мерзкой ухмылкой:

– А это ты у своей матери спроси. Пусть она расскажет, где всю ночь шлялась.

21. Лариса

– Замолчи! – шиплю не своим голосом, выдавая с головой охвативший меня ужас.

– О, а что это вдруг? Мы уже не такие дерзкие и смелые, да? – тянет мать издевательски, прекрасно зная, что меньше всего я хочу посвящать детей в свою личную жизнь. По крайней мере, таким образом.

– Да вы чего? – переводя взгляд с меня на бабушку, недоуменно спрашивает Олька, сходя с лестницы.

– Оля, иди, пожалуйста, к себе, – прошу дрожащим голосом, глядя в загоревшиеся победным блеском змеиные глазищи. Мать, наконец, нащупав рычаг, явно собирается давить, давить, давить, пока не превратит в труху. Плевать ей на все, она ведь заботится о благе своих детей, а внуки… А что внуки? Пусть знают и мотают на ус.

– Нет-нет, пусть она останется и послушает. Чего это ты ее отправляешь? – будто в подтверждение продолжает мамочка ехидничать, смакуя мое волнение и нервозность.

– Не смей вплетать моих детей в свои инсинуации! – чеканю, готовая заткнуть ей рот собственными руками.

– Это не инсинуации, а правда! И ты стыдишься ее, потому что прекрасно все сама понимаешь!

– Да о чем вы, черт возьми? – взрывается Оля, но нам с матерью не до ее возмущений, у нас своя битва.

– Убирайся из моего дома, иначе я вызову охрану! – тихо, но непреклонно, по слогам, ибо никто не смеет угрожать спокойствию моих детей.

– Видала, полюбуйся на свою мать, – кривит губы эта, прости господи, сука в ядовитой усмешке, подключая в свой спектакль Ольку. – Променяла семью на член!

– Только, если тебя, и то с доплатой придется, – поправляю не менее ядовито, прекрасно зная, что топлю себя в игре «бедная и несчастная мать против неблагодарной дочери», но я просто не в силах ее больше терпеть.

– Мам, ты совсем? – тем временем осуждающе таращиться на меня Оля, будто я на ее глазах с катушек слетела. Может и так, но мне уже все равно. Я просто хочу, чтобы этой женщины не было ни в моем доме, ни в моей жизни.

– Оля, не лезь, пожалуйста! – прошу устало, у меня нет сил воевать еще и с дочерью. – Иди к себе, мы сами разберемся.

– Да что вы…

– Вот так, внученька! Слыхала, вот она, в этом вся твоя мать! За мужика разорвать готова. Как за папашу твоего зубами держалась, так и в нового вцепилась намертво.

– Все! Я вызываю охрану! – развернувшись, спешу к телефону, едва сохраняя равновесие.

Меня штормит и колотит от нервов, перед глазами мушки, тошнота обжигает глотку, но я держусь из последних сил.

Чуть-чуть, осталось совсем чуть-чуть! – бормочу себе под нос, чтобы не слышать несущихся мне вслед причитаний и криков о том, что я – свинья неблагодарная и еще куча всего того, что не пойми, каким образом используют родители во всем мире, словно существует на Земле переведенное на сотни языков пособие «Как эффективно унизить собственного ребенка».

Не помню, как и что я говорила охране, меня трясло, как припадочную, а сознание, будто уплывало. Я стояла у лестницы, смотрела, как мать заливается слезами, хватается за сердце, разыгрывая из себя жертву и ничего не чувствовала, только слезы текли по щекам неудержимым потоком, пока брат что-то кричал мне, а дочь с невесткой и племянницами суетились вокруг моей мамочки, решившей не нытьем, так катаньем добиться своего.

– Давай, давай, гони мать! Мать ведь плохая, зла же тебе только желает! Чего же ты тогда покраснела вся! Чего даже не смотришь? – истерит она на публику. – Ой, господи, что же это делается! Вот, Олюшка, мать твоя в могилу меня загонит! Ты хоть поговори с ней, раз меня она не слушает, а то ведь…

– Заткнись, пока я сама тебя не заткнула! – обрываю ее вой, прекрасно зная, чего она добивается, выплясывая на моих нервах.

– Мама!

– А что такое? Чего же ты боишься?

– Лара, следи за языком! – обрушивается на меня со всех сторон. К счастью, приезжает охрана и полиция, иначе я бы не выдержала и на скорой в итоге увезли бы не мою мамочку, решившую идти в своем спектакле до победного конца и разыгравшую приступ, а меня, потому что такого давления, осуждения и неприязни от своей семьи мне еще никогда не приходилось испытывать.

Брат обещает не простить, если с матерью что-то случится, будто не знает, как она умеет приставляться. Невестка, даже не взглянув в мою сторону, идёт собирать чемоданы и девочек, дочь, ничего не говоря, на панике уезжает вслед за скорой.

Когда дверь за семьей брата захлопывается, я медленно стекаю на пол, перед глазами темнеет и я едва могу дышать.

Не знаю, сколько я так сижу, но, благодаря тянущему по полу холоду вскоре становится чуть легче.

Кое-как собравшись с силами, удаётся подняться к себе в комнату, принять душ и немного выдохнуть.

Сын, к счастью, все ещё спит. Правда, его распухшее, лиловое лицо меня пугает. Нужно будет все-таки показать его врачу. Не то, чтобы я не доверяла Богдану, просто у него вполне может быть профдеформация и то, что для него – норма, в мире людей, несвязанных с боксом, серьёзная травма.

С этой мыслью тихонько выхожу из комнаты Дениса, чтобы позвонить нашему семейному врачу, но у лестницы сталкиваюсь со взъерошенной Олькой.

У меня моментально внутренности стягивает в раскалённый жгут.

Что она знает? А главное, что чувствует?

Пытаюсь определить по лицу, но Олька выглядит слишком уставшей, чтобы что-то понять. Под синими глазками залегли тени, лицо приобрело бледность, отчего веснушки стали ещё ярче.

– Ну, что, как она там? – тяжело вздохнув, интересуюсь нехотя, чтоб хоть как-то начать разговор.

– Съездила бы и узнала, твоя мать все-таки! – бросают мне холодное, от которого я мысленно присвистываю. О, как!

Что ж, наверное, это было ожидаемо, но надеяться на лучшее все же хотелось, учитывая, что мы ни раз с Олей обсуждали поведение моей матери.

Впрочем, мне ли не знать, как Людмила Федоровна умеет накрутить, настроить, тем более что есть чем.

– Оль, давай, ты не будешь читать мне нотации. Твоей бабушки хватило за глаза. Не мне тебе рассказывать, что она за человек, чтобы…

– А в чем она не права? – прилетает мне без переходов. – Думаешь, я ничего не поняла?

Олька морщится, всем своим видом показывая отношение к открывшейся правде, а у меня все внутри съеживается.

– И что же ты поняла? – выдыхаю севшим от волнения голосом.

– Я даже не хочу это озвучивать. Ты врала нам. Выдумывала, черт знает, что. А оказывается, у тебя отношения с парнем, годящимся тебе чуть ли не в сыновья!

Я краснею, хочу извиниться за свой обман, объяснить, но следующая фраза напрочь убивает все желание.

– Это, блин, прикол что ли такой семейный? Ну, ладно папа…

Что?

– «Ладно папа»? Серьезно? – обалдев от этой махровой несправедливости, чувствую нарастающее негодование.

Сколько помню, отцу прощалось все, а на меня спускали всех собак за каждую мелочь. И от этого всегда было невыносимо обидно, но теперь… Теперь меня разрывает гнев.

– А с каких пор мы стали такими понимающими и принимающими? Почему вдруг папе можно, а, если мама, то конец света?

– Как раз, потому что ты – мать! – припечатывает Олька, вызывая у меня желание истерически расхохотаться. Шикарно, потрясающий аргумент.

– А ты – дочь, – пожав плечами, зеркалю я. – Разве ты не должна порадоваться счастью матери? За отца у тебя вон как бодро получается.

– Какое счастье, мама, очнись, ради Бога?! Я не знаю, о чем ты думаешь, но если это способ отомстить отцу…

– Боже, что за бред?! Мне нет никакого дела до твоего отца.

– Да тебе, похоже, вообще ни до кого нет дела, кроме себя.

– Ну, также, как и вам всем, – развожу руками с улыбкой, ловя вдруг какое-то удивительное спокойствие от понимания, что не хочу и не буду потворствовать этому детскому максимализму.

– Только мы своими действиями не ставим под удар всю семью, – язвит Оля в ответ и приводит беспроигрышные аргументы, будто я совсем отсталая идиотка. – Ты хоть понимаешь, чем грозит роман с медийным человеком? Тебя будут обсуждать, оценивать, сравнивать. Ты в курсе, с какими девушками Красавин встречался до тебя? Певицы, модели, актрисы. Как ты впишешься в этот ряд? Ты же…

– Что? – обрываю до того, как услышу что-то, что непременно ранит меня ещё сильнее.

– Думаю, ты и сама все прекрасно понимаешь, – выплевывает дочь и тут же отводит взгляд. Я невесело хмыкаю.

Знаю. Конечно, знаю, что не вписываюсь. Но я больше не хочу изводить себя этим, стыдиться, бояться и ревновать. Богдан выбрал меня среди всех женщин, и я больше не позволю себе сомневаться в его чувствах, в себе самой.

– Тебя так задело, что он тебе отказал? Или что? – решаю кольнуть в ответ, чтобы дочь прочувствовала, как оно.

И да, чувствует. Краснеет на глазах и тут же шипит кошкой.

– Не неси бред! Мне плевать! Я просто не хочу быть темой номер один в университете, выслушивая сальные шуточки про то, что мою мать… трахает почти мой ровесник. Это мерзко! – тараторит она, злясь и краснея с каждым словом все сильнее и сильнее. Мне тоже ужасно не по себе, особенно, когда она бьет по самому уязвимому. – Ты вообще о Денисе подумала? Каково будет ему? Или настолько преисполнилась, что на тебя запал крутой спортсмен и отъехала на радостях от реальности?

– Тон смени! Ты разговариваешь с матерью, а не с подругой! – обрываю ее вышедшую из-под контроля злость. И хотя я понимаю, что это просто эмоции, все равно больно, все равно несправедливо. И честно говоря, я так от этого устала. Устала, что каждый считает себя в праве ткнуть меня носом во все, что посчитает нужным.

Нет, хватит! Причём во всех смыслах. Моя семья в самом деле настолько обнаглела, что не видит элементарных берегов. Думаю, пришла пора их обозначить, как бы не было тяжело это делать по отношению к дочери. Но я больше не могу, а главное – не хочу задвигать свои желания и жизнь на второй план ради людей, которые этого все равно не ценят и принимают, как должное.

– Не знаю, что там тебе мерзко, – преодолевая внутреннее смятение и барьер, чеканю решительно, – но я не обязана быть для тебя удобной, чтобы ты вписывалась в узколобое понимание вещей своих сверстников. Если твоя спокойная жизнь зависит от того, что о тебе скажут и подумают, то у меня для тебя плохие новости – ты проживешь ее также, как прожила я. Хочешь так, продолжай в том же духе. Но поверь мне, когда очнёшься, поймёшь, сколько лет своей жизни потеряла. И я больше не хочу терять, Оля, я хочу просто жить и быть счастливой. Я достаточно отдала и отдаю тебе, и твоему брату, чтобы ты меня в чем-либо упрекала.

– Я это не приму! – упрямо цедит она, глядя мне в глаза, ставя явный ультиматум.